Мак в поисках Аркаши

Аркаша не возвращался. Наступило лето, клубника сменилась черешней, грянули кабачки с помидорами и перцем, пролетели две смены в лагере, а от крёстного не было весточки. И тут мама огорошила. Притащила коробку пирожных, от одного вида которых у Мака во рту сразу же появился противный железный привкус, заварила чай и сказала: — Присядь, Маковка. — Ты опять кого-то встретила? — прошептал Мак и опустился на табуретку. — Встретила, — кивнула мама и спохватилась: — Теперь всё по-настоящему! Пётр Степаныч — очень хороший человек… — И ты с ним уедешь, чтобы быть счастливой, — подхватил Мак. — Да нет же! — всплеснула руками мама. — Я же тебе объясняла, в тот раз мне пришлось… Этого больше никогда не будет. Пётр Степаныч завтра придёт в гости, познакомитесь, подружитесь. Пётр Степаныч Маку не понравился. Он был низенький, толстый, блестяще-лысый сверху, но зато с клочковатыми длинными волосьями по бокам. И одежда у него была гаденькая: мятая желтоватая рубашка, коричневые брюки в дурацкую клетку, натянутые почти до подмышек, но едва достающие до щиколоток. Когда он садился, из-под коротких брючин выглядывали похожие на крокодилов зажимы носочных подтяжек. А ещё Пётр Степаныч упорно называл Мака Макаром, да вдобавок и маме велел не сюсюкать, услышав впервые, как она называет сына Маковкой. — Что за глупости, Лидочка, — хохотнул он. — Парень ведь уже взрослый. Да, Макар? Мак злобно крошил на скатерть бублик и молчал. На следующий день Пётр Степаныч пришёл с чемоданом, который по сравнению с Аркашиным гигантом выглядел жалко: маленький, противного горчично-коричневого оттенка, с потёртыми уголками. В таком от врагов не спрячешься… Из чемодана Пётр Степаныч торжественно вынул помазок и бритву, водрузил их на полочку в ванной, потеснив стакан с зубными щётками, потом откопал из-под пары книг в скучных обложках треники и майку и переоделся. В качестве финального штриха он выудил из кармашка в чемоданной крышке пару клетчатых тапок. «Переехал, гад!» — мысленно возмутился Мак. На самом деле Пётр Степаныч ночевал иногда у них, а иногда — в своей холостяцкой берлоге, как он выражался. Зубную щётку он так и не перевёз, и Мак брезгливо кривился, наблюдая, как он по утрам целует маму. Пётр Степаныч Маковой неприязни не замечал и этим бесил ещё больше. Он будто нарочно покровительственно улыбался, обнажая длинные жёлтые зубы, и клал Маку руку на макушку — Мак, разумеется, выворачивался, но толку? — будто нарочно приносил в авоське жирную скумбрию, а потом ел её на кухне, громко обсасывая кости, будто нарочно закидывал под тахту свои носки, будто нарочно приговаривал: — А скажи, Макар, удобно, что ты уже Петрович. Мак стискивал зубы и молчал. Мама счастливо порхала, не замечая сгущающихся туч, гладила Петру Степанычу его безнадёжно мятые рубашки, старательно красилась, поплевав на тушь, рисовала стрелки и раздирала слипшиеся ресницы иголкой, чтобы глаза стали мохнатыми, похожими на толстобрюхих паучков. А Пётр Степаныч противно похохатывал: — Ты и так красивая, Лидочка, не нужно краситься! Что вот ты на себя напялила, зачем это? Вон какой уютненький халатик. Я тебя люблю домашнюю, да, Макар? Мак сердито передёргивал плечами: откуда ему знать, какой мама больше нравится Петру Степанычу? Лично ему она нравилась любой, но его мнения, как обычно, никто не спрашивал. Папины вещи мама потихоньку перетаскала на антресоли, и Мака это резануло в самое сердце. Однажды он заглянул в шкаф, увидел там мерзкие клетчатые брюки и воскликнул: — Мам, ну как так?! Мама молча обняла его и поцеловала в макушку. Ещё через пару дней в дверь позвонили. Мак кинулся открывать, почему-то уверенный, что это Аркаша. Но на пороге стоял усач. — Ты, что ли, Маковка? Ишь, вымахал. На. Усач сунул Маку свёрток, коротко потрепал по волосам пропахшей соляркой рукой и затопал вниз по лестнице. — Вася! — запоздало сообразил Мак. Это же Вася, шофёр! — Кто там? — спросил Пётр Степаныч, обтирая жирные после рыбы руки о штаны. — Никто, — буркнул Мак, жалея, что не успел кинуться за Васей. Может, и Аркаша с ним, просто постеснялся подняться? — Ну-ка, — деловито сказал Пётр Степаныч, — дай-ка. Он потянулся за свёртком, и Мак едва успел его отдёрнуть: — Это мне! — Да что ты, — скептически качнул головой Пётр Степаныч. Он решительно отобрал у Мака свёрток, покрутил его в руках и вернул: — Ну надо же. Мак взял осквернённый свёрток, увидел надпись: «Любимому крестнику Макарошке». Молодец Аркаша, догадался подписать. Пётр Степаныч выжидательно уселся на тахту, положив грязные руки на обивку. Мак с досадой поджал губы, понимая, что спрятать свёрток негде. И открывать при противном Петре Степаныче не хочется, а что делать? Если оставить до подходящего момента, он точно откроет сам. А что там вообще? Мак осторожно взвесил свёрток в руке, попытался нащупать очертания содержимого. — Ну, открывай, Макар, не томи! — потребовал Пётр Степаныч, и в Маке вдруг шевельнулось подозрение. А вдруг опять шпионские штучки? Вдруг ту ячейку заговорщиков не до конца обезвредили? Вдруг мама опять работает с чем-то эдаким, хотя и говорит, что больше в эти дела не суётся? Нет, Пётр Степаныч точно вражеский шпион! Не может такой гад быть приличным человеком. Мак решительно зажал свёрток под мышкой и под негодующе-разочарованный вопль Петра Степаныча заперся в ванной.