Взмах крыльев*

Еда перестала быть вкусной. В привычных заведениях, у знакомых поваров и даже с той же выпивкой. То, что раньше представлялось Яромиру праздником вкуса, все более походило на резаный картон с подливой. У него выдался свободный вечер, чтобы пройтись по злачным местам, и он к своему разочарованию не нашел их теми же, какими оставлял. Жирные куски рубленного фарша, свежайшие салатные листья, чудесная речная рыба, пирожные, ничто не имело больше ярких отличий. Разве что продавалось в разных местах. От расстройства он принял лишнего, попутно сетуя, что и вино больше не будоражит так же, как прошлой осенью. Не несет былого веселья. Да и собутыльников у него поуменьшилось. Публичный дом тоже будто бы иссяк. Потускнел с момента его последнего визита. Подернулись пеплом яркие бархатные драпировки, ковер с лестницы куда-то исчез, стекла длинных узких окон помутнели. Сверкающие когда-то хрустальные люстры смотрелись бутылочными стеклышками, да к тому же не слишком чистыми. В пробивающих таинственный полумрак помещения солнечных лучах вились мелкие пылинки. Тапер еле слышно наигрывать что-то мало-мелодичное на расстроенном пианино. «Мальчики» встретили его сочувствующими улыбками. Сколько он тут не был? Месяц, два? ─ Три месяца ни слуху, ни духу, ─ обиженно шептал его постоянный любовник, нежно, но настойчиво подталкивая в сторону ставшей почти родной комнатки в длинном коридоре, ─ я весь извелся! Ты нашел себе кого-то помоложе? Признавайся, негодник! ─ Не ревнуй, ─ устало буркнул Яромир, ─ мне даже дрочить некогда. ─ я там совсем один, понимаешь? ─ Бедненький! ─ уже шептал ему на ухо мужчина, ─ сейчас все поправим. Давай-ка снимем это. Юноша не сопротивлялся. Чувствовал теплые ухоженные руки у себя под рубашкой, отзывался на легкие поцелуи, Это был дорогой публичный дом. Его любовник умел аккуратно и быстро снять с клиента корсет и ботинки, не царапая кожу застежками и не путаясь со шнурками. Поцелуи его мягких губ спускались все ниже. Кровать как-то сама оказалась под спиной, лишь мягко ударив под колени черным железным краем. Яромир покорно повалился на спину, запустил пальцы в каштановые волосы любовника, привычно надавил ему на затылок. Больше ничего не нужно было объяснять, ничего делать. Оставив деньги в кассе, он мог просто расслабиться. Удовольствие было гарантировано. Чувствуя на своем члене подвижный язык и теплые губы, он прикрыл глаза, и лишь немного подавался бёдрами вверх, чтобы войти как можно глубже. Стать частью кого-то другого. Завладеть им. Подчинить. Проносились перед его внутренним взором чужие, воображаемые мужчины. Их спортивные тела, упругие ягодицы. Черные кожаные ремни, заменяющие одежды, военные униформы. В какой-то момент мелькнул между ними и Гордей. В расстегнутом мундире, с прилипшей к влажной коже рубашкой, прижатыми к груди согнутыми ногами в сапогах. Искаженным от удовольствия лицом. Стонущий, извивающийся. Беспомощный. Да! Будешь у меня скулить, как сучка! Вот тебе, за глаза твои наглые, слова злые! За самомнение твое! Да. Да, сволочь, да. Глотай! ДААА! ─ Ты сегодня сам не свой, ─ неслось из душа сквозь шум льющейся воды, ─ чуть мне челюсть не вывихнул. ─ Прости, ─ мурлыкнул Яромир поворачиваясь на бок и разглядывая своего любовника, стройного, с мокрыми вьющимися волосами, зелеными глазами. Изысканной сережкой в ухе, ─ чёт накатило. Столько всего происходит в последнее время, озверел совсем. ─ Хочешь ещё? ─ мужчина обернулся к нему и кокетливо повел бедрами, ─ скажи, чего тебе надобно? ─ Наверное, эти стены слышат такое впервые, ─ понурился юноша, но давай просто полежим. Обними меня пожалуйста. Мне пусто. Я плакать не могу. Слёз не было. Выкипели в день катастрофы. Огненный жар иссушил их, сжег вместе с пассажирами дирижабля. Все внутри горело. Пустота своим вакуумом растягивала сердце, рвала легкие. Всасывала в себя всю его душу. Он мог кричать, валяться всю ночь на холодном мраморном полу с открытыми глазами. Мог резать кожу на бедре, вырывать волосы, царапать до кровавых подтеков собственную кожу. Только плакать не мог. И от этого чувствовал себя пустым и никчемным. Все плачут по своим любимым. Только он во всём мире один такой, скотина бесчувственная. Даже этот человек, продающий любовь за деньги, и тот выглядит более сочувствующим. Хотя, скорее всего, ему плевать. «Да что же со мной не так?!!» Встреча в публичном доме подействовала на него, как волшебная таблетка. Ночью он прекрасно выспался. Утром отлично поработал. Он поймал себя на мысли, что понимает прочитанное, а кое-что даже с первого раза! Три часа Яромир трудолюбиво ставил подписи, а когда стопка бумаг закончилась, впервые за эти три месяца, он сам накропал простенький проект закона об оскорблении словом высочайшей особы. Тут же стыдливо скомкал и сжег в пламени мудреной отцовской зажигалки. Хотя основные определения все же постарался запомнить, чтобы после подать эту идею на совете министров. Ну, должен же кто-то остановить Генерала Правду! Судя по всему, человеку это не под силу. Зато закон вполне справится с этой задачей. А если что, то и на гауптвахту загреметь недолго. Гордея на совете не было. Мог ли этот день стать ещё лучше?! Никто не выкрикивал с места, не перебивал, не прерывал докладчиков своим громовым голосом. Не вскакивал, не угрожал и не злословил. Оказывается, совет министров может быть спокойным и продуктивным. Юный правитель внимательно выслушивал доклады, и даже пробовал вступать в дискуссию. Сегодня ему все нравилось. И то ли от его рвения, то ли от отсутствия сложных дел именно сегодня, солидные бородатые мужчины быстро покончили с запланированным списком вопросов. Ещё и четырех часов не было. И следующая аудиенция ожидалась только через два часа. Это же можно по парку пробежаться! Яромир уже мысленно переодевался в любимое спортивное трико, когда услышал тихий кашель. ─Не изволите ли уделить мне несколько минут, Ваше Величество? ─ вежливо поинтересовался министр печати. ─ Изволю. ─ Юноша чуть погрустнел, ─ У вас какое-то предложение? Отчего вы не выступили с ним на совете? ─ Мы не хотели, чтобы обсуждение этого вопроса попало в протокол, ─ министр знаком отказался от предложенного стула и продолжал стоять в отдалении, оставив на царском столе только свернутую утреннюю газету. ─ Хорошо быть министром печати, ─ восхитился юноша, ─ а мне сегодня не приносили. ─ Я распорядился изъять из продажи весь тираж, ─ старик чуть покраснел, ─ просмотрите вторую страницу, если вам интересно, почему. Яромир углубился в чтение статьи с интригующим названием: «Моральное падение молодого царя» Звучало, как название любовного романа. Низкосортного, на желтой мягкой бумаге, но все же. Мелковато для издания с таким тиражом. Но вот именно о грехопадении в ней было до странного мало. Любой ценитель "клубнички", прельстившийся названием, ожидал бы рассказа о соитии с лошадью, как минимум. Речь в статье шла о приключениях и шалостях молодого и совершенно беспомощного правителя, мало ему подходящих. Которые, разумеется, ничем хорошим не закончатся. Вчерашний вечер был описан в мельчайших подробностях. У юноши даже щеки порозовели. Спасибо, хоть брошенные им в порыве страсти непристойные слова в газете заменили звездочками. Но такие статейки, посвященные его личной жизни, попадали в прессу и раньше. Только помещались они в самом конце. И достаточно часто в разделе столичных анекдотов. Дочитав до конца, он непонимающе уставился на министра. Тот тяжело вздохнул и все-таки сел на краешек стула. ─ Ваш эм… молодой человек, ─ старик чуть откашлялся, ─ принес эти сведения в самую большую городскую газету, едва за вами закрылась дверь эм.. заведения. ─ И что? ─ насупился Яромир, ─ это же не первый раз. По-вашему это повод лишать людей возможности читать новости? ─ Боюсь, ─ министр потупился, ─ что для вас время светской хроники и городских курьезов прошло. ─ Я что, не человек? ─ возмутился юноша, вскакивая, ─ у меня не может быть простых желаний? Мне всего девятнадцать! ─ Вам ЦЕЛЫХ девятнадцать, ─ сухо возразил мужчина, ─ Поверьте, так считаю не только я. Весь совет министров проголосовал за изъятие тиража единогласно. ─ А почему вы договариваетесь о чем-то у меня за спиной? ─ Потому, что вы ещё слишком неопытны, чтобы видеть проблемы там, где они могут возникнуть в перспективе, ─ вежливо пояснил министр. ─ Вы уж определитесь с моей ускользающей молодостью, ─ язвительно потребовал Яромир. ─ Ваше Величество, ─ его собеседник чуть понизил голос, ─ никто не рождается готовым править. Ваш батюшка тоже был коронован в очень юном возрасте. ─ Вы и ему всё веселье испортили? ─ Я не так стар, ─ министр усмехнулся себе в бороду, ─ начну издалека. Вы ведь человек не религиозный? А вот большая часть ваших подданных в богов верит и весьма их почитает. Верховный правитель ассоциируется у народа с Перуном. Он и правитель, и полководец. Метатель молний. Воплощение силы и достоинства. Но кому много дано, с того много и спрашивают. Подумайте сами, хорошо ли будет, если Перун всекарающий вдруг завалится в грязь вместе со свиньями. ─ Мне кажется, ─ юноша поджал губы, ─ вы оскорбляете работников интимной сферы. ─ Это всего лишь метафора, ─ продолжил старик, ─ вы же воспринимались народом скорее, как Лель. Бог теплого летнего вечера, любви, семьи. Вам прощались ваши маленькие шалости, но и зона ответственности у вас была иная. ─ И что же мне теперь, со свиньями не валяться? ─ растерянно поинтересовался юноша. ─ Я уже как-то привык. ─ Подумайте об официальном фаворите, ─ посоветовал министр и поднялся, чтобы уйти, ─ а ещё лучше, о женитьбе. Вам рано или поздно придется решиться на это, ради продолжения рода. ─ Послушайте, ─ Яромир окликнул старика, когда тот уже был почти в дверях, ─ а вы не знаете, где сегодня пропадал Гордей Семионович? ─ Не мог знать, ─ тот заметно смутился, ─ но можно узнать у министра внутренних дел. За генералом установлено негласное наблюдение. ─ По какому поводу? ─ насторожился Яромир. ─ Начато производство дела о шпионаже, насколько мне известно. *** Гордею пришлось изрядно потрудиться, чтобы оторваться от соглядатаев. С его ростом это было сложно. К тому же он скверно знал столичные закоулки и ориентировался весьма посредственно. Но и в городе его мало кто знал. Всю свою карьеру генерал построил на войнах, и из своих тридцати пяти лет семнадцать почти безвылазно находился в действующей армии. У него в столице не было даже собственной квартиры, и он жил в гостинице. Так что протиснувшись через пару-тройку узких коридорчиков и несколько дешевых столичный кабаков, он выпростался из хлипкой двери на грязных городских задворках в трех кварталах от того места, где он заметил слежку. Шпион, скорее всего, всю жизнь работал здесь, в городе. Никуда толком не выезжая и ничем особенно не рискуя. У Гордея же порой сама жизнь зависела от умения прятаться. Огромный трехэтажный дом Мирослава Мирославовича находился в центре. И пока мужчина искал себе транспорт по весу и росту, пока выбирал между массивным самокатом на паровой тяге, неустойчивым моноциклом и неповоротливым огромным автомобилем, уже давно стемнело. Швейцар куда-то отошел, а молоденькая горничная его не знала и отказывалась впускать в дом. Так что пришлось и здесь обождать, пока поднимется с постели мажордом. Этого человека Гордей видел лишь однажды, но у мужчины по счастью оказалась отличная память. Так что ещё и полуночи не было, а он уже стоял у постели парализованного друга. Они познакомились, когда Мирослав, тогда ещё полковник, выбирал себе адъютантов из молодняка в кадетском корпусе. Прислуживаться Гордею не хотелось. О чем он прямо и заявил на собеседовании. После чего попал в штрафной батальон, где сражался так рьяно, что прямо из окопа был вызван в штаб полка, где вместе с повышением в звании обрел и наставника, и друга. Он и раньше понимал, что время не щадит никого. Всегда думал, что лучше уж смерть, чем ампутация. Даже и с хорошим протезом. Но лучше уж протез, даже скверный, чем полная беспомощность паралитика. Для такого живого и деятельного старика, как Мирослав, особенно. Гордей не помнил, когда тот сидел на месте. У главнокомандующего всегда была куча дел море планов. И вот теперь все его планы покоились здесь, на простой походной кровати в мало меблированной комнате. Семья Мирослава обитала на трех этажах, его дети купались в богатстве. Нынешняя жена, третья по счету, молодая ещё девушка, вертелась на балах по четыре раза в неделю. Первые две женщины упокоились в огромном семейном склепе. А самому Мирославу уже ничего не было нужно. Он умирал. ─ Эх, дружище, ─ Гордей присел у его постели и взял друга за руку, ─ не вовремя ты к Перуну на военный совет собрался. Яромир мальчишка ещё. Все прое**т. Шесть лет назад кучу земли пришлось отдать по репарациям. А сейчас что же, по второму кругу пойдут? Мирослав с трудом повернул к нему лысую голову с седыми усами. ─ Министры наши сраные мне расследование учинили, ─ досадливо поморщился Гордей, ─ У царевны в ридикюле грозометчик нашли. С одной стороны застежки огниво с другой кресало. Видать, открыла по незнанию, ну искра и проскочила. Много ли там надо тому дирижаблю? На меня повесить хотят, слышь? Мне одному война нужна, ты прикинь!! Говорят что я на государевых подрядах нажиться хочу, твари. И к царю меня больше не пускают. А у меня дело к нему неотложное. Понимаешь? Старик кивнул. ─Ты того, записочку что ли передай. А ещё лучше аудиенцию попроси, ─ генерал понимал, что нужно спешить, ─ умирающему не откажут. Так ты скажи, что войско у границы собирается. Зуб даю, руку отдам. Будет война, когда мы меньше всего её ждать будем. А они бюджет дербанят на фигню какую-то. Нам танки нужны, самолеты, а этим штаны подавай. Чтобы было, что от страха пачкать! Передашь Мирославушка? На другой день юному царю принесли короткую криво написанную записочку от покойного генерала Мирослава Мирославовича. Неровные строчки обрывались чернильным росчерком. В записке было всего два слова: "Они идут…"