Золотой век

      С того момента, как Кёко повстречалась с Мираем Рёги прошло порядка пары недель.              В течение этого времени работы почти не было, правда, что пару раз приходилось изгонять среднеуровневые проклятия по просьбе Марико, да помогать той с отчётами. Последнее Кёко любила меньше всего, поскольку супруг подруги то и дело доставал нравоучениями и рассказывал, как правильно жить. Что пора перестать ходить по клубам, да и вообще нужна стабильная работа…              Это было не то, чего хотела бы Кёко Хасэгава.              Пустоту в душе не заполнить монотонной рутинной работой, так ей казалось. Её нужно вытравливать медленным самоуничтожением, сжигая все мосты. Лишь этот способ давал возможность испытать мимолётное чувство счастья, что подобно лёгкому наркотику проникало под кожу и дарило эйфорию.              За это Кёко не любила разговоры с Тэцуей. Он казался ей скучным и заунывным человеком, любящим насаждать свою точку зрения тем, кого считал глупее себя. Марико временами тоже раздражала такая черта характера Тэцуи, но жалобами на личностные качества супруга она Кёко не доставала, даже напротив: была достаточно сдержана в высказываниях о своих недовольствах в этом аспекте семейной жизни. Зато не скупилась в комментариях о его мужских недостатках, из-за которых спустя шесть лет брака у них так и не появилось детей. И этого Кёко было достаточно, чтобы подтрунивать над ней.              Однако девушка понимала, что истинная причина едва уловимой тоски, оставившей отпечаток на её лице, была далеко не в отсутствии семейного счастья в классическом понимании. За этим скрывалось нечто большее, о чём Кёко не была готова спрашивать напрямую…              Телефонный звонок застал Хасэгаву аккурат в тот момент, когда она переступила порог квартиры и разулась в гэнкане.              Отбросив пакет из конбини, забитый снэками и лапшой быстрого приготовления, она поставила сумку на пол и принялась рыскать среди груды вещей в поисках мобильника. Сигареты, документы, косметика, зубная щётка, кошелёк… Это было лишь малой долей того, что обычно девушка носила с собой.              Вполголоса выругавшись, она вытряхнула содержимое сумки и разгребла его в разные стороны, чтобы наконец-то отыскать мобильный.              Заметив на экране незнакомый номер, она удивлённо изогнула бровь, но решила ответить:              — Алло-алло? Хасэгава Кёко слушает.              — Что-то ты вообще не торопишься отвечать на звонки, Хасэгава! — шутливо проговорил мужской голос на той стороне линии. — А если бы я был твоим клиентом?              — Ой, Рёги, вот в этом-то я точно сомневаюсь, — рассмеялась Кёко и зажала телефон между ухом и плечом; она представила, как Мирай по-лисьи ухмыльнулся, пытаясь её подколоть, и закатила глаза. — Ты же не маленький мальчик, проклятие и сам изгнать сможешь, не так ли?              Чтобы не терять возможность навести порядок в своих вещах, она опустилась на пол в коридоре и принялась разбирать содержимое сумки.              Заданный ему вопрос Мирай опустил, скорее всего, чтобы не растрачивать время попусту.              — Я спросить хотел, ты в Киото не собираешься?              — А что? — нахмурилась Хасэгава, сминая в ладони и без того помятый чек. — Встретиться хотел там?              — Да нет. Я тут, видишь ли, застрял в Токио. Думал, может, сходим с тобой куда? Пообщаемся заодно, столько не виделись.              Кёко закусила нижнюю губу, размышляя.              Что сулит за собой такое приглашение? Это что-то вроде свидания с намерением затянуть её впоследствии в постель или просто встреча старых друзей? А если это первое, то не будут ли они смотреться странно?.. В конце концов Мирай имел весьма старомодный вид и всегда ходил в кимоно, чего нельзя было сказать о Кёко, обожавшей яркие и стильные современные образы.              Наверняка такая парочка будет выглядеть несуразно со стороны.              — Давай сразу обозначим… — выдохнула Кёко, откладывая в сторону чеки, после чего прижала телефон ближе к уху. — Это же не свидание?              Мирай на том конце телефонной линии сдавленно хихикнул.              На мгновение Кёко представила как его тонкие губы изгибаются в обворожительной усмешке, после чего её бросило в жар. Наверное, стоило выбрать более мягкое выражение и лишь намекнуть, а не пытаться расставить все по своим местам заранее…              Однако по собственному опыту она знала, что мужчины намёки практически не умели распознавать.              — Потрясающая прямолинейность, Хасэгава.              — А что?! — воскликнула она, покрываясь румянцем.              — Прости, возможно, грубо прозвучу, — он кашлянул, скорее всего в кулак. — Но у меня об этом и мысли не было. Я предлагал встречу двух давних знакомых. Не более.              — Слава богам, — выдохнула девушка, однако румянец продолжил расползаться по её щекам. — Ну в смысле…              — Не оправдывайся. На самом деле, это хорошо, что обозначили всё заранее. У нас не будет недопониманий, и мы спокойно поболтаем, не думая о подтексте вечера.              — Фух…              Кёко ощутила, как полегчало на душе и рассеянно улыбнулась кошке, выглянувшей из жилой комнаты.              — Так что? Не против встретиться?              — Не против, — она машинально качнула головой. — Где бы ты хотел? В городе или может придёшь ко мне в гости? Ужин не обещаю, но мы можем заказать на вынос что-то в ближайших ко мне кафе. Тут неподалёку есть несколько классных заведений с традиционной кухней…              На долю секунды Мирай задумался.              — Давай так.              Чтобы не тратить время на пустые разговоры, Кёко назвала свой адрес. В свою очередь Мирай обозначился, что постарается быть в течение двух часов и повесил трубку, оставляя девушку на той стороне линии в полном одиночестве.              Кёко сидела в гэнкане, посреди разбросанных чеков, косметички и пробников из магазинов, и смотрела на мобильник со странным чувством, зарождающимся где-то глубоко в груди.              Любопытство? Страх? Сомнение?              Ей было сложно понять саму себя в этот момент.              Кошка обвила хвостом её ногу и требовательно мяукнула, словно упрекая хозяйку в том, что та смела приглашать гостей в неубранный дом.              Оглядев прихожую, Кёко шумно вздохнула.              — Знаю-знаю, Нана, — расстроенно протянула она, поглаживая её по голове. — Нам надо прибраться. А то совсем опозоримся с тобой…              

***

      С протяжным вздохом Сатору закрыл папку с материалами дела, которую откладывал в сторону несколько недель подряд, ссылаясь на свою «занятость».              Нельзя было сказать, что всё это время у него было много дел. Напротив, кроме работы в колледже у Сатору оказалось на редкость свободное расписание: пару раз съездил на простенькие, на его взгляд, миссии в соседние префектуры, выбрался в город, чтобы проветриться, и несколько раз помог своим подопечным с домашним заданием.              На самом деле, у него просто не было настроения.              Каждый раз, когда он вспоминал о папке с материалами дела, он чувствовал нечто, отдалённо напоминавшее угрызения совести; не в его силах было заниматься расследованиями. Тем более, когда дело касалось поисков кого-то, кто был слабее среднестатистического шамана.              И всё же, несмотря на свой настрой, Сатору признавал, что дети – беззащитные создания, нуждающиеся в защите. И предоставить эту защиту было в его силах.              На самом деле, в расследовании с того собрания в колледже практически ничего не сдвинулось с мёртвой точки.              Каждый из приглашенных Ягой действовал поодиночке, наведываясь в места, где происходили исчезновения, и такая разрозненность не давала возможности составить чёткую картину происходящего. Шаманы действовали по-своему, кооперируясь лишь с директором, а тот уже, в свою очередь, передавал остальным.              Сломанное радио.              Сатору откинулся в кресле и недовольно вздохнул.              Пока он читал поступившие материалы, на улице начало вечереть. Посмотрев на то, как закатное солнце залило своими лучами крыши соседних домов, Сатору захлопнул папку с материалами о пропажах и лениво зевнул, не удосуживаясь прикрыть рот ладонью.              В дверь кабинета постучали. Глухой звук вынудил молодого человека повернуть голову, чтобы посмотреть на пришедшего.              — Годжо-сан, вы ужинать не хотите? — в дверной проём кабинета робко показалась девичья голова.              И когда он успел стать господином Годжо? Ещё недавно и сам был ребёнком и мало что смыслил во взрослой жизни, предпочитая дурачиться между изнурительным изучением оккультных практик со своим лучшим другом…              Сатору резко развернулся в кресле, едва не упав с него, и рассеянно почесал затылок, рассматривая Цумики. Её каштановые волосы, обычно аккуратно собранные в хвост на затылке, сегодня оказались распущены и зачесаны назад.              — Ого, Цумики-чан сменила прическу? — удивленно склонил голову он. — Выглядишь старше. Прям как школьницы из сериалов… — Сатору кашлянул в кулак, вспоминая, что такие сериалы про любовь девочке её возраста смотреть было ещё рановато. — Ну всяких там.              — Правда? — счастливо просияла она, как и любая девочка её возраста, воспринимавшая за комплимент слово «старше». — Спасибо, Годжо-сан!              — Правда-правда! — хихикнул он              Иногда Годжо совсем не знал, как следовало объяснить окружающим появление в своей жизни Цумики и Мегуми Фушигуро: не кровных брата и сестры, оставленных своими родителями. Особенно, когда вспоминал, при каких обстоятельствах познакомился с их отцом и каковы оказались последствия этой роковой встречи.              Взять их на попечение было чем-то вроде пакта. Пять лет назад, когда Сатору одержал победу над их отцом, Фушигуро Тоджи, тот небрежно сообщил ему о сделке с кланом Зенин, согласно которой Мегуми должен был примкнуть к нему.              А разлучать брата и сестру, и брать на попечение одного лишь Мегуми показалось Сатору кощунством.              — Так вы не хотите поужинать?              Карие глаза девочки смотрели на него заинтересованно, ожидая ответа.              Замявшись, Сатору пожал плечами. По правде говоря, он был не голоден.              — Ох, Цумики-чан, — он обернулся к девочке, что вошла в комнату, и хихикнул. — Не особо хотел есть, если честно. А может ты хочешь показать мне мастер-класс по готовке? Я бы посмотрел тогда!              Цумики растянула губы в нежной улыбке.              — Не уверена. На самом деле я бы хотела попросить помощи, — она робко шаркнула ножкой.              — Помощи? — Вскинул брови Сатору. — Что ж, придется побыть Сильнейшим на кухне, — он доброжелательно усмехнулся девочке. — Погнали готовить.              Цумики ответила кивком и прошмыгнула за дверь, подобно мышке, оставляя её открытой, чтобы Сатору вышел следом за ней. Лакированные половицы старого дома, выполненного в традиционном стиле, слегка поскрипывали под её небольшим весом.              — Вы же умеете готовить кацудон? — Бросила Цумики вполоборота.              — Да? — удивился её вопросу Сатору. — А ты что, хочешь кацудон, Цумики-чан? Вкусный-вкусный кацудон от Годжо-сэнсея?              Цумики бодро покивала головой. В это мгновение Сатору не удержался и слегка взъерошил её чёлку, чтобы разбавить обстановку.              — Мама часто готовила, — проговорила она, останавливаясь около кухонной тумбы. — Мне просто кажется, что у меня сноровки на кацудон не хватает. Соус не получается, и сухари отваливаются…              В силу того, что Цумики была на пару лет старше своего брата, она многое брала на себя, как и полагалось девочкам её возраста. Она весьма умело вела хозяйство: ходила за покупками, убирала в доме, готовила еду и помогала Мегуми с домашним заданием, когда оставалась с братом одна. Лишь изредка девочка сама просила о чём-либо Сатору, когда у неё действительно что-то не получалось.              Иногда Годжо и сам подключался к ней, без какой-либо просьбы, когда располагал свободным временем или просто находился дома.              — Давай попробуем, — пожал плечами Сатору. — Давненько я кацудон не готовил, конечно… Но не думаю, что это проблема для меня, — подмигнул он девочке и хихикнул. — Так, дай-ка мне подумать…              Он сощурил один глаз, пытаясь припомнить, с чего следовало начать.              Готовил он неплохо, но всегда делал это по наитию, ориентируясь на внутреннее ощущение… В случае с Цумики же следовало объяснить, что и почему он делал, чтобы девочка точно смогла понять этапы приготовления и запомнила рецепт.              В скором времени Сатору и Цумики принялись за работу. Он дал ей задание взбить яйца для кляра, а сам принялся нарезать свинину.              — Как в школе дела? — внезапно спросил он у девочки. — Никакие негодники не обижают?              На мгновение Цумики задумалась, будто не знала, с чего начать: с какой-либо истории про одноклассников, учителей, или, вовсе, про то, что происходило на кружке, куда она ходила после занятий.              — Нет, все хорошо. Вчера, вот, рисовали натюрморт! Учитель сказал, что у меня неплохо получается, — скромно улыбнулась Цумики, взбивая в небольшой пиале пару яиц. — Вот так?              — Да. Продолжай взбивать, — он слегка поправил ладонь Цумики. — Только не забрызгай себя! Меня-то не заляпает, — добавил он в шутку. — Так что там с кружком? Когда аниме рисовать будете?              — Мы не рисуем аниме, Годжо-сан, — Цумики слегка покраснела. — Обычно у нас натюрморты. Или рисуем кого-то из класса. Но мне больше нравится сама компания. Там очень добрые ребята собрались… — Цумики отставила в сторону пиалу.              — Фрукты и вазы? — протянул Сатору, отбивая мясо кулинарным молоточком. — Ну и скукота. Лучше бы и правда рисовали какое-то аниме. Стала бы потом известным аниматором!              Цумики захихикала:              — Я не хочу быть аниматором, Годжо-сан! Это не моё.              — А что твое?              — С людьми работать хочу.              Сатору скривил лицо и вздохнул.              — Ну ладно. А так нарисовала бы аниме про нас! И стала популярной.              — Не думаю.              — Да чего это? Ты бы меня нарисовала. А там бы и фан-база образовалась…              Покачав головой, Цумики взяла из рук Сатору отбитое мясо и принялась обваливать его в пиале с мукой.              — Я бы хотела ещё куда-нибудь записаться, — решила перевести тему диалога она.              — Например?              — На что-то спортивное. Лёгкая атлетика, например… — задумчиво протянула она. — Мегуми, вон, неплохо подтянулся за последнее время. Наверное, мне тоже стоит стать чуточку выносливее.              — А не устанешь? Мне бы стало лень ходить на второй кружок.              — Не думаю! — с усмешкой сказала она. — К тому же, в последнее время…              Цумики замялась, не решаясь озвучить свою мысль до конца.              Потянувшись за панировочными сухарями, Сатору не сразу понял, что та не договорила. Он посмотрел на неё сверху вниз.              — Ты что-то спросила? — поинтересовался он, решив, что что-то упустил.              — Нет… — качнула головой Цумики. — Просто… Как-то неспокойно в последнее время в школе.              Сатору напряженно выдохнул. Наверное, в школе, где училась его воспитанница, завелось какое-то проклятие, которое подпитывалось негативными эмоциями учащихся и усиливало их своими действиями.              — А что там? Проклятие какое-то? — нахмурился он. — Так давай сходим с Мегуми, посмотрим… Раз-два и ничего беспокоить не будет.              — Нет-нет, никакого проклятия, — вздохнула девочка, обмакивая мясо в яичную смесь. — Просто несколько учеников перевелись в другие школы.              Сатору театрально вздохнул и высыпал в тарелку панировочные сухари.              — А сколько их было?              — Не помню точно… Но вроде как из параллели две девочки, подругами были, и ещё одна на класс старше.              — И ничего не сказали? Я б в таком случае задумался, что школа — полный отстой.              — Вот и говорят все, что их родители разочаровались в том, как детей у нас в школе обучают. Что-то вроде того, что нагрузка маловата… И преподаватели очень слабые.              — Куда уж больше нагрузка, — рассмеялся Годжо. — И так, вон, из школы не вылезаешь, Цумики. И домашки целая гора.              Девочка покивала, соглашаясь.              — У Мегуми учёба тоже не сахар, — вздохнула она. — Но скоро он тоже в среднюю школу пойдёт! И мы вместе будем, — её меланхоличность сменилась на тёплую улыбку, вызванную заботой о младшем брате.              Сатору посмотрел на девочку, чувствуя, как его губы непроизвольно растянулись в лёгкой полуулыбке. Наивные и простые мечты детей всегда приходились ему по душе: в такие моменты он узнавал в них совсем уж юного себя. И на сердце сразу становилось теплее.              — Скоро-скоро, — подбодрил девочку Сатору. — Кстати… А где Мегуми-то наш подевался, Цумики-чан?              В ответ на это Цумики лишь рассеянно пожала хрупкими плечами.              ***              Мирай появился аккурат в тот момент, когда обозначенное им время должно было истечь. В руках он держал коробку с тортом, и непримечательный пакет из ближайшего к станции метро комбини, в котором Кёко частенько приобретала себе что-либо на ужин.              — Ого, а ты и впрямь за два часа управился! — с удивлением изрекла Хасэгава, рассматривая гостя на пороге гэнкана.              — Если бы не завис в кондитерской, выбирая торт, то управился бы быстрее, — на его тонких губах показалась слабая улыбка. — Не хотел портить сюрприз, поэтому взял то, что тебе, как мне кажется, должно понравиться.              Кёко приняла коробку и заглянула внутрь через прозрачную крышку. Внутри оказался милый тортик, обильно декорированный взбитыми сливками и свежими ягодами клубники. От одного лишь взгляда на такую красоту у девушки сразу же разыгрался аппетит.              — Мне нравятся тортики с клубникой, — благодарно кивнула она, отводя взгляд от десерта. — Спасибо большое.              Она обернулась, чтобы направиться на кухню, но вдруг осознала, что Мирай продолжил стоять в гэнкане.              — Разувайся и проходи! — воскликнула она. — Можешь сразу в комнату идти. Правда я не всё успела убрать!..              — Да ладно уж…              Чтобы не заставлять гостя долго ждать, Кёко быстрым шагом проследовала на кухню, отрезала от торта пару кусочков и выложила их на блюдца. Следом обернулась, клацнула кнопку на электрическом чайнике и крикнула:              — Рёги, а ты какой чай будешь?              — Да я вообще колу купил, — вдруг выглянул из-за угла Мирай и Кёко ощутила лёгкое смущение из-за того, что повысила голос. — Я подумал, что чай с тортом — как-то скучно…              — Ого, а ты пьешь колу? А я уж хотела показать тебе свою скромную коллекцию чаёв…              — А ты думала, что я её никогда не видел кока-колу? — прыснул он. — В одном колледже вроде бы учились…              — Ну вообще-то не совсем в одном…              — Считай это одной сетью колледжей с филиалами по всей Японии, но всего в двух городах, — утрировал он, разведя руками в стороны. — Торговые автоматы-то у нас одинаковые были, — хихикнул Мирай.              — Ладно-ладно, подловил, — махнула рукой Кёко и выключила чайник. — Без чая, так без чая. Только не жалуйся потом на мою негостеприимность…              Легонько кивнув, Мирай лишь издал смешок, и покинул кухню.              Поскольку на кухне было негде развернуться, то обычно Кёко принимала гостей в жилой комнате. Те, как правило, не жаловались, да и сама Хасэгава понимала, что так было в большинстве японских квартир среднего класса. На большее пространство можно было рассчитывать в частном доме или новых жилых комплексах, которые либо находились далеко от центра города, либо имели крайне высокие цены.              Кёко вошла в комнату, удерживая в руках тарелки с аппетитно выглядящими кусочками торта.              Благодаря перегородке, что отделяла зону с кроватью и письменным столом, в комнате сохранялось немного места, где можно было присесть за низкий столик и пообщаться, сопровождая разговор чем-либо вкусным.              Конечно, временами она думала о том, что ещё одна комната ей не помешала бы, но то и дело возвращалась к тому, что комфортное проживание в удобном районе столицы нравилось ей сильнее, чем долгие поездки в метро.              Обычно к ней мало кто наведывался. Либо Сёко, что с некоторой периодичностью оставалась на ночевки, либо Марико, которая по доброте душевной привозила её после ночных подработок и могла задержаться на чашечку чая.              — Да уж… — Мирай остановился посреди комнаты, оглядывая её.              — Прости…              — А? — он обернулся.              — Я думала, что достаточно убрала сегодня, чтобы принимать гостей, но, видимо…              Он хихикнул и опустился на татами, после чего придвинулся ближе к низкому столику, на котором лежала стопка модных журналов, страницы которых были усеяны липкими закладками.              — Забей. Зато твоя квартира выглядит так, будто здесь кто-то действительно живёт. Я бы в жизни не поверил в то, что ты способна находиться в стерильной обстановке…              Кёко покачала головой, принимая своеобразный комплимент давнего знакомого, и поставила на столик тарелки с тортом. Следом она пристыженно усмехнулась и забрала журналы, чтобы спрятать их в ящик узкого письменного стола, расположенного в нише около выхода на балкон.              — У тебя и шкафы тут встроенные? — поинтересовался Мирай, наблюдая за ней. — Круто.              — Да, при покупке квартиры они уже были вмонтированы. Я тут прям сама, если честно, только обои переклеила после того, как заехала… И перегородку поставила, чтобы хоть немного создать ощущение разных комнат.              Опустившись рядом с Мираем, девушка откинулась назад на одну руку и оглядела раму сёдзи, за которой находились кровать, письменный стол и выход на балкон. Сквозь приоткрытую балконную дверь в комнату проникал прохладный уличный воздух, колышущий занавески.              — Потом мы с дядей мебель собирали и всякое по мелочи делали… Квартира-то не новая была, когда мы её покупали. Так что пришлось повозиться с сантехникой и шкафами на кухне… Мне потом тот мини-ремонт в кошмарах снился ещё какое-то время…              — Неужели так сложно было?              — Нет. Просто много работы за один раз. А Ясуо из тех людей, кто предпочитает сделать всё быстро и на совесть, поэтому и нытьё моё по поводу усталости не слушал. Так что мы провели тут целую неделю после моего выпуска…              Потянувшись за тортом, девушка устало вздохнула. Воспоминания о ремонте до сих пор отдавались неприятным раздражением.              Она в целом не любила вспоминать, как прошло время по окончании колледжа. Последние два года обучения оставили после себя неприятное послевкусие: горькое, гадостное.              — А ты где живёшь? — поинтересовалась она, облизывая десертную ложку.              — В клане, — пожал плечами Мирай.              Потянувшись, он поднял с татами пакет с банками колы и достал из него парочку. Кёко благодарно кивнула, когда молодой человек поставил перед ней напиток, и сразу же убрала в сторону тарелку с тортом.              — Жуть. Не хотела бы с родственниками жить… — с усмешкой проговорила она, открывая напиток. — Как вспомню свою бабку, так тошно становится. А Ясуо меня то и дело гонял, когда я переехала к нему на втором курсе. Но тот хотя бы делал это из большой любви, хотел, чтобы я человеком порядочным выросла…              «А я и не выросла», — подумала Кёко, отставляя банку колы на низкий столик.              — Это и правда нелегко, — печально вздохнул Мирай. — Особенно, когда у тебя большая семья и у всех свои тараканы в голове.              — Судя по твоему голосу, тараканы там мощные?              — Ага, будто радиоактивные. Вечно ругаются между собой, пытаются козни строить…              — А ты?              — Мне это неинтересно. У нас в семье только у одного человека тараканы добрые были, да и той с нами уже нет.              Кёко нахмурилась, пытаясь понять, кого из Рёги Мирай мог иметь в виду. Исходя из его слов, она почему-то решила, что родственница, о которой он говорил, давно покинула этот мир. И уточнять этот момент Хасэгаве стало неловко.              — Стало быть, сейчас ты обосновался где-то в Токио?              Сдержанно кивнув, Мирай потянулся за банкой колы.              — Да. Ваше руководство оплатило мне гостиницу на ближайший месяц. Но как таковую работу в общем-то и не дало… Так что сижу и жду указаний, — на мгновение Кёко показалось, будто Мирай намеренно решил опустить причину своего нахождения в столице.              Так они проговорили ещё какое-то время. Кёко чувствовала неловкость, словно сидящий перед ней человек был абсолютно чужим.              В конце концов, время, которое они не виделись, оставило подобие пропасти между ними, и по сути, она и открывала Мирая заново.              Они оба изменились за прошедшие годы, и предстали друг перед другом новыми версиями себя, что ранее ими были не знакомы.              Пустые разговоры о быте вскоре наскучили Хасэгаве и та откинулась на дзабутон, подложив его под голову. Жестковатая подушка, на которой предполагалось сидеть, слабо подходила для того, чтобы на ней лежали, однако Кёко нравилось иногда располагаться на татами таким образом.              — Ты не против, если я закурю? — внезапно спросила у него Кёко, доставая из кармана пачку сигарет.              — Твоя квартира, Хасэгава, — пожал плечами он, наблюдая за ней. — А мне разрешишь?              — Без проблем. Только потом нужно будет открыть ещё и окна нараспашку, чтобы проветрить… Иначе в комнате запах остаётся… — поморщилась девушка.              Получив разрешение хозяйки, Мирай достал из кармана кожаный кисет. Помяв его в руках, он проследил за тем, как девушка затянулась табачным дымом и выдохнула его через нос.              Кёко вновь сделала затяжку и опустила взгляд на ладони молодого человека, где обнаружила сигарету крайне интересной наружности.              — Хочешь попробовать? — спросил он.              — Ты серьёзно? — Кёко посмотрела на аккуратно скрученный косяк так, будто в руках Мирай держал проклятый предмет и нахмурила густые брови. — Рёги, я…              — Если не хочешь, то и не надо, — он пожал плечами. — Я просто предложил, потому что подумал, вдруг ты уже в теме.              Она сощурила глаза и затушила сигарету в пепельнице, продолжая внимательно рассматривать Мирая, будто тот ел что-то очень вкусное, а она заглядывала ему в рот, желая получить хоть кусочек.              — Вообще-то нет, ещё ни разу не пробовала, — предельно честно призналась она и вздохнула. — Я предпочитаю убивать себя немного иначе: джин, виски… — принялась перечислять Хасэгава.              — По классике, получается? — перебил её Мирай, после чего добавил. — Знала, что в краткосрочной перспективе алкоголь гораздо опаснее травы?              — Да что-то вроде… А ты почему это куришь вообще? — спросила Кёко, продолжая смотреть на его крупные пальцы, что вертели самокрутку.              Мирай подпалил кончик косяка и сделал слабую затяжку.              — Потому что в кимоно с косяком я выгляжу почти как декадентствующий аристократ из двадцатых, который употребляет морфин, чтобы расслабиться. И это единственное развлечение в моей жизни.              — А если серьёзно?              Он помолчал, делая медленную затяжку.              — Я серьёзно. Других развлечений у меня нет. Моя жизнь — это работа — клан, и так по кругу. И это единственное, что помогает мне расслабиться, — Мирай выдохнул клуб дыма и повернул голову к собеседнице. — Так хочешь попробовать? Он лёгкий.              Девушка посмотрела на него с нескрываемым интересом и сощурила глаза, будто бы попыталась привести все «за» и «против» в своей голове к одному общему знаменателю. На мгновение ей стало даже стыдно, что такая дилемма заставила её крепко призадуматься о своём отношении к определенным веществам, и она потупила взглядом татами.              От страха сердце бешено застучало в груди.              Девушка закусила нижнюю губу и перевела взгляд на глаза Мирая, выжидая. Тот казался спокойным, словно ничего такого и не предлагал.              — Только если ты меня уверишь, что всё будет хорошо, — сдалась она.              — Я бы не предлагал тебе, если бы у этого были какие-то внушительные последствия. Ты просто расслабишься…              Определённо, когда она впервые попробовала алкоголь, то не чувствовала и намёка на угрызение совести. В конце концов, выпивать — дело повсеместное, и мало кто осуждает за подобный досуг, если это не превращается в откровенное пьянство. Себя же пятницей Кёко и вовсе не считала.              В предлагаемом Мираем же случае был некоторый подвох. Действующее законодательство предусматривало серьёзное наказание и за распространение, и за употребление наркотических веществ.              Сидеть в тюрьме Кёко не особо хотела, но…              Она мотнула головой, отгоняя от себя неприятную мысль.              В груди зияла пустота, затягивавшая в себя, подобно черной дыре, все чувства и эмоции, принадлежавшие Кёко. С каждым разом эта пустота требовала большего, вынуждая её действовать импульсивно: сначала она выпивала только пиво, следом перешла к напиткам покрепче, затем подключились и тусовки в ночных клубах.              Все это приносило эмоцию краткосрочную, яркую, и в такие моменты Кёко понимала, что действительно жила. В остальное же время просто существовала…              Она смотрела на ладонь, протянутую Мираем, завороженным взглядом. Лёгкий дым, исходивший от самокрутки, струился к потолку, всё больше и больше привлекал её.              А что, если это поможет ей унять зияющую пустоту внутри?              По телу пробежал лёгкий холодок, вызванный испугом.              — Не переживай. Сделай это неспеша, мы никуда с тобой не торопимся.              — Черт с ним…              Он протянул ей косяк и проследил за тем, как Кёко неторопливо обхватила его губами, готовясь сделать первую затяжку.              Она так легко предала свои принципы и предпочла новые ощущения привычной пустоте. Уголовное наказание, тревожившее её буквально несколько мгновений назад, вдруг показалось сущим пустяком.              Сделав первую затяжку Кёко сильно закашлялась и недовольно сморщила лицо.              — Фу, боги!              — Надо было медленнее. Говорю же, что мы никуда не торопимся с тобой.              Она посмотрела на Мирая и вытерла губы пальцами, чувствуя, как те предательски вздрогнули.              В моменте ей захотелось провалиться сквозь татами от стыда, но ещё больше — попробовать снова, чтобы доказать себе, что она не трусила и все сомнения, что ранее одолевали её, не стоили того, чтобы заострять на них внимание.              — Наверное, попробую ещё…              Кёко сделала ещё одну затяжку. На этот раз более плавную и спокойную, и вернула самокрутку обратно в грубоватые руки Мирая.              — Ничего не чувствую, — пробормотала она, хотя в ушах уже начинал нарастать тонкий звон. — Только горло от кашля першит…              Мотнув головой, чтобы отогнать нарастающий звон, девушка ощутила, как голова пошла кругом и охнула. Взгляд медленно заволокло туманной дымкой от самокрутки Мирая.              — Подожди немного, — поспешил заверить её молодой человек. — Лучше приляг на татами и расслабься. Не надо делать резких движений. Просто дай немного времени, и ты всё поймёшь.              Прислушавшись к его словам, Кёко плюхнулась на татами и уставилась в потолок. Перед глазами всё расплывалось, будто она дрейфовала на надувном матрасе посреди бескрайнего океана.              Чтобы отогнать это чувство, девушка поморгала и повернула голову к Мираю.              Тонкие губы молодого человека обхватывали самокрутку нарочито медленно. Дым плавно струился из его приоткрытого рта, завлекая, подобно стереокартинкам, которые ей нравилось рассматривать в детстве.              — Ой… — вырвалось у неё и в голосе проскользнуло что-то детское, удивлённое. — А уже… Всё?              Мирай не сдержал усмешки:              — Да… Уже всё.              Кёко продолжала наблюдать за тем, как он курил и вдруг резко села на татами, принюхиваясь. Она не сразу обратила внимание, что самокрутка, которую они курили, источала резкий травянистый запах, который совсем не походил на табачный дым.              — Чёрт, нужно закрыть окно, — пробормотала она, быстрым шагом направляясь в другой конец квартиры.              Мирай посмотрел на неё с удивлением, хлопая ресницами. Такую реакцию на курение он ещё ни разу не видел лично, но слышал об этом, когда учился на последних курсах колледжа.              Не дойдя до балкона, Кёко резко обернулась и направилась в противоположную сторону.              — Нет, нужно проверить дверь… Да! Дверь… — бормотала она. — Наверное, я её не закрыла…              Медленно поднявшись с татами, Мирай остановил девушку. Он взял её за плечи и слегка встряхнул, чтобы привести в чувства и уверить, что ничего страшного не происходило.              — Успокойся. Всё в порядке.              Она шумно вздохнула и вытерла дрожащими пальцами испарину, предательски проступившую на лбу.              Волновалась. Скорее всего боялась потерять контроль над своим телом и отпустить все заботы, докучавшие последние годы жизни.              — Присядь. И поешь торта. Договорились?              Вяло кивнув, Кёко послушно опустилась на татами. Дрожащими руками она взяла чайную ложку и принялась ковырять кусок торта, отделяя клубнички от бисквита.              — Вкусный торт, — произнесла она, отправляя в рот ложку за ложкой. — Даже…              — Вкуснее, чем когда ты попробовала его в первый раз? — усмехнулся он, наблюдая за тем, как содержимое тарелки стремительно уменьшалось.              Она угукнула, отправляя в рот ягоду.              Покончив с десертом, девушка откинулась на татами и снова уставилась в потолок. Страх, что кто-то обнаружит их за этим занятием, наконец, пошёл на спад, и она набрала в лёгкие побольше воздуха.              — Кажется, я жива, — повторила она вслух, и собственный голос показался чужим, будто принадлежал кому-то другому, кто лежал рядом и также, как она смотрел в потолок.              — И это замечательно, Хасэгава.              Мирай последовал её примеру и прилёг на татами рядом с ней.              — У тебя в первый раз тоже так было?              — Нет. Я съел целую пиццу. Потому что был о-о-очень голоден, — медленно проговорил он, протягивая ей самокрутку. — Старшекурсники не предупредили, что перед этим делом лучше поесть…              Кёко замолкла. Ей было нечего сказать на такое откровение Мирая. Она тихонько затянулась самокруткой, продолжая смотреть в белоснежный потолок, где постепенно проступали замысловатые узоры.              — Знаешь, что самое дурацкое? — её голос прозвучал глухо, она перевела взгляд на стену, где красовался календарь с нелепой картинкой с котятами. — Я до сих пор не знаю, что пошло не так. Мы просто… Перестали общаться и стали существовать параллельно. Делали все по инерции, не обращая внимания на существование друг друга.              Она замолчала, чувствуя, как внутри появилось неприятное чувство. Такое липкое, знакомое, что душило её первые годы после расставания с Сатору Годжо. Это чувство она из раза в раз старалась затолкать поглубже. Залить терпким джином, приправленным грейпфрутовым соком, или вытравить из себя дешёвыми сигаретами.              Однако сейчас сил сопротивляться не было. Защитная оболочка прохудилась, выпуская наружу то самое чувство тоски, смешанное с глубокой обидой, которое до сих пор не давало ей спокойно спать по ночам.              По щеке скатилась горячая слеза.              Кёко вытерла её тыльной стороной ладони, и набрала в лёгкие побольше воздуха. Но не заплакала. Сдержалась.              — Я стояла под дверью его комнаты как-то раз, когда приходила к Сёко, — продолжила Кёко, глядя в одну точку на потолке. — Стояла под ней, как дура. Думала: если постучу, откроет? Если упаду на колени, скажет, что соскучился? Если разрежу вены прямо там, ему станет стыдно за то, что он ни разу не попытался поговорить со мной после нашего расставания? — она хрипло рассмеялась. — Представляешь? Я готова была убить себя, лишь бы он почувствовал себя виноватым. Лишь бы получить доказательство, что я вообще что-то для него значила.              Мирай не перебивал её; слушал, не пытаясь прервать этот монолог и дать непрошенный совет. И Кёко понимала, что это молчание не было связано с безразличием или осуждением.              — Мне было очень обидно, что он даже не попытался меня остановить. Не сказал мне ни слова в попытке узнать, почему я так решила поступить с ним. Он просто решил забыть обо мне. Игнорировать.              Она замолчала, вслушиваясь в звуки города сквозь густую пелену дыма.              — Ты, наверное, спросишь, почему я так злюсь, хотя сама рассталась с ним? И как же жалко выглядит то, что я рассказываю тебе это?              Лёжа на полу в своей захламлённой квартире, обкуренная, Кёко не нашла ничего лучше, чем рассказ старому другу о том, как когда-то любила мальчишку, что разбил ей сердце своим безразличием.              Это уродливо.              Это неправильно.              Но это первый раз за последние пять лет, когда она почувствовала себя по-настоящему живой.              Она повернула голову и посмотрела на Мирая. Его лицо казалось вырезанным из старой фотографии — чёткие линии, спокойные серые глаза и тонкая улыбка, которая могла означать целый спектр чувств: от сочувствия до полного безразличия.              — Нет, — спокойно проговорил он. — Я думаю, что ты… — Мирай сощурился, затягиваясь тлеющей самокруткой. — Давно не разговаривала ни с кем по душам.              — Ну… — задумалась Хасэгава, почесывая затылок. — Я разговариваю только с кошкой, Сёко и иногда слушаю как Марико жалуется на своего мужа.              — Вот как… — многозначительно проговорил Мирай.              — Ой… Прости, что я про твою сестру, — махнула рукой она, вспомнив, что зашла на запретную территорию. — У вас же с ней всё сложно. Она даже имени твоего слышать не хочет…              Мирай посмотрел на неё, затягиваясь дымом. В его глазах промелькнула тень невообразимой тоски, что именно это было — Кёко так и не поняла.              — Знаешь, когда-то я тоже сильно любил одну девушку, но нас развели обстоятельства, — его тон прозвучал так, словно он попытался сменить русло разговора.              — Расскажешь? — Кёко повернулась к нему, ожидая услышать интересную историю. — Как её звали?              — Не важно, — слабо качнул головой Мирай, протягивая ей самокрутку. — Это всё равно было… Давно, — он кашлянул в кулак. — Мы оба были юны и наслаждались чувством первой любви.              — А потом? — Кёко медленно затянулась и выпустила дым через нос.              — Говорю же, что обстоятельства, — он криво усмехнулся.              — И ты, наверное, до сих пор ее любишь? — Кёко подпёрла голову ладонью и передала Мираю самокрутку.              — Любовь — это немного не то, что я могу сказать по отношению к ней. Это скорее рана, которая не может затянуться, какие бы целебные мази ты не прикладывал к ней.              Кёко не сдержала смешка:              — Как поэтично.              В ответ на это Мирай лишь вяло пожал плечами и затушил в пепельнице остаток косяка.              На самом деле, она понимала это сравнение и была согласна с ним. Иногда любовь оставляла после себя ужасные шрамы, иногда кровоточащие раны, что открывались раз за разом и не давали спокойно жить.              — А ты бы хотел ее увидеть?              — Не думаю. Это трудно выполнить в настоящее время. В отличие от тебя и Сатору, которые просто не могут переступить через свою гордость, у нас все гораздо серьезнее, — он усмехнулся и откинулся на татами. — Обстоятельства, — повторил он.              Они молча смотрели в потолок, думая каждый о своем.              Время текло непозволительно долго. Секунды казались минутами, минуты — часами, а за окном было всё так же светло, как и в тот момент, когда Мирай переступил порог её скромной квартиры.              Под бок Кёко прибилась Нана, до этого прятавшаяся где-то в укромном уголке квартиры от постороннего человека, и осмелевшая, когда поняла, что бояться было нечего. Кёко лениво почесала её по голове и улыбнулась, мягко погладив ушки указательным пальцем: одно за другим.              — Ты бы хотела перестать чувствовать эту пустоту?              Кёко подняла взгляд на Мирая. Тот смотрел в потолок пустым взглядом, фокусируясь в одной точке, понятной только ему одному.              — Больше всего на свете, Рёги.              — Тогда мы оба мечтаем о невозможном, — меланхолично произнёс он, продолжая смотреть в потолок.