Взмах крыльев*

      Шестимесячный траур сократили до полутора месяцев. Яромир был готов горевать хоть год, хоть десять, хоть всю оставшуюся жизнь. Но министры просили не затягивать с коронацией. К тому же дела никуда не испарились со смертью всей правящей семьи. То, что раньше делилось на пятерых, теперь доставалось одному. И помимо привычных дел благотворительности и увеселение юноше приходилось посещать нудные заседания кабинета министров, совершать угнетающие визиты на вонючие дымящие фабрики, навещать общественные школы и больницы. Вдохновлять своим видом отставных солдат и прачек. Главных волхвов, которых он до этого видел только на праздничных жертвоприношениях, пришлось наблюдать лично. Да ещё разбирать их взаимные претензии. Седовласые служители культа оказались весьма занудными, хотя и всеми уважаемыми господами и дамами. В общении они были невыносимо скучны. Юношеский напор требовал отринуть культистов, как класс, а суеверный страх противился этому. Ну кто, спрашивается, в наш просвещенный век страшится удара молнии от Перуна или мора стад, насланного Велесом? Но попадите однажды на махолете в грозовую тучу, или купите себе стаю дорогих породистых гончих, рискующих подхватить однажды собачью чуму. И весь ваш материализм как рукою снимет.       Да к тому же все общественное внимание, которое раньше уделяло ему место разве что на страницах светской хроники да в разделе курьезов теперь тоже сосредоточилось на молодом царе. Если в своей прошлой жизни юноша не замечал газетчиков и фотографов, то теперь это была его личная гвардия. Куда бы он ни направился, его сопровождали люди с тяжеленными треногами в руках. С огромными батареями от фонографов, а то и просто с блокнотиками. Он слышал скрип самопишущих перьев после каждого своего слова. Вспышки горящего пороха на блестящих полочках фотоаппаратов сперва заставляли его вздрагивать, но вскоре он привык. В газетах обсуждалось все. От походки нового короля до благородной бледности его лица. Первые ниточки седых волос в его густой шевелюре. Его аппетит на каждом благотворительном ужине. Плавность его жестов. Скорбное величие его чела. Мара пылающая! А он и слов таких отродясь не слыхал. И вопросами такими не задавался. Где хранится большая царская печать, Ваше Величество? Каких улиток вы предпочитаете к белому вину? Кто ваш любимый цирюльник в городе?       Казалось, вся столица превратилась в похоронную контору. Рестораторы состязались в декорировании траурных блюд. Модистки, словно паровые конвейеры, штамповали новые модные фасоны поминальных одежд. Даже его собственная коронационная мантия оказалась черной. Уже и тризны все справил, и провели все положенные по случаю похорон церемонии. А он все ходил и ходит по вечерам в усыпальницу. Правда, теперь ему нужно было для этого одобрение министров. У царя не только свободного времени было в обрез, но и свободы оказалось до ужасающего мало. И чтобы вырваться из дворца, хорош был любой повод. Сперва он делал вид, что увлечен планированием мраморной камеры с гробами. Потом проверял, как работают скульпторы. По его задумке сделал несколько чертежей. Всем казалось, что ему, балагуру и новатору, понравятся статуи с открывающимися глазами, механическое пианино или самоотворяющиеся двери. Но одобрил он только последний, самый простой и традиционный склеп. Двери сделали низкими, подходящим для беспрепятственного входа разве что ребенку. Всем остальным, кто был выше ученика средней школы, приходилось низко склоняться перед пятью белоснежными плитами. Тонкие лучи из узких окошек за день проходили свой путь от центра поминального зала до верха каждого надгробья. Ночью предполагалось освещать помещение газовыми фонарями, напоминающими своим видом траурные лилии. Но Яромир эти светильники не одобрил. Когда работа была уже почти завершена, неизвестные посетители начали носить на могилу Имилии недорогие букетики осенних цветов. Может быть, кто-то из её подруг или даже прислуги. Тогда служитель кладбища предложил поставить охрану и убрать"всякий хлам". Вместо этого Яромир приволок в усыпальницу медный кувшин для воды. И уже через неделю весь вход был увешан лентами, венками и бусами. Усыпан конфетами, уставлен поминальной выпечкой. Скорбящие подданные как будто давали ему разрешение на его горе без присмотра газетчиков. Как простому человеку.       Теперь он приходил сюда каждую ночь. Другого свободного времени у него не было. Приносил с собой маленький складной табурет и минут десять сидел в тишине. Никогда раньше он не думал, что она будет ему милее всякой музыки. Никому он не мог объяснить, зачем тратит драгоценные минуты отдыха на это бессмысленное созерцание серых в полумраке стен в разводах мраморных прожилок. В газетах писали, что царь молится. На самом же деле только ночью, когда помещение переставало быть белым, Яромир мог спокойно находиться здесь. Мысленно обратиться к отцу и старшему брату: «На кого вы покинули меня? Почему не сказали, что делать дальше?» Днем он даже войти сюда не мог, не вспоминая о другом белом зале. Другой белизне стен. Халате и нарукавниках. Он и дома старался об этом не думать. Хотя воспоминания эти приходили к нему в любое, даже самое неподходящее время. Вызывали рвоту и долгую тянущую тоску. Которую не с кем было разделить. Потому, что раньше он болтался по дворцу там, где хотел. Ему везде были рады. С ним смеялись, его угощали наливкой и сладостями. Ему первому приносили на пробу свежий сыр и только что испеченный утренний хлеб. А теперь при его появлении все эти веселые доброжелательные люди замолкали и склонялись в реверансах и поклонах. Старые приятели тяготились его присутствием. Яромир остался один в мире.       Что жизнь никогда не станет прежней, он понял в первый же день своего одиночества. В теории юноша об этом догадывался и раньше, просто никогда не думал, что изменения эти так больно ударят именно по нему. От вечного напряжения у него невыносимо болела голова. Но он стыдился жаловаться. Молча принимал ничего не значащие соболезнования, ему что-то протокольное говорили, он что-то заранее написанное отвечал. В этом не было ничего необычного. Послы и министры внимательно смотрели ему в глаза. Все ждали новых судьбоносных решений каких-то кадровых перестановок, политических высказываний. Он же в ужасе по три раза перечитывал каждый попадающий к нему в руки документ, не понимая ни слова. С кем дружить, кого подкупать, кого опасаться, было ему непонятно. Границы соседних стран вдруг ощетинились красными линиями. Туда больше нельзя было просто приплыть на яхте или приехать на поезде. Теперь для таких визитов нужны были какие-то поводы и подробные, одобряемые министерствами протоколы. Для общения с придворными появились сложные ритуалы. Стопки документов на его рабочем столе росли с угрожающей скоростью и ему казалось, что все вокруг рушится, пока они не подписаны. В конце концов, краснея и оглядываясь по сторонам, он подписал несколько особенно неразборчивых докладов, не читая. И ещё неделю мучался при мысли об этом своем должностном преступлении. Министры либо не замечали его метаний, либо вежливо делали вид, что все в порядке и королевство не развалится на части от его ошибки. Пожалуй, министры стали даже вежливее и внимательнее к молодому правителю. Каждый старался подсунуть свой листок пораньше, чтобы владеть вниманием Яромира как можно дольше и пользоваться юношей продуктивнее.       После отца остался ряд строительных проектов, требующих дополнительного финансирования. Какие-то заводы по строительству воздухоплавательных машин, монорельсовые трассы через всю страну, новые скоростные паровые поезда и акведуки. Брат был увлечен военными проектами, после него осталось много договоров на новые модели парашютов, каких-то проводов в несгораемых оплетках для полевой связи, причудливые чертежи противогазов. И на все нужны были деньги. И министры, совершенно не стесняясь царственного присутствия спорили между собой за каждую монетку. А юноша мучалсячался выбором между этими чужими для него планам на несостоявшееся будущее. Где-то в нем уже зрело недовольство и раздражение на себя. Ведь теперь он царь и ему решать, как будет строиться политика его государства. Что же он сидит тут, и не знает даже, будет ли в его будущем земельная реформа или пересмотр финансовой политики. Каким правителем он станет? Чем запомнится подданным кроме умения красиво фотографироваться?       Единственный, кто точно знал, каким правителем станет Яромир, оказался генерал Гордей Семионович. По его взгляду и недовольной физиономии было ясно видно, что Яромир Всеволодович из рода Рюрикова будет первым в мире правителем идиотом. В историю войдет его любовь к публичным домам и смазливым мужчинам, а в учебниках от него останется только тире между двумя датами. При этом сам генерал был настолько скрытен, что даже звание его и принадлежность к полку удалось выяснить ценой невероятных усилий только у главнокомандующего армии Мирослава Мирославовича. Тот после удара ещё не оправился, лежал в постели и даже руки поднять не мог. Говорил с трудом и очень тихо. Мочился под себя и ног не чувствовал. А Гордей свирепствовал вместо него в совете министров. Его поджатые губы стали для Яромира своеобразным ориентиром. Он научился различать сильное недовольство своими действиями, легкое осуждение и равнодушие. Впрочем, генерал осуждал его действия почти постоянно. Вместе с юным царем Гордей возненавидел заодно и всех министров. Надо сказать, не без взаимности. Юноша про себя называл его «Генерал Правда».       При любом удобном случае Гордей требовал увеличения расходов на оборону. Третировал тех, кто, по его мнению, наживался на оборонных заказах и грозился провести ревизию казны. О том, что бюджет не резиновый, он ничего и слышать не хотел. Он даже исхитрился и написал проект о том, какую пользу принесут военные заказы имеющимся в стране заводам. Правда, для успешного выполнения его планов нужно было отказаться от целого ряда обычных производств, включая пошив гражданской одежды. Министр лёгкой промышленности обещал оставить всех без штанов, министр просвещения негодовал топорности мышления генерала, министр финансов опасно краснел от одного вида малопонятных расчетов Гордея Семионовича. Всем казалось, что тот слегка перегибает со своим участием в жизни государства. Войны не объявляли. Посол спокойно ждал результатов расследования крушения. Осмотр леса ничего не дал. Обещанного генералом стрелкового оружия не обнаружилось. ─ А где вы черпаете свои сомнительные сведения? ─ негодующе интересовался премьер-министр, ─ почему по одному вашему слову мы должны перестать растить хлеб для нужд населения и пустить всю жизнь под колеса вашей воображаемой войны? ─ У меня свои источники, ─ ворчал Гордей. ─ Внешняя разведка таких сведений не предоставляет, ─ возражал министр внешней разведки, ─ напротив, сообщает, что на границе спокойно. Солдат и техники больше не становится, а стрельбы уже шестой год нету. ─ Зачит вас на***вают, ─ уверенно сообщил Гордей. ─ Я бы попросил вас следить за языком! ─ потребовал министр просвещения, ─ Яромир Всеволодович тут! ─ Услышите что-то новое, Ваше Величество, - криво усмехнулся генерал, ─ дайте знать. Яромир любезно кивнул. ─ В бюджете этого года не предусмотрены дополнительные траты на военные нужды. Довольствуйтесь тем, то есть. ─ Посмотрим, что вы запоете, когда пули над головами засвистят, - генерал обозлился окончательно, ─ небось, все нажились на прошлой войне, кто дотянуться смог? Надо бы проверить, у кого из вас появился самый большой дом за эти шесть лет. ─ Вам не кажется, что наш невоздержанный на язык генерал работает на вражескую разведку? ─ осторожно поинтересовался министр юстиции, когда собрание уже давно закончилось, и государь уже собирался покинуть дворец. ─ Да он просто тянет на себя наше тонкое бюджетное одеяло, ─ отмахнулся Яромир. ─ Не уверен, ─ министр осторожно подтолкнул вперед тонкий листок с неразборчиво написанным текстом, ─ Я изложил свои соображения в небольшом проекте, но понадобится дополнительное расследование, разумеется. Извольте начертать свою подпись, Ваше Величество. ─ А нельзя, чтобы вместо войны мне батюшка Имилии просто рыло начистил? ─ поинтересовался юноша, подписывая документ не читая. ─ Да не будет никакой войны, ─ уверенно заявил министр юстиции, аккуратно пряча полученное разрешение в карман.