Золотой век

      Ночью нужно было спать. Кёко понимала это на уровне инстинкта, заставлявшего веки слипаться, но едва она гасила свет в комнате, тишина сразу же начинала давить на неё. Навязчивые мысли прилипали, подобно мошкаре в жаркую летнюю ночь, и назойливо жужжали над ухом, умоляя обратить больше внимания на себя. Сон стал недосягаемым. Он приходил лишь под утро, вместо отдыха принося с собой кошмары, которые всё никак не иссякали.              Запястье левой руки ныло от старой травмы, напоминая о прошлой жизни и девушка то и дело массировала его, чтобы как-то унять фантомную боль. На самом деле, она прекрасно понимала, что там было нечему болеть. Кожа давно затянулась, образовав грубый продолговатый шрам, но раны на сердце кровоточили так же сильно, как и в тот день, когда она решилась на отчаянный шаг.              Прямо как тогда, она стояла сейчас на распутье, но точно знала, что иной выход всегда можно отыскать, если есть стремление к жизни. За время, проведённое в дали от Тасиродзимы, она успела познать вкус свободы, и потому понимала, что за жизнь надо было цепляться обеими руками.              Вот только… Было ли ради кого это делать?              Нельзя было сказать, что близкие ей люди отторгали её, просто Кёко прекрасно ощущала, что отношения изменились между всеми. Разве что Сёко была как всегда добра и спокойна к ней, словно ничего не произошло минувшим летом. И за это Хасэгава была ей благодарна.              Чего нельзя было сказать об изменившихся отношениях с Сатору. После смерти матери того словно подменили: он сделался замкнутым, раздражительным и совсем не следил за тем, что говорил друзьям. Он все больше и больше времени стал проводить в уединении, изучая оккультные практики, и с воодушевлением брался за любую возможность проявить свою силу на индивидуальных заданиях.              Наверное, он был настолько травмирован и уязвим, что пытался доказать себе и окружающим своё превосходство над прочими шаманами. Сильнейший с рождения теперь мог гордиться тем, как рьяно отдавался ремеслу с головой, демонстрируя свою силу.              Вот только до прочих ему дела больше не было.              Теперь его взгляд скользил по Кёко, как по предмету интерьера, не более. Вчера она уронила палочки, когда готовилась ужинать — грохот заставил её вздрогнуть, на что Сатору, сидевший в двух шагах, даже не повернул голову. Он был погружён в вечернюю телепередачу с нелепыми конкурсами. Пауза между ними была уже не неловкой — она стала естественным состоянием.              В тот момент воздух в комнате застыл, сделался густым и тяжёлым, подобно патоке.              Каждый раз, когда они с Кёко оставались один на один, между ними повисала эта затяжная неловкая пауза, которую теперь нельзя было избежать. Складывалось ощущение, будто им было нечего обсудить друг с другом. Сатору полностью игнорировал проблему, в то время как она была погружена в интрузивные мысли и раз за разом проматывала их в своей голове.              Пока он игнорировал её присутствие, Хасэгава всё больше убеждалась в том, что всему виной оказалось её бессилие.              В последнее бессонное время ей часто снился один сон: как она стояла перед Сатору в низком поклоне и, унижаясь, плакалась в его носки-таби. А он безразлично смотрел в гроб с погибшей матерью, не отдавая себе отчета в происходящем.              Несмотря на эти сны, Кёко не хотела чувствовать себя униженной. Каждый раз, когда она просыпалась в холодном поту после очередного такого кошмара, ей становилось дурно и она садилась на край кровати, чтобы осмыслить увиденное. Сердце бешено колотилось в груди, дыхание учащалось, а парализованное от страха тело слабо отзывалось на сигналы мозга и совсем не поддавалось контролю. В такие моменты оставалось лишь ждать, когда неприятное чувство отступит и тупым взглядом буравить входную дверь, словно надеясь на то, что кто-то отворит её и войдёт с метафорическим фонарём, отгоняющим сгустившуюся тьму.              Вот и сегодня она проснулась с этим же гадким ощущением.              Волосы прилипли ко вспотевшему лбу — это заставило девушку их взъерошить и облизать пересохшие губы. Жутко хотелось пить: она пошарила ладонью около кровати и обнаружила, что забыла поставить рядышком бутылочку с водой, которая спасала в подобные моменты.              Разочаровано вздохнув, Хасэгава поморщилась. Теперь было очевидно, что ей было необходимо пройтись на кухню и смочить горло. Хотя бы ради попытки заснуть ещё разочек.              И всё-таки задание на повышение ранга окончательно сломало и без того сломленную и хрупкую Кёко.              Конечно, нельзя было сказать, что она погрязла исключительно в страданиях. Благодаря последним событиям у неё наконец-то хватило сил взглянуть на происходящее в её жизни под другим углом. Так сказать… Трезвым взглядом.              Подобная смена приоритетов подтолкнула её к мысли, что всё последние полгода она сильно заблуждалась. Розовые очки окончательно треснули, искажая не идеальную, но приятную картинку, оттого пришлось их снять и посмотреть на реальный мир без сладкой фальши.              Пока Кёко была предоставлена сама себе, её личность прошла неминуемую трансформацию, погружаясь всё глубже и глубже на дно. Как будто бы она так и не смогла выбраться из мутного пруда поместья Киёмидзу, устланном кувшинками.              Быть может, это её личный ад?              Лето действительно выдалось тяжелым: так много всего навалилось, что сложно было поверить в обилие негативных происшествий, выдавшихся на её долю… Не могло же быть такого безумного стечения обстоятельств? По крайней мере, Кёко искренне хотела верить в это. Снаряд же не падает в одну и ту же лунку дважды, так ведь?       Конечно, девушка всегда могла сказать, что некоторым досталось сильнее, чем ей. Но впервые за долгое время она осознала, что себя ей будто бы было жальче. И она отдавала отчёт в том, что чувствовала.              Быть удобной и стараться помочь каждому решить их проблемы, конечно, хорошая идея, но в попытках угодить большинству ты будто теряешь свою идентичность. Распадаешься на мелкие частички, отдавая всю себя окружающим.              Это не альтруизм – это чистое безумие, которое рано или поздно сыграет злую шутку с человеком, чьё сердце полно любви к окружающему миру.              Кое-как переборов ворох гнетущих мыслей, девушка приподнялась на локтях и села на краю кровати. По коже прошёл лёгкий холодок, когда Кёко откинула в сторону сырую простыню, которой укрывалась. В комнате было прохладно, но невзирая на это, девушка чувствовала, что жутко вспотела и это ощущение доставляло ей неимоверный дискомфорт.              Она посмотрела тупым взглядом на свои босые ноги и поджала пальцы на ступнях.              Нужно было заканчивать со всем этим фарсом. Но не так, как она сделала полтора года назад, а иначе. По-умному. Самодостаточно.              Её смерть ничего не исправит, и, возможно, будет вовсе бессмысленной. Так зачем тогда думать об этом? Есть куча способов исправить сложившееся положение.              От осознания Кёко широко распахнула глаза и усмехнулась.              И как она раньше этого не понимала?              Подорвавшись с постели, Хасэгава встала на холодный пол и ощутила, как по телу пробежало нечто, напомнившее ей об ударе током. Наклонившись, она сразу же подхватила пару носков, некрасиво валявшихся подле кровати, и припрыгивая на месте надела их, чтобы согреть ноги. После этого она торопливо направилась к платяному шкафу, где хранились все её вещи.              Достав с нижней полки дорожную сумку, девушка начала скидывать в неё самые важные для быта вещи. Бельё, носки, пижаму, несколько футболок и джинс… Казалось, она нарочно игнорировала что-либо, что могло связывать её с Сатору: его толстовка, которую он отдал ей после первого ужина в клане Годжо, кимоно, что она надевала на свидание в Национальный театр Но, платье от «Диор», подаренное ей на семнадцатый день рождения. Сначала её пальцы сами потянулись к мягкой ткани толстовки, умоляя взять вещь с собой, однако она резко отдёрнула руку, будто обожглась.              Нет.              Нельзя.              Отказываясь от этих вещей, Кёко будто отрезала все теплые воспоминания…              Её рука взяла только одно, что могло как-то связывать их с Сатору: сумку, которую купила ей Кацуми незадолго до своей смерти.              Следом к вещам из шкафа направились косметические принадлежности и предметы личной гигиены: расческа, маленькая косметичка, маникюрный набор, зубная щётка, гель для душа и любимая мочалка.       Когда вещи оказались собраны, Кёко присела на полу и потёрла лоб в раздумьях. Ей показалось, словно снова проступил холодный пот.              Нет, так больше продолжаться не могло. Если она не решит с этим сейчас, то потом будет слишком поздно. Всё превратится в угнетающий симбиоз, где начнётся бесконечное отравление друг друга негативными эмоциями.              У неё не было сил для того, чтобы попросту заплакать, обнажая душевные раны. Она выгорела дотла и от неё остался лишь пепел.              Остается лишь сжечь все мосты и обрести самостоятельность, где она сможет расправить крылья на собственных условиях.              Покончив с личными вещами, девушка приступила к учебникам. Собрала все тетради и прочие канцелярские принадлежности, которые должны были понадобиться на учёбе, и лишь после этого оттащила сумки к двери.              Вздохнув, девушка вспомнила, что так и не сходила попить воды. Она шлёпнула себя по лбу и покачала головой. Как вообще можно было забыть про это?              С тоской оглядев свою скромную обитель, Хасэгава почувствовала, как болезненно сжалось её сердце. Она обернулась к двери и трясущейся ладонью пригладила календарик с котенком, который висел на нём.              Когда-то это место стало ей домом. Теперь же в нём отовсюду сквозило холодом и было невозможно согреться. Разве должно было быть так там, где когда-то было уютно?              Хасэгава провернула дверную ручку и тихо вышла в коридор. Затем медленно проследовала на кухню, включила свет и поморщилась от его яркости. Она неровной поступью подошла к раковине и, поднявшись на носочках, заглянула в шкафчик над ней, где хранилась посуда. Оттуда Кёко вытащила свою любимую кружку.              Налив в неё прохладной воды из кувшина, она жадно выпила всё до дна, однако жажда не отступила, и заставила снова наполнить чашку.              Опустившись за обеденный стол, девушка меланхолично провела по нему ладонью, словно пытаясь запомнить ощущения от прикосновения к его шероховатой поверхности.              Так она просидела какое-то время, гоняя по кругу одни и те же мысли, что не давали покоя. С каждой секундой решимость, разросшаяся в ней, будто угасала и она начинала думать, что, вероятно, слишком погорячилась рубить сплеча.              И почему она решила, что так точно будет лучше?              В глубине коридора скрипнула чья-то дверь и раздался глухой звук шагов. Сначала это заставило Кёко задрожать от неожиданности, но тревога быстро отпустила.              Девушка облизала пересохшие губы и в очередной раз прильнула к кружке, чтобы промочить горло.              — А, вот кто тут сидит, — безразлично помахал ей рукой Сатору.  — Чё не спишь? Поздно уже.              — Да вот не спится как-то, — не менее отстранённо произнесла Кёко и дрожащей рукой отставила кружку подальше от себя. — В последнее время так постоянно…              Вместо слов утешения или поддержки, как это было бы раньше, Сатору молча направился к раковине. Ополоснул руки, следом потянулся за кружкой, но вместо того, чтобы налить воду из кувшина, заглянул в холодильник, чтобы поживиться газировкой, которую закупил недавно в приличных количествах.              Налив в чашку колы, Сатору опустился за обеденный стол и почесал затылок, будто намереваясь что-то сказать, однако вопреки ожиданиям Кёко, он лишь молча смотрел на свою кружку, в которой тихо шипели газики.              — Знаешь, ты был прав, — тихо произнесла Кёко, глядя куда-то в сторону.              Её взгляд слепо скользил по очертаниям общей комнаты, так и не находя точку опоры. Сердце, что ещё недавно бешено колотилось в груди от тревоги, замерло.              Она облизала губы и набрала в лёгкие воздуха, обдумывая следующие слова.              — Мне нужно было время, чтобы понять, что одной веры и правда недостаточно.              Кёко не видела выражения лица Сатору, но однозначно могла сказать, что тот нахмурился и помрачнел, понимая, к чему она могла начать этот разговор.              — Кёко…              Хасэгава повернулась к нему. Взгляд карих глаз не выражал абсолютно ничего. Пустота — вот что идеально могло описать внутренний мир, который ещё недавно пестрил яркими красками, как небо во время праздничных фейерверков.              Выгорела дотла, подобно тем самым огням в небе, да?       — Я не про задание, Сатору, — понизила голос девушка, и шумно вздохнула. Она смотрела не на него, а на его руки, сжимавшие кружку. Те самые руки, что когда-то с такой нежностью касались её лица, а теперь впивались в посуду, будто пытаясь её сломать. — А про нас. Про наши отношения. Про то, чего уже нет.              Она опустила голову и посмотрела на свой маникюр, думая о том, насколько давно им следовало поговорить на эту тему.              Больше не было их. Были только Кёко и Сатору, которые по одиночке переживали непростой период и всё больше и больше отдалялись друг от друга. С каждым днём их становилось меньше.              Не было больше того трепета или славного чувства восхищения, которые будоражили прошлую Хасэгаву. И с его стороны ушло то тепло, исчезла поддержка…              — Я до последнего хотела верить в то, что у нас получится справиться. Справиться с тем, что мы пережили этим летом… С потерей. С тем, что ты так изменился. С тем, как изменилась я.              Голос Кёко оказался слишком спокойным. Она уже всё для себя решила, поэтому и говорила об этом так просто, словно пыталась обсудить какую-то будничную историю, а не расставить все точки в их отношениях.              — Но как оказалось одной моей веры... оказалось недостаточно. Ведь ты так и не смог поверить в нас.              Возможно, она была резка в своих высказываниях, но именно это она чувствовала в последнее время.              Холодное одиночество заменило ей близость с человеком, которого когда-то Кёко Хасэгава любила без памяти. Человека, с которым она пережила все самые тёплые и будоражащие воображения моменты. Того, кому она подарила свой первый поцелуй, свой первый раз…              — Ты не права, я просто…              Сатору замялся, не зная, что следовало ответить на её колкие слова. Это задело его за живое, потому что в сказанном Кёко был смысл. Он лишь потупил взглядом пол, пытаясь найти хоть одну причину, по которой она могла заблуждаться, но, кажется, совсем не мог найти даже зацепки, ведущей к ней.              Она была права.              Их больше не было.              — Я знаю. Ты просто был прагматичен. — Она подняла на него взгляд, и в её пустых глазах проблеснул странный огонёк. — А я была сентиментальной дурой, верившей, что наша история что-то значит для тебя. Спасибо за урок, Сатору. Надеюсь, теперь, когда балласт в виде моих чувств тебя не тяготит, ты станешь тем Сильнейшим, о котором так мечтаешь. Совершенным и без единого уязвимого места.              С этими словами Кёко поднялась из-за стола. Её пальцы, холодные от ночного воздуха, легли ему на грудь, точно над сердцем.              Годжо даже не пошевелился. Не попытался схватить её за руку, остановить, приблизить к себе и оставить на губах горячий поцелуй.              Отстранившись, Хасэгава криво усмехнулась. Никакого вздрагивания, ни попытки отшатнуться. Даже кожа под её пальцами не дрогнула. Это и была итоговая точка их отношений.              Она качнула головой и покинула кухню, не сказав более ни единого слова.              Его безразличие окончательно разбило сердце, что трепетно хранило тёплое чувство любви, соединявшее их.              Красная нить судьбы, связывавшая Сатору и Кёко, оказалась не так прочна, как она думала всё это время?              Оказавшись в коридоре, девушка ощутила резкую нехватку воздуха и оперлась о стену, чтобы унять внезапную слабость в теле.              Сатору за ней так и не последовал. Оставшись сидеть на кухне наедине со своими мыслями, он не издал ни единого звука.              Вернулся ли он в свою комнату Кёко так и не услышала.              Одно она знала точно. Последнюю просьбу Кацуми Годжо более ей было исполнить не под силу.                     

***

      

      — Приветик! — Сёко заглянула к ней в комнату, когда на часах ещё не было и восьми утра; наверное, она собиралась в медпункт, где всё свободное время наводила порядки. — Ого… Чего это ты тут устроила? Уборку что ли грандиозную?              Хасэгава, собиравшая постельное белье и прочие бытовые вещи, обернулась к ней и виновато подняла уголки губ.              Было бы славно соврать и сказать, что она всего лишь вдохновилась тем, как рьяно подруга занималась обустройством и уютом лазарета, но врать Сёко не хотелось. Она не заслужила к себе такого отношения хотя бы потому, что по-прежнему оставалась важным человеком в жизни Хасэгавы.              Она никогда не делала ничего плохого для неё и всегда была готова помочь. Эталонная лучшая подруга, за встречу с которой Кёко была благодарна судьбе больше всего на свете.              — Я тут это… К Ясуо переезжаю, в общем, — неловко кашлянула в кулак она.              — Ох… — Иэйри опёрлась о дверной косяк. — А чего так?              — Мы подумали, что так будет лучше.              — Хочешь, помогу тебе?              — Я не против, — пожала плечами Кёко и оглядела собранные сумки. — А то сама вряд ли утащу все эти пожитки одна.              — А Ясуо?              — Он попозже зайдёт и особенно крупные возьмёт. А я мелкие, с самыми важными вещами: учебники там, форму и бельё, в конце концов… — девушка рассеяно почесала затылок.              От неё не ускользнул заинтересованный взгляд подруги, но раньше времени о принятом решении говорить не хотелось. Нужно было уйти из общежития, чтобы спокойно вздохнуть и обнажить душу, высказав истинную причину ухода.              — Ладно, медпункт подождёт, — со вздохом проговорила Иэйри и подняла обе ладони. — Что нужно понести? Может, Сугуру ещё позвать?              — Нет.              При упоминании имени друга Кёко ощутила в собственном голосе металлические нотки.              Понятное дело, что сам Сугуру ничего не сделал ей. Но одна лишь мысль о лучшем друге своего бывшего молодого человека сделала ей очень некомфортно.              При этом Кёко прекрасно отдавала себе отчёт, что доучиться в этом коллективе ей придётся. Вряд ли Ясуо согласится на её перевод в Киото, а игнорировать дискомфорт девушка неплохо научилась ещё в средней школе, когда переживала травлю со стороны одноклассников.              Сёко недоверчиво покосилась в сторону подруги и приподняла одну бровь.              Создалось ощущение, будто она заподозрила что-то неладное между лучшей подругой и своим молодым человеком и Кёко, будто уловив этот укол ревности, поспешила помахать руками перед собой.              — Ничего противозаконного, Сёко! Я расскажу тебе кое о чём, когда мы к Ясуо придём домой, договорились?              — Ну ладно…              Девушки собрали маленькие пакеты и сумки, где находились вещи первой необходимости, и поторопились на выход из общежития.              Как могла судить Хасэгава, Годжо никуда из общежития не выходил. Об этом говорила пара лакированных туфель, что стояли в гэнгане.              Кёко ловко подхватила свои потрёпанные кеды, в которых всегда чувствовала себя комфортно, после чего накинула на плечи тёплую курточку, чтобы не замёрзнуть на улице. Конец ноября выдался особенно холодным и, отчасти, девушка ощущала в нём родную меланхолию.              Они с Сёко покинули территорию колледжа, нагруженные вещами, в тот момент, когда с неба начал сыпаться первый снег, предвещавший зиму.              — Надо же… — удивлённо возвела к небу глаза Иэйри. — Я думала, что снег не раньше середины декабря пойдёт.              — Да и я тоже…              Кёко удобнее подхватила ручку дорожной сумки и посмотрела на то, как снежинки медленно опускались на землю. Они таяли, едва достигнув земли, и оставляли после себя мокрые следы на тротуарной плитке, которой была вымощена главная аллея.              — Будет нехорошо, если снегопад начнётся.              Сил на подобные разговоры ни о чём, честно говоря, Хасэгава не имела. Оттого она лишь заторможенно покивала и оторвала взгляд от горизонта.              Какая ей была разница будет ли снегопад? На душе было настолько гадко, что она едва ли могла вменяемо размышлять.              Но если на день рождения Сатору снега навалит столько, что тот едва сможет дойти до учебного корпуса, то она будет самую чуточку злорадствовать над так «неидеально» сложившимися обстоятельствами.              Она не понимала, насколько рационально было чувство отторжения, зародившееся в ней после ночного разговора, но успокаивала себя тем, что Годжо было безразлично, насколько плохо ей было всё то время, что он предпочитал не обращать на неё внимания.              Девушка замедлила шаг и пнула небольшой камешек, встретившийся ей по пути.              — Кстати, а ты не думала, что подаришь Сатору на день рождения? Седьмого же числа.              — А, день рождения, — странным тоном произнесла девушка. — Да… Я уже кое-что подарила Сатору. Сегодня ночью. Думаю, что мой подарок пришёлся ему по душе.              — Боги, — Сёко покраснела и прикрыла ладонью рот, глядя на подругу с немым вопросом. — Только не говори мне, что это…              — Мы расстались, — отрезала Хасэгава.              Замерев на месте, Сёко округлила глаза. Из её руки выпала ручка сумки, в которой подруга носила учебники на занятия.              — Ну чего ты? — вздохнула Кёко, оборачиваясь на подругу. — Пойдём уже скорее, я замерзла. И есть хочу, там тётя как раз завтрак готовит в это время, хоть поедим вкусно.              — Я… — опешила Иэйри. — И ты так спокойно говоришь об этом сейчас?              — По-твоему, я должна биться в истерике по человеку, который стал для меня чужим после всего, что было? — недобро произнесла девушка, поправляя на плече лямку от дорожной сумки. — Нет уж.