а ласточки летают низко

***

Чан иногда поражался тому, какой странной могла быть жизнь. Он так не хотел ехать в проклятую деревню, так сопротивлялся этому, а теперь смотрел на календарь и не верил в то, что дни так быстро летели. До отъезда было всего три недели, но теперь возвращаться в город совершенно не хотелось. Он уже не казался таким родным как тогда, когда оставался за окном автобуса и отдалялся со своим спёртым воздухом, плотным населением и постоянным шумом. Ему всё ещё не особо нравилось работать, но очень нравилось наблюдать за тем, как трудился Минхо. Казалось, что в деревне у альфы новая жизнь началась, а ещё казалось, что она очень быстро закончиться должна. — Ой, только не говори, что ты разнылся, — хмыкнул Чанбин в трубку стационарного телефона, который находился в пяти километрах от деревни. Чану пришлось идти целый час, чтобы набрать номер друга и выслушать его гогот из-за качества связи. — Ты никогда не был слишком сентиментальным. Конечно, я знаю, что ты романтик, я и сам такой в глубине души, но типа… Ты забудешь о нём уже через пару недель еботни на работе. Стоит ли это того? Не говоря уже о том, что дико стрёмно вообще иметь отношение к такой истории. Это же типа растление считается? Ему пока нет восемнадцати, а родители прознают и накатают заявочку, а ещё вероятнее устроят самосуд. Тебя и дядя твой предупреждал не лезть, так в чём тогда вопрос? Поверь, брат, тебе не до него станет со всей рутиной, которая будет в городе. На тебя так свежий воздух влияет, атмосфера вся эта деревенская, романтика вонючая, прости меня Господи. — Мне в это не верится. Моё сердце не подчиняется мозгу, я не могу заставить себя перестать чувствовать это, — почти прорычал Чан, стискивая зубы. — У меня стойкое ощущение, что мне и в городе без него жизни не будет. Как будто я не смогу без него существовать спокойно. — А у вас что-то уже было? — полюбопытствовал Со, гремя чем-то на своей кухне. — У них же там с этим строго, но мне интересно, каким образом ты, засранец очаровательный, умудрился даже в глуши себе ароматного мальчишку найти? — и рассмеялся, а Чан нахмурился и почувствовал, что начинал закипать. — Ароматного мальчишку, как ты выразился, можно найти на ночь в любом клубе, — поправил Чан друга, и уже, почему-то, захотел повесить трубку на место. — А это милый, красивый, замечательный омега. Он… Я не знаю, блять, он типа ощущается так, будто его какие-то лесные феи из воздуха и дождя создали в какой-то чаще на полную луну, я не знаю, — из Чана вдруг пошла лирика, которую он был не в силах сдержать в тот момент и только Чанбин восхищённо присвистнул, удивляясь красочным сравнениям, которых никогда в жизни не слышал ни от кого, может, даже и в книгах не читал. Ему даже стало интересно, как выглядел этот таинственный омега. — Ну вот скажи, разве ты никогда такого не чувствовал, а? Разве никогда не смотрел на омегу и не думал, типа… Вау, я буду самым счастливым и везучим альфой, если он выберет меня, а я… А меня уже выбрали. И, да, у нас был поцелуй. — Всего лишь? Неинтересно, — фыркнул Чанбин прямо в трубку. — Я-то думал вы хоть переспали уже… — Его может убить собственный отец за то, что я просто прикоснулся к нему, Бин, и это очень серьёзно, — вздохнул Чан. — И я научил его целоваться, под дождём, чтобы на нём не остался мой запах, я в тот момент просто чуть сердце вместе с лёгкими не выплюнул от счастья и от того, как мне не хотелось, чтобы он из поля зрения исчезал. У него ручки такие маленькие, юркие, беленькие, умелые, он такие ткани может сделать, настоящее волшебство, такому наши городские завидовать только могут. Он очень начитанный и интересный, живёт в глуши, а слов паразитов и проблем с ударениями даже у тебя гораздо больше. — Чел, ты… — Со глубоко вздохнул. — Нет варианта свалить прямо сейчас? Собраться и уехать, сюда, в старую жизнь, выйти на блядскую работу и найти там себе этого своего Омегу с большой буквы, с умелыми ручками, чтобы печатал тексты всякие быстро и был хорошим секретарем или не знаю… — Не хочу я никого другого, — покачал головой Чан, чувствуя отвращение и тоску, которая сдавила вдруг грудь. Захотелось плакать и поговорить с папой, чтобы он сказал, как правильно поступить, что сделать и что вообще с ним происходит такое. Он ткнулся головой в старый большой железный телефон, пытаясь подавить детское и глупое желание заплакать от безысходности. — Я хочу только его, мне нужен только этот чёртов Ли Минхо, если я хоть понюхаю кого-то другого, думаю, меня стошнит. Чан приложил руку ко лбу, а затем потёр глаза. — В чём твоя проблема? Договорись с Минхо, объясни ситуацию, попроси не выходить ни за кого ещё годик, даже меньше, а к середине следующего лета у тебя уже будет квартира, работа никуда не денется, мальчонку своего устроишь куда-нибудь в кофейню для самореализации и карманных денег, попозже учиться отправишь… Кто тебе мешает его замуж взять, когда ты сам на ноги встанешь? Ты не в пятнадцатом веке живёшь. Поговори с ним, с дядей своим, чтобы поручился и вымолил подождать его родственников ещё годик. — Он ничего не решает, всё дело в родителях, — невесело хмыкнул Чан, но всё же подумал о том, что Минхо мог бы сорвать несколько помолвок, он ведь уже взрослый мальчик и очень умный. Чан настолько глубоко задумался, что забыл о наличии Чанбина на другом конце, так что голос друга его даже испугал. — В конце концов, во время очередной этой вашей грозы ты мог бы просто его украсть. Не торопись, дел-то… К тому же, за целый год вдалеке от него, ты сможешь понять лучше свои чувства. Если у вас ничего не изменится, то это реально судьба, — прогнусавил Чанбин. — Пишите письма. — Правда так думаешь? — Чан прикусил свою губу, а сердцу стало легче. Будто камень свалился с его широких плеч и свет показался в окне. Последующие дни Чан слишком много думал о будущем, смотрел в окно и не давал покоя своей голове. Всё казалось сложным и до слёз безвыходным, даже кусок в горло не лез. Ильхун начал за него переживать, даже смягчился и стал более ласковым в последнее время, то по спине погладит, то чай просто так заварит и в комнату принесёт. А Чан просто лежал в это время, лицом к окну. Конечно, он не видел Минхо, но его тешила сама мысль о том, что он существовал за этим самым окном. И ничего ему больше не надо было. Только бы знать, что он рядом. Ильхуна это пугало. Он себя помнил в таком состоянии, когда думал, что его отдадут замуж не за его уже покойного ныне мужа, а за другого альфу. Это было отчаяние, ощущение неизбежности, смешанное с тоской, приправленное болью. Омега искренне считал, что влюблённость Чана и Ли Минхо была глупостью, происками юности, но теперь он уже не был так уверен. Однако вмешиваться он не был намерен, только следил внимательно за ситуацией, чтобы не допустить непоправимого. Чан был благодарен за отсутствие комментариев, потому что ему хватало поводов себя не любить. Чан решил к совету Чанбина прислушаться и действительно принял решение поговорить с омегой во время следующей грозы, которая никак не наступала. Альфа на листочке скрупулёзно и даже очень аккуратно выписал свои цели, мечты о новом доме с Минхо, а ещё задачи, которые ему предстоит выполнить, чтобы прийти к своему счастью. А пока оставались считанные дни до отъезда. — Чан, в коровник натаскай сена, пожалуйста, никуда больше не суйся, утром поливай всё, что вообще увидишь, про остальных животных не забывай, особенно про гусей! Корову придёт подоить сосед, Сынчон, ты ему за это отдай настойку, которая в холодильнике на нижней полке стоит, сбоку. К бычку не подходи, боднёт так, что папа родной не узнает… Так… — Вы же мне всё уже написали в блокноте, — напомнил Чан с улыбкой. — Всё помню, два дня Вас не будет, я буду всё выполнять и не подведу! — альфа почти честь отдал, смеша этим Ильхуна, который всё же очень быстро стал серьёзным. — Чан, пожалуйста, я тебя умоляю, не смей делать глупости. На следующей неделе ты уезжаешь, так что не омрачай самому себе последние дни здесь, — выражение лица у дяди не было строгим, он просто смотрел на него почти умоляюще. — Не буду, — кивнул Чан, понимая, что этот вечер он будет проводить точно так же, как и все предыдущие — переписываться с Минхо и бороться с желанием утащить его к себе и никому никогда больше не показывать. Оградить это произведение искусства и не разрешать даже дышать в его сторону как-то не так. Это было нездорово, а сам альфа за собой никогда не замечал таких замашек, но вот он, снова карябал на бумаге целую поэму для Минхо и слушал, как на кухне чертыхался, торопливо собираясь в свою недолгую поездку, Ильхун.

***

Минхо был не в духе с самого утра. Во-первых, на него сбросили почти все домашние дела, потому что родители уезжают в соседнюю деревню, где, с огромной вероятностью, найдут ему мужа. Перспектива не прельщала. Во-вторых, старший брат, который пока не женился и только строил свой собственный дом, оставался дома, а это раздражало. Не то чтобы он докучал Минхо, но так хотелось остаться одному и, возможно, даже поговорить с Чаном у забора или тихо у окна… — Минхо, я сделаю всё, чтобы тебе потом было хорошо, — пообещал папа, обнимая крепко. — Ты ещё поймёшь, как хороша, на самом деле жизнь, какой бы она ни была, ладно? — Ладно… — Минхо вздохнул тяжело, к отцу даже не подошёл, потому что не захотел, но тот и не возражал, оставил омег в прихожей, а сам вышел из дома и ждал мужа во дворе. — Папа, а можешь, пожалуйста… — омега замялся и поджал губы, оглядываясь, чтобы никто не услышал. — Можешь всех выставить негодными для меня? Пусть мне вообще ни один альфа не подойдёт? — А ты не думал, что тебе будет легче с другим альфой? Когда есть, к кому прислониться и опереться, бывает легче, — сдвинул брови Минхён и с сожалением на сына посмотрел. — Может, ты его увидишь и полюбишь, поймёшь, что встретил того, кого должен был и забудешь всё, что было. — Я уже встретил того, кого должен был. Только с ним я должен был быть, только он мне написан по судьбе, — шёпотом ответил Минхо. — И чтобы это пережить, дайте мне время. Хотя бы ещё один год. Пожалуйста, попытайся отца убедить, что ни один из тех, за кого меня будут сватать, мне не подойдёт. Я переживу его, перестрадаю, и если он не вернётся за мной, я выйду за того, кого выберете, обещаю… — Ты мне сердце рвёшь, — у старшего омеги глаза увлажнились, но он не успел расплакаться, только чмокнул сына в щёку, хотел было ещё что-то сказать… — Вы долго там ещё? Если я вернусь сейчас, Минхён и Минхо, я не знаю… — Донук рявкнул, приоткрывая дверь и заглядывая внутрь. — Ей-богу, будто на всю жизнь прощаетесь! Отец ненавидел опаздывать, это Минхо знал, так что отпустил папу, тяжело вздохнул и сам почувствовал, как одна слеза выкатилась из левого глаза, но не успела дойти до середины щеки, потому что омега её быстро стёр, так как отец вдруг всё же вернулся, распахивая дверь и тут же крича имя брата. — Да, отец, что? — брат тут же выкатился из своей комнаты и встал перед Донуком. — Тучи ходят, дождь будет, сходи на поле, траву в амбар убери, — приказал альфа, похлопывая сына по плечу. — В следующий раз может со мной поедешь, женихов глянешь, как дом достроишь. Всё, через три дня будем. Минхо, чтобы отрез минимум один был к нашему приезду, да? — Конечно, отец, — омега покорно голову склонил, понимая, что придётся дольше обычного сидеть, чтобы целый отрез за такой срок сделать. Он уже хотел было вернуться в свою комнату, как вдруг понял, что брат себя странно вёл. Ходил нервно около окна и всё поглядывал, как отец небольшую телегу заканчивал запрягать, а папа рубахи и скатерти устраивал осторожно, чтобы не повредить товар. — Что с тобой, Чонхо? — нахмурился омега, очень заинтересованно глядя на старшего. — Что, ужалил кто, раз присесть не можешь? Альфа обернулся на брата и рукой махнул, всё наблюдая через окно за родителями. Это откровенно веселило Минхо, но он молчал упорно, теперь присоединяясь к старшему. Чонхо всегда был немного странным, сам себе на уме, но не злой, в отличие от второго по старшинству брата. Вот кто добротой не отличался, в мужья взял самого красивого омегу их деревни, а за малейшую повинность поколачивал. Минхо таких альф презирал, брат это знал, однажды даже попытался на самого омегу руку поднять, но отец оказался рядом вовремя и наглядно объяснил, почему нельзя бить брата, на котором держится благосостояние семьи. Когда телега родителей выехала из двора и даже скрип колёс стих, Чонхо запрыгал на месте, вскрикнул радостно и улетел наверх, а затем спустился через минуту в старых штанах и старой потрёпанной рубахе, которая ему уж год как мала была, так что грудь у него казалась большой и мощной, как и всё телосложение. Минхо начал догадываться, что происходило, а потому хохота всё же не сдержал. — Ну что вот ты смеёшься, а? — упёр руки в бока Чонхо, выглядя ещё смешнее. — Раз в год такое бывает, чтобы родителей дома не было и чтобы отец не держал нас в своих рукавицах этих… — Ежовых, — закатил глаза омега. — Во, точно! А у Сынквана медовуха выдержанная нашлась, представляешь? В колодец года три тому назад ухнула, так думали, что разбилась, два месяца воду через скатерть пропускали, чтобы не выпить стекла, так он её взял да выловил случайно! Целенькую, холодную!.. — глаза у брата горели. — Ну, теперь понятно, почему ты надел свою пижаму «доброе утро под забором», — хмыкнул омега, готовясь подняться наверх, а Чонхо и ответить ничего не успел, потому что грохот с улицы его прервал. — Траву ж убрать надо!.. Слу-ушай, братик, — вдруг улыбнулся ему альфа, а Минхо еле сдержал счастливую улыбку, которая рвалась сама на лицо. Вместо этого он тяжко вздохнул, закатил глаза и замахал руками. — Ты слышал, что отец приказал мне целый отрез сделать? Не буду я за тебя траву убирать… Чонхо ныл до тех пор, пока Минхо не согласился. Омега выпроводил брата, а сам собрался в поле. Никогда он так не собирался никуда в своей жизни. Он осматривал себя в зеркало придирчиво, волосы причесал, порадовался, что в баню с утра сходил. Его щёки горели огнём, а сердце стучало радостно-взволнованно в самих ушах. Он твёрдо решил совершить самую большую ошибку в своей жизни, когда выхватил из шкафа то, над чем трудился тайно по ночам. Оставалось только бросить в окно Чана камешек, чтобы он тоже вышел на поле.

***

Трава была сложена в амбар довольно быстро, а Минхо имел удовольствие держать Чана за руку, когда они снова стояли около амбара и вдыхали запах предстоящего дождя. Они ни о чём не говорили, просто стояли, пытаясь запомнить всё до секунды. Отмереть заставил только дождь, сначала мелкий и частый, как несколько капель воды в лицо ради отрезвления. — Не спрашивай меня ни о чём? — попросил Минхо, когда вместо того, чтобы исчезнуть, вдруг схватил Чана за руку и завёл в амбар, тёплый, нагретый августовским солнечным днём. Он был полон сена, мягкого и ароматного, чистого, аккуратно разложенного. — Как раз хотел начать. В этот раз хочешь переждать дождь? — Чан улыбнулся, наслаждаясь тем, как удобно лежала маленькая прохладная ладошка Минхо в его собственной. — Да, именно. Думаю, это наша последняя гроза, — вдруг сказал Минхо, откидываясь на сено полностью и впериваясь взглядом в тёмную высокую крышу постройки. — Поэтому я хочу провести как можно больше времени рядом с тобой. Родителей дома нет, так что никто ничего не узнает, твой дядя тоже уехал, а я хочу сделать хоть что-то в своей жизни, о чём буду вспоминать с удовольствием и счастьем. То, чего я сам хочу. Нельзя ведь человеку запретить чувства, правда?.. — и посмотрел на Чана, который пока не особо понимал, чего именно хотел омега, но всё же лёг рядом. Он мягко поглаживал ладонь и перебирал тонкие искусные пальчики. — О чём ты? — спросил тихо альфа, вдыхая полной грудью и чувствуя удивительное спокойствие рядом с омегой, будто он дома был, у себя в комнате. — Минхо, что ты хочешь сделать? — Я… — омега замялся, ненавидя себя. Однако он понимал, что не переживет, если упустит эту возможность. Он будет жалеть всю жизнь. Всю свою скучную, вероятно, долгую жизнь, он будет сожалеть о своей трусости и покорности, которую впитал с молоком папы в этом проклятом месте. — Я хочу тебя, — собравшись с духом, произнёс Минхо, заглядывая Чану в глаза и краснея ужасно. — Ты, наверное, будешь думать, что я невоспитанный и вообще, что это неприлично, и… — он задохнулся в своих оправданиях, а Чан лишь улыбнулся и по лицу его погладил, успокаивая своим запахом. — Минхо, ты самый чистый и целомудренный человек, которого я когда-либо встречал, но я не могу с тобой этого сделать, просто не могу, — покачал головой Чан, осознавая, что это будет ужасной ошибкой, которая испортит Минхо всю жизнь. — Я не могу лишить тебя невинности, а потом уехать так, будто ничего не было, не могу так с тобой поступить. — Я уже не невинен, — рассмеялся вдруг Минхо, а лицо Чана вытянулось. — У невинного омеги не может быть так много ужасных мыслей в голове. Невинный омега не может так сильно и страстно желать альфу, — Ли вдруг увидел, как загорелись уши у Чана. Альфа его хотел, это было понятно. Было видно по его лицу, по его глазам, по его взгляду и по тому, как он дышать чаще стал, пытаясь успокоить себя и не повалить омегу прямо здесь. Чан чувствовал, как возбуждался и искренне пытался этого не допустить. — Омега уже через месяц кажется таким же девственным, если у него нет альфы, — прошептал Минхо, опуская глаза и чувствуя себя ужасно глупым, хотя он изучал папины книги о медицине и теле человека, он прекрасно знал это. Проблема потери девственности не была физическим аспектом. Это было предательством своего рода и Бога. С этим придётся всю жизнь жить, успокаивая совесть, кричавшую о блуде, но все же в данный момент все казалось правильным. — У нас так сосед замуж вышел. Все омеги знали, что его кузнец любил, но никто ничего не заметил, даже мой папа, когда его осматривал… — Минхо, это нечестно по отношению к тебе, — Чан поднёс руку омеги к своим губам, зацеловывая костяшки, пока сам Ли глаза закатил. — Я хочу вернуться за тобой через год, когда у меня будет своя квартира и стабильная работа. Я украду тебя отсюда следующим летом, и мне будет плевать на всех, — альфа твёрдо в глаза Минхо взглянул и тот ему верил. Действительно верил и не сомневался. — Я все помолвки свои сорву, — поклялся омега, улыбаясь. — Все до единой, я хоть в горло выбранным родителями альфам вцепляться буду, но меня никто никогда не заберёт, кроме тебя, — обещал он. — Значит, ты выйдешь за меня? — спросил Чан, чувствуя, что, почему-то готов был заплакать. — Ты правда выйдешь за меня замуж через год? — затаил дыхание альфа, а Минхо кивнул несколько раз подряд, улыбаясь. — Ты только дождись, ладно? И именно в этот момент Минхо все же достал небольшой свёрток, который с таким усердием готовил. Чан глазам своим не поверил, взяв в руки совершенно волшебную вещь. Это была рубашка, из чистой, такой настоящей и дышащей ткани, что и помыслить было страшно. Она была красивой, расшитой красными узорами. Такая рубашка в этом месте могла предназначаться только одному человеку. Жениху. — Это… — Чан даже задохнулся от восторга, проводя пальцами по вышивке. — Минхо, это же твоё приданое, — правильно понял альфа поступок омеги и тут же стянул с себя футболку, примеряя самый важный в своей жизни подарок. — Да. Мой подарок на помолвку, — робко признался он. — Я делал её по ночам. Сам выткал лишний отрез, чтобы отец не заметил пропажи ткани, сам сшил и сам вышил все, — Минхо смутился, видя, как загорелись глаза альфы. — Это замечательно, ты такой чудесный, талантливый, самый лучший, — альфа сгреб своего Минхо и повалил в сено, тут же находя его губы и понимая, что битву с самим собой он тоже проиграл. Он хотел Минхо. Но он не хотел с ним просто спать, нет. Это было другое желание. Он хотел его любить. Глубоко, долго и очень нежно, целовать постоянно, обнимать и поближе к себе прижимать, чтобы он никуда от него не делся. Минхо, казалось, хотел того же, потому что его руки нежно поглаживали затылок альфы и не давали отстраниться слишком рано. Чану нравилось, как милые пальчики зарывались в его волосы и чуть оттягивали у корней, посылая приятное чувство куда-то в живот. Альфа нависал над своим омегой, теперь отрываясь от его губ и медленно зацеловывая всё его лицо. Щёки, нос, подбородок, линия челюсти, лоб, виски, всюду, куда доставал. Чан впервые был таким нежным с омегой. Он не любил грубый секс, но по натуре был страстным, а теперь вот, мечтал остаться в этом мгновении навсегда. Совесть всё ещё выла, говоря альфе, что это неправильно. Что, конечно, если они никому ничего не расскажут, то никто и не поймёт, что Минхо лишился невинности, но это слишком большой груз для его маленьких хрупких плеч. У омеги была семья, которая видела в нём лишь выгоду, ему не с кем было о себе беседовать, о чувствах говорить. Совесть выла, но омега этот вой заглушил одним тихим вздохом, когда пухлые губы Чана нежно и немного щекотно поцеловали за ушком. — Я обязательно поставлю тебе метку, когда ты за меня выйдешь, — пообещал Чан, ловя руку Минхо и оставляя поцелуй на кисти. — Только мой, милый, такой невероятный. От Минхо пахло свободой и природой, он начинал ярче источать аромат полевых цветов и голова Чана пошла кругом, добавляя в эту симфонию горсть снега. Сам же омега заёрзал, почувствовав, как его штаны начали намокать в районе паха, а небольшой член уже встал. Глянув вниз, омега заметил, что и альфа возбуждён. — Давай я раздену тебя, — прошептал Чан, а Минхо доверчиво покивал, с готовностью поднимая руки и позволяя снять с себя рубашку. Штаны отправились в сторону вместе с бельём мгновением позже и перед Чаном предстало самое лучшее зрелище мира. Бан про себя отметил, что Минхо был выше искусства и он очень недооценил омегу, когда про себя называл его своим климтовским поцелуем. Он был прекраснее. Минхо, среди сухой мягкой травы, с бледной идеальной кожей, был богоподобен. Его довольно длинные волосы разметались, насобирав на себя сухих травинок. И это заставляло сердце замирать, а затем начинать биться снова чаще. — Ты меня смущаешь, — отвёл взгляд в сторону Минхо, не зная, куда деть свои руки и борясь с желанием прикрыться поскорее. — Смотришь так, будто со мной что-то… — С тобой красота и великолепие всего этого мира, — в словах старшего не было и намёка на шутку, но он послушно отвёл взгляд и начал снимать с себя осторожно рубашку, которую ему Минхо подарил вместе с собой. — Будто первая брачная… — прошептал Ли, тут же покрываясь мурашками. Над ним возвышался его альфа, который снимал с себя традиционную свадебную рубашку, поселяя внутри иллюзию правильности. Будто они сейчас не грех совершают, а великое естественное таинство. — Давай будем считать, что это она и есть, — попросил Чан, теперь тоже оставаясь нагим. — Давай… — совсем тихо ответил омега и его слова утонули в грохоте, который, казалось, сотряс амбар. Минхо прижался к Чану ближе, за плечи обнимая и утыкаясь лицом в шею. Почему-то казалось, что небеса именно на них сейчас гневались, готовые обрушиться на амбар, придавить их тяжестью греха, но Минхо отгонял от себя эти мысли, чувствуя, что это был лучший момент в его жизни. — Целуй меня и не давай мне думать ни о чём, кроме тебя, пожалуйста, Чан, — омега сам к своему мужчине потянулся, чтобы тот, слегка улыбаясь, исполнил просьбу. Альфа языком осторожно чужие губы раскрыл, внутрь проникая своим языком и ласково оглаживая чужой язык. Для омеги это стало неожиданностью, потому что в таких подробностях любовь в романах не описывалась. Чан всё ещё был нежным, но Минхо не понимал, каким образом у него получалось такие странные вещи творить. — Научи меня так же, — попросил Ли, отрываясь, а в его глазах сверкал красивый огонёк азарта. — Как ты это делаешь? — Просто не думай об этом, — улыбнулся Чан, ласково стройное тело горячими руками оглаживая. — Всё получится само. Поцелуй меня теперь сам, — предложил Чан, снова наклоняясь и позволяя омеге подтянуться повыше, чтобы нежно и немного неуверенно коснуться чужих губ, а затем несмело провести по ним языком. — Правильно, — прошептал Чан, позволяя Минхо постепенно смелеть. Теперь юркий омежий язычок сам у Чана во рту хозяйничать. — Да ты уже мастер, — сделал комплимент Чан, позволяя и дальше слюну смешивать, пока омеге это не надоест. Но ему не надоедало. Это было наркотиком. Минхо всю свою жизнь обожал сладкое, он очень его любил, жить без него не мог. Он не злоупотреблял им, но каждый раз, когда ел варенье или мёд, он покрывался мурашками от удовольствия, а голова его будто уплывала. От Чана такие же ощущения были. Он не мог его отпустить, не мог оторваться, жался ближе, целовал, отдавая всего себя и ему даже дышать не надо было. Ему Чана хватало, только его. — Такой ты красивый, бабочка моя, — прошептал нежно альфа на ухо и прикусил слабо ушко, заставляя вновь мурашками покрыться. Минхо даже и не заметил, как пальцы альфы надавили на влажный вход нежно, просто оглаживая и массируя. Это было приятно и дразняще, а ещё, на удивление, Минхо не испугался и не зажался. Возбуждённый член альфы говорил о том, что омега был красивым, что его хотели и что его любили. Поэтому парень предпочёл не портить свой первый раз лишними волнениями, он лишь расслабился, снова нырнул в очередной мокрый поцелуй и позволил сразу двум пальцам войти в себя, чтобы плавно ласкать и расширять постепенно проход. Ему это нравилось. Омеге сама растяжка нравилась, то, каким аккуратным был Чан и как смотрел на него. У омеги много сомнений было, он боялся, что взрослый альфа играл с ним, но его глаза не могли так сыграть. Не могли так обмануть, Минхо был в этом наивно уверен. — Тебе не больно? — спросил участливо Чан, оставляя поцелуй на кончике носа омеги. — Нет, мне нравится, — честно ответил омега, ёрзая и самостоятельно глубже на пальцы насаживаясь. — Можешь ещё один… — но не закончил предложение, так как слишком сильно засмущался. Чан медленно, очень нежно погрузил в омегу ещё один палец, не встречая отрицательной реакции. Минхо только назад голову откинул и вздохнул сладко. Он был очень влажным. Чан не помнил, тёк ли когда-то омега вот так рядом с ним. — Малыш, у тебя точно не течка? — вдруг остановился Чан. — Ты очень мокрый… — и пальцы вытащил, поглаживая ласково по бедру влажными пальцами. — Точно не течка, я её дома пережил три недели назад, — ответил Ли, снова ловя губы Чана и притягивая к себе, вновь пытаясь проникнуть внутрь язычком, но Чан отстранился мягко, выглядя удивлённым. — Что? — Ты работал всё это время, я видел тебя около окна, ты всё время сидел за станком, как ты вообще?.. — альфа нахмурился. — Ну, течка не является оправданием для отлынивания от работы, — просто ответил Минхо. — Я же не умирал. — Тебе было плохо, — констатировал факт Чан, а Минхо не стал это оспаривать. Да, ему было плохо, в бане он в себя украдкой пальцы совать пытался, снимал напряжение, как мог, а потом опять за станок, иначе отец будет сердиться. А это был бы ужас. — В городе омег отпускают домой с работы во время течки и оплачивают пропущенные дни. — Ну, всё, теперь точно забирай меня в город, — рассмеялся Минхо. — У меня нет течки, продолжай, пожалуйста, — он осмелился сам ладонью по чужой твёрдой груди провести, ощупывая мышцы. — Ты такой красивый, — и губу прикусил. — А можно я тебя потрогаю? — попросил робко омега, теперь краснея мучительно, но Чан лишь чмокнул в щёку и не стал комментировать это. — Как тебе будет удобнее? — спросил Чан, а Минхо попросил поменять их местами. Небольшая ладонь провела по крепким грудным мышцам, обе руки опустились на живот и прошлись по крупным кубикам. Чан приехал бледным, теперь вот, загорел. У альфы тело было сильное, крепкое, его было интересно мять и изучать, пока Минхо не почувствовал, что зашёл в тупик. Он не осмелился трогать чужой член, который покачивался и явно требовал внимания. Альфа его понял без слов, снова их местами поменял и уложил Минхо под себя снова и опустился поцелуями от его губ до самого пупка, щекоча дыханием кожу и заставляя покрываться мурашками. Минхо сжал довольно сильно и больно волосы на макушке Чана, когда тот вдруг неожиданно провёл языком от мошонки до самой головки омежьего члена. — Чан! — воскликнул Минхо, пытаясь отстранить его от себя, но альфа лишь рассмеялся тихо и нежно убрал чужую ручку из своих волос. — Просто получай удовольствие, — прошептал Бан, возвращаясь к мокрой омежьей промежности, уже растянутой. Конечно, омега был уже готов, но Чану хотелось сделать ему особенно приятно. Вряд ли деревенские альфы горели желанием радовать своих омег вот так, а он хотел это сделать. Кончиком языка проникал внутрь и заставлял метаться по сену своего Минхо, впервые готового заплакать от обилия внимания и нежных ласк. Ему было не только физически хорошо, но и эмоционально. Он был впервые в умиротворении и покое, казалось бы, за всю жизнь. Впервые ему так хорошо было, спокойно, он был в безопасности под этим мужчиной, обнимал его и смотрел ему в глаза, когда он пристроился к мокрому отверстию. — Ты готов, родной? — и улыбнулся ласково, по-доброму, с ямочками своими, а Минхо улыбнулся в ответ, кивая и глядя в любимые глаза, которые с первой встречи показались ему родными. Будто встреча первой и не была вовсе. И Чан вошёл. Это было самое прекрасное ощущение. Ни в ком не было так хорошо, никому не хотелось бесконечно в глаза смотреть и двигаться медленно, тягуче, изнутри всё задевая, до самой души добираясь, придерживая стройные ноги на своей талии. Минхо не стонал, он только вздыхал тихо, когда Чан до самого конца входил и в простату упирался, одновременно с этим головку члена поглаживая. — Ты меня любишь, да? — спросил Минхо, с каждым толчком ощущая удовольствие, волнами накатывавшее. — Правда? Честно? — и в глаза смотрел, едва сдерживая счастливые слёзы, которые почему-то норовили выкатиться, хотя он и не хотел плакать. — Правда, честно, люблю тебя, — прошептал Чан, снова наклоняясь, чтобы поцеловать медленно, так же, как двигался в нём, постепенно ускоряясь. — Ты замечательный, мой родной, самый прекрасный и милый. Ты добрый, ты интересный, — каждый комплимент сопровождался глубоким толчком и влажным поцелуем в тонкую шейку. — Я за тобой вернусь через год, мой муж, — нежно улыбнулся Чан, чувствуя волну тепла, прошедшую по загривку при одном этом слове. Было приятно называть его мужем. — У тебя будет красивая квартира, не похожая на твой дом, но просторная и светлая. Ты будешь заниматься тем, чем захочешь. Учиться, работать там, где захочешь, — обещал Чан, целуя в щёчки. — Хочу книжки продавать, в магазине, который ты упоминал, когда рассказывал об истории демона и человека, — припомнил истории о любви омега, чувствуя, как в животе поднималось ощущение, грозившееся его разорвать. — Я уже близко, — пробормотал Чан, усиливая толчки и стимуляцию члена. — Давай, родной, — Чан больше ничего не говорил, лишь снова предпочёл языки переплести, а Минхо всё же заплакал, сам того не замечая, когда излился себе на живот, а затем сжался и стиснул торс альфы ногами, не желая отпускать. Альфа следом за омегой последовал, кончая внутрь, не имея возможности выйти. Он своим лбом в чужой лоб уткнулся и улыбнулся счастливо, нежно губы соединяя, почти невинно и, наконец, покидая тело. — Я тебя люблю, — доверил ему свою большую тайну Минхо. — Я тебя люблю, — чуть громче ответил ему Чан, не кривя душой и даже не думая обманывать омегу, которого уже считал своим мужем.

***

Травы, знавшие их запах, нашли свой покой в лесу, где никто их не найдет. Сами они, умытые дождём, поцеловались в последний раз на поле под дождём. Уже не гремело, только издалека были видны всполохи. — До встречи, моя нежная бабочка, я вернусь за тобой. Когда ласточки будут летать низко над нашим полем, к дождю, — прошептал Чан, в последний раз из окна напротив бросая взгляд на своего омегу, оставшегося дома и глядевшего на него в мягких закатных лучах последнего дня августа. Глаза его отливали золотом в солнечных лучах. — Найди меня, мой муж, — отвечал климтовский поцелуй, глядя грустными глазами на любовь всей своей жизни. — Найди, когда ласточки будут летать низко.

***