Взмах крыльев*

Яромир лишился матери слишком рано, чтобы осознать потерю. Убитый горем отец так дрожал над младшим сыном, что даже кормилиц нанимал лично, не доверяя ответственное дело дворецкому и главной горничной. В итоге няньки у мальчика были мягкими и покладистыми, а гувернеры терпеливыми и доброжелательными. С теми из них, кто ещё не умер от старости, царевич вел трогательную переписку, отправлял, не прицениваясь дорогие букеты и самый качественный табак, игрушки внучатам и трогательные записки с так и не исчезнувшими окончательно орфографическими ошибками. Он не только никогда не был порот или просто наказан, а даже и не слыхал о чем-то подобном лет до двенадцати. Получивши первую пощечину при попытке чмокнуть в губы какую-то семиюродную кузину, чопорную веснушчатую девицу шестнадцати лет, Яромир был несказанно удивлен. Разве можно наказывать за дружбу или любовь? Он поговорил об этом сперва со старшим братом, потом с отцом. Получил, как ему тогда показалось, исчерпывающие объяснения. Обещал больше девушек без разрешения не целовать, и сперва налег было на хорошие манеры. Но уже через год задав тот же вопрос дежурному кучеру открыл для себя много нового. В частности то, что поцелуи «и не только» продаются, словно леденцы. Его никогда не бранили. Любой человек из его окружения был всегда готов поддержать мальчика добрым словом. Ему улыбались девушки, а юношам он улыбался сам, да так широко и приветливо, что ни разу в жизни не дрался. Не то, чтобы он и вовсе ни с кем не ссорился. Просто при дворе ему ни в чем отказа не было. Споры же со старшими братьями всегда заканчивались мирно. Но юношеский задор взял-таки своё. И уже в самом конце того печального периода отрочества, когда юнцы покрываются багровыми прыщами и заводят ссоры по любому поводу, а девочки вдруг становятся слишком взрослыми для детских игр, ему довелось принять первый и последний в своей жизни кулачный бой из-за пролитой сливовицы с молодым и не слишком трезвым корнетом. Закончившийся, впрочем, обжиманиями и весьма непристойными поцелуями в ближайшей подворотне. Вячеслав, который пришел сперва в ужас от вида разбитой губы царевича, выслушал рассказ о его приключении весьма внимательно и сдержанно порекомендовал с девушками по углам не шляться, если нет желания стать отцом раньше времени. Да сказал, что всякие нежности меж людьми обоего полу должно совершать с обоюдного согласия. Из всех братьев именно с наследником престола у Яромира сложились самые доверительные отношения, хотя брат ни разу не был с ним ласков. Ему никогда не снились кошмары. И даже те страшные сны, которых так боятся маленькие дети, он воспринимал как-то иначе. Когда во сне он падал с большой высоты, то всякий раз ощущал это, как полет. Злых собак прогонял одним взглядом. Когда видел себя голым в толпе, то гордился своей красотой. И только сегодня впервые ощутил какую-то смутную тревогу от увиденного. В этом сне он хорошо помнил, как с вечера сбежал от нудной семейной прогулки на дирижабле «за закатом». Помнил, что после череды заведений, где из угощения только наливка да закуска, он завершил свой вечер в объятиях своего давнего друга. Даже сквозь сонное марево Яромир чувствовал его шею с тонкой и немного колючей утренней щетиной, пахнущую духами и чуть влажную утренней испарины. Потянувшись с поцелуем, царевич приоткрыл глаза и вздрогнул. У окна лицом к постели стоял Вячеслав. Спросонья он никак не мог понять, утро сейчас или ещё ночь. А когда услышал тихое: «Люблю тебя, братишка!» отчего-то в ужасе проснулся. И не сразу ещё в себя пришел. Все чувствовал дрожь среди теплого осеннего утра. И неприятное покалывание на тыльных сторонах ладоней. Эти иголочки были повсюду, куда его вчера целовали. Ему даже показалось на миг, что дышать он более не может. У постели и правда стоял затянутый в зеленый мундир городовой. Яромир с силой потер глаза и с заметным усилием сел на кровати. - Я опять не там авто бросил? – сонно поинтересовался он, потягиваясь. – Слушай, Зайка, не в службу, а в дружбу, сам отгони его, куда положено. Там рычаг под сиденьем где-то должен быть. Я с вечера перебрал, и сейчас ещё поддатый. Раздавлю кого-нибудь ненароком, греха не оберешься. Он потянулся к набросанным на полу у кровати вещам, чтобы дать городовому «на чай». Разбуженный любовник его, недовольно ворча, тянул на себя чуть влажную простыню, оставляя царевича безо всякой защиты. - Никак нет, - кашлянул городовой, краснея, отводя глаза и указывая куда-то на дверь, - тут к вам того. За вами. Это самое. Яромир оглянулся. В двери стоял хозяин публичного дома. Мужчина в летах, хотя и молодящийся, но уже заметно обрюзгший. Свой блестящий, состоящий из нескольких разномастных линз монокль он теребил в пухлых пальцах, всем своим видом заранее извиняясь за беспокойство. Полупоклон, полуреверанс делал его похожим на лягушку, приглашающую кого-то на тур вальса. А за его спиной сгустилась Тьма. Одетый в черное мужчина чуть подпихнул кланяющегося под зад. Директор ойкнул и неуклюже шагнул вперед, чтобы не упасть. На его место тут же втиснулся неизвестный гость, чуть поворачиваясь, чтобы пройти в дверь. - Ты мой подарочек? – поинтересовался царевич, разглядывая его богатырскую фигуру, затянутую в не ладно сидящий черный фрак. - Яромир Всеволович? – вместо ответа громыхнул вошедший, - собирайтесь. Поехали. - Я же с вечера заплатил, - возмутился юноша, - если просрочил на час, так можно и без полиции. Не первый год сюда хожу, ни разу здесь долгов не делал. - Можно бухтеть и собираться одновременно? – гаркнул «черный», кажется, излишне истерично. Ещё немного и он перешел бы на визг. Одеваться без камердинера было неудобно. Пришлось самому обходить кровать. Расталкивая собравшихся поднимать вещи и отделять свое от чужого. Мужчины не спешили уходить, но царевича нагота давно уже не смущала. Он привык, что его разглядывают, и с самого детства обслуживают, в каком бы виде он не был. «Черный» смотрел зло. Было в нем что-то от притравленной охотничьей собаки. Напряженность. Того и гляди кинется и загрызет. А может ему был тесен костюм, и он этим тяготился. Яромир задумчиво оглядел кальсоны, и решив не надевать вчерашнее белье дважды, скомкал и бросил в корзину в углу вместе с расшитыми подтяжками. После стирки их пришлют во дворец. И там, конечно же, снова постирают. Влез в штаны, поморщившись, когда колкая шерсть начала тереться о кожу, цепляться за тонкие волоски на теле в непривычных местах. Вальяжно сел на кровать и долго с неудовольствием шнуровал высокие ботинки. Почему-то перепутал дырки, хотя не помнил, когда вынимал длиннющие шнурки. Сам, кажется, никогда. С неодобрение понюхал рубашку. Оглядел несвежий воротничок и принялся неловко застегиваться, поглядывая на своего конвоира. В конце концов тот не выдержал, схватил с кровати корсет вместе с жилетом и потянул царевича за руку к двери. Неаккуратный ворох тряпья в его руке бился о не совсем чистую стену. - Милейший, поаккуратнее! – скомандовал юноша, нарочно цепляясь за перила и силясь задержаться на каждой ступеньке, - я в конце концов царский сын! - Уже нет. – буркнул его спутник. И горячая колкая волна прошла по всему его телу. Сам не зная, почему, Яромир больше ни одного вопроса не задал. Ему вдруг стало очень неприятно открывать рот, шевелить руками. Дышать. Ветерок обдувал его безволосую грудь, приятно теребил расстёгнутую рубашку. А ему было никак. До жути, до нервного паралича. Он только сейчас вспомнил, что оставил где-то под кроватью кепи. Глаза непривычно холодило от встречного ветра, хотелось спрятаться за дорожными очками, но они остались пристукнутыми к околышу. Следуя последней столичной моде, он сам заказал ремешок из выделанной змеиной кожи. Копоть от выхлопных труб и городских каминов оседала на густых бровях, и он чувствовал в глазах мелкий угольный порошок и уличную пыль. А может ему так казалось. Хотелось утереться, но не было воли дотянуться до собственного лба. «Черный» вел нервно. Руль крутил, словно хотел выдрать с корнем. Рычаг толкал и дергал так, как будто именно этими тычками приводились в движение колеса, обутые в узорный каучук. Педали мужчина топтал с такой силой, что кажется, вот-вот вытолкнет их вон из автомобиля. А уж говорить о том, как нервно он давил на клаксон, и вовсе не приходилось. Звук этот разлетался по улице, пугая птиц и прохожих. Заставляя жителей широкой столичной улицы недовольно выглядывать из окон. И каждому сообщая какую-то тревогу. Она читалась во всех проносящихся мимо лицах. И вдруг страшная догадка запоздало врезалась в монотонный поток внутреннего монолога. - У меня что, отец умер? Вместо ответа мужчина так надавил на газовую педаль, что царевич чуть не вывалился из автомобиля. Скользкая кожаная скамья дернулась под ним, машина подпрыгнула на выбившемся из мостовой булыжнике. Яромир от неожиданности ухватился за рукав некрасивого черного фрака. Почувствовал, как напряглись под тканью стальные мышцы. Этот человек никогда не занимался гимнастикой, не следил, чтобы мышцы оставались эластичными. Эти плечи он нарастил себе на работе. И кем же он, интересно служит? Царевич бы запомнил такого человека, если бы увидел во дворце. Надо бы с ним разобраться, когда они оба окажутся дома. Лакеи и курьеры не должны так распускаться. И пока царевич разрывался между мыслью о том, что надо поменять авто на модель с дверцами, и о том, как этот неприятный черный человек окажется уволенным и больше никогда не посмеет хватать его за руки без спросу, машина, громыхая и дымя, въехала в ворота Зимней резиденции. Резные чугунные створки с гербовыми трезубцами ещё не сложили свои черные крылья у него за спиной, а юноша уже взял себя в руки. Сердце колотилось. На плечах словно лежала раскаленная пудовая плита. Но ему удалось выпрямить спину и придать лицу приличествующее случаю выражение. Смерть правящего монарха не была для него чем-то новым или неожиданным. Он несколько раз участвовал в траурных церемониях своих многочисленных родственников. Да и само его воспитание включало в себя изрядный раздел, посвященный правилам поведения в такой ситуации. Это ночью, оставшись один, он сможет вволю наплакаться, зажимая рот подушкой. А у постели умирающего правителя надлежит держаться строго и серьезно. Все слезы и сопли моментально попадут на траурные фотографии. И нынче же вечером будут расхватаны опечаленными обывателями. Смерть некрасива. Не фотогенична и совершенно не торжественна. Фотоснимки запечатлеют лицевую, приличную сторону царской смерти. Некрасивую, с нюхательными солями, заменой вонючего мокрого белья, разбором бумаг из сейфа покойного и прочие посмертные манипуляции останутся родственникам. Главное сейчас было с достоинством поприветствовать наследника престола. Им навстречу степенно шествовал весь кабинет министров в полном составе. Одетые в черное люди своим видом будто бы вытеснили, выжгли последние сомнения. Яромир выпростал руку у своего невоспитанного спутника и чуть замедлил шаг. Для обрядовых мероприятий существовала определенная скорость, с которой должно было передвигаться. И даже была определенная точка на длинном ковре, где они должны были встретиться. И только шумное дыхание за спиной нарушало строгий протокол. «Черный» спешил. Понукал своего тонкокостного спутника побыстрее промчаться по коридору, отбарабанить все нужные слова. И бежать куда-то дальше. Но куда и зачем? - Король умер. Да здравствует король! У него заложило уши. Как будто на голову набросили невидимый пузырь. Он видел людей. Все эти привычные знакомые лица. Премьер-министр, как по писанному, вещал положенную в таких случаях речь. А у него одеревенело все тело. Шея горела и отказывалась сгибаться рука, в которую уже аккуратно вкладывали пузырек с нюхательной солью. Придворных не нужно учить. Им ничего не нужно объяснять. Дворецкий, горничные и лакеи считывали эмоции безошибочно. В этом была вся их жизнь, весь смысл существования. В нужный момент вложить в руку кисет или список дел. Подставить кресло, отодвинуть штору, открыть двери. Даже если сейчас Яромир упадет прямо тут, в коридоре, его аккуратно подхватят и понесут в ближайший закуток. И уже туда потихоньку приведут лейб-медика. - Ваше величество, - шелестело где-то рядом, - вам надлежит пройти протокольное прощание с покойными. Царевич кивнул и на негнущихся ногах потащился куда-то по ставшему вдруг незнакомым коридору. Его куда-то водили, где-то он сидел в ванной. Кто-то водил по его волосам гребнем. Щипало глаза от одеколона. Зубная щетка сама влетала в рот, терла угольной мастикой ставшие чужими зубы. Чужое тело одевали в черное, избыточно туго шнуровали корсет, давили на шею стоячим воротничком, душили черным сюртуком, отягощали пудовыми ботинками. - Нельзя ли побыстрее, - неслось откуда-то сзади, - в морге ждет посол! Побыстрее. Да, надо побыстрее. Густой воздух раздался перед молодым королем. Он шел среди своих сопровождающих не понимая, двигает ли ногами. Ехал в автомобиле, не чувствуя мостовой под колесами. Пальцы пролетели мимо уже открываемой кем-то дверцы протокольного черного авто. Первым пришел в себя точеный монарший нос. Почувствовал прохладу улицы, давящую кромку автомобильных очков. И отвратительнейшую смесь вони каких-то химикатов, жареного мяса и паленой шерсти. Ему чем-то вонючим и мятным смазали верхнюю губу, но разум уже отмерил весь полагающийся мозгу покой. Яромир осознал себя в длинном коридоре. Все здесь было белое или хотело таковым казаться. За белыми изразцами без единого рисунка прятались беленые стены. Белые шторы колыхались над белыми гладкими радиаторами отопления. Белые ставни были распахнуты, чтобы хоть немного разбавить уличной свежестью смрадный концентрат воздуха в помещении. В белой комнате с длинными столами. На которых лежат черные куски чего-то блестящего, тошнотворного. Неживого. Он глядел на этот сюрреалистический мир через стеклянные двери с надписью «Прозекторская». Чтобы хоть немного пожить ещё в своем спасительном застывшем незнании, юноша зацепился взглядом за ботинки подошедшего к нему мужчины. Сухонького, средних лет. В белом халате, завязанном на спине. И почему-то в нарукавниках. Это делало его чем-то похожим на инженера. Тем паче, что за ухом у мужчины торчала дамская тонкая папироска. - Изволите ли ознакомиться, - приговором проскрипел мужчина, распахивая двери. Яромир шагнул в отбеленный ад. Обвел взглядом столы, шкафы с инструментами. Конторку с весами. Краны, блестящие металлические кромки. Голые трупы. Только сейчас он заметил, что не все они одинаково обгорели. И не все целы. Интересно, сможет ли он развидеть это когда-нибудь? - Его величество в одночасье отошел, - скрипел по нервам голос «инженера», - без страданий. Братьев ваших долго не могли отличить. Близнецы ведь. От остальных-то быстро отделили, а между собой все ещё затрудняемся, право же. Может глянете по-родственному? Черные бесформенные лица, лысые обгоревшие головы. Юноша мотнул головой. Ему сейчас казалось, что все тут одинаковые. Разве что вон тот высокий, с тонкими пальцами. На одной руке только кости остались, а вторая почти целая. Вот даже и кольцо сохранилось. Мамино. Вернее, Вячеслав говорил, что мамино. Сам-то Яромир и знать о её кольцах ничего не мог. - Цесаревич только вот долго мучался, - продолжал мужчина, - от пожара мало пострадал и до самого удара об землю ещё живой был. Полные легкие крови. Да вам это, верно, без надобности. -Почему вы их не накроете? - выдохнул, наконец, юноша. - Опознание затруднять не хотели, - пожал плечами прозектор. - Имилию хотя бы, - попросил Яромир, - она стеснительная. -Она мертвая, - холодно отозвался мужчина. -НАКРОЙТЕ, - процедил молодой король совершенно не своим, каким-то стальным голосом, - посол где? Ноту подготовили? - В коридоре ожидают, - тут же включился кто-то из сопровождающих монарха. Гордей уже не слушал. Ему до чужих обгоревших родственников дела не было. Он вышел на свежий, такой сладкий после морга уличный воздух. Тянул его с силой в легкие, вдыхая и выдыхая избыточно, как после выхода из зоны поражения газами. «Вот же ублюдок бесчувственный. Харя равнодушная. Послал Всепоражающий Перун наследничка»