Падение

Баки не противился начавшимся тренировкам, но, вопреки ожиданиям, новые инструкции не были очередными тайными знаниями со страниц Книги: Фэрбенкс хранил её под спудом, и больше Баки её не видел. Нет, вместо этого его передали Лукину, после которого муштра в учебке вспоминалась Баки каникулами. В начале плена он отчаянно пытался сбежать из клетки, готовый променять на что угодно сводящий с ума бесконечный кошмар заточения, но нескончаемая череда жестоких тренировок с утра до ночи и сна урывками на полу у Фэрбенкса (или в его постели) оказалась ещё хуже. Невозможно было предсказать, что его ждёт, когда он в который раз к пяти утра явится на полигон: испытания, инструктаж или пытка под видом проверки на прочность. Если ему везло и он отрабатывал гладко, Фэрбенкс кормил его на ужин настоящей едой, иногда даже разрешал ванну, если бывал особенно впечатлён. К сожалению, такие ночи обычно сопровождались амурным настроением у старика. По крайней мере, в одном Фэрбенкс сдержал обещание: Лукин и охранники больше не трахали Баки. Это означало, что если он пострадает, придётся перемогаться. Лукин выяснил, что Баки способен «осаживаться» минимум несколько часов, даже когда раны перестают заживать, а от возбуждения гнёт как майскую кошку. Бывали ночи, когда он почти упрашивал Фэрбенкса унять жестокий стояк и залечить раны. Он перестал ощущать себя дерьмом из-за того, что нарочно усиливал феромоны и требовал жизненно необходимое от человека, которому скорее бы свернул шею, чем подставил зад. Ещё больше Фэрбенксу нравилось, когда он умолял. Он выживал, и не то чтобы ему кто-то дал выбор. Фэрбенкс ввёл дополнительный набор постоянных приказов, которые сковывали не меньше наручников с глифами. Баки должен был подчиняться приказам Лукина, пока те не противоречили фэрбенксовским. Любая запертая дверь на объекте была под запретом. Не разрешалось удаляться от объекта дальше, чем на пять миль. Запрещались любые попытки связаться с кем-либо за пределами базы. С новыми приказами поводок удлинился, но остался поводком. Видимость свободы, возможность передвигаться по коридорам или выходить наружу иногда парадоксальным образом делали только хуже, заставляя его чувствовать себя одним из них. Баки начало доставлять мрачную радость то, как солдаты в коридорах обходят его стороной, бросая настороженные взгляды. Это напоминало, что он другой, что он здесь чужой. Время от времени он даже «ронял» человеческую личину, заставляя самых трусливых дёргаться, будто сдирал струп, чтобы боль напомнила, что он ещё жив. Он сказал себе, что всё: каждодневные тренировки по двадцать часов кряду с тычками стрекалом для скота за малейшие ошибки, таскание Т-54 через сугробы, одновременно не давая личине сползать от натуги, — всё это он сможет обратить против Гидры, как только представится такая возможность. Как-нибудь. Когда-нибудь… Месяцы песком утекали сквозь пальцы. Лето в Сибири означало долгие дни, прямо-таки приятные температуры и ещё более тяжёлые тренировки. Иногда против него одного за другим выпускали солдат для ожесточённой рукопашной, на время которой (и только) постоянные приказы корректировались так, чтобы он мог драться, но «не наносить необратимые повреждения». Его противники, не связанные ничем, нападали с кастетами, дубинками, стрекалами, а иногда и с ножами. В такие дни, если откинуть боль (без неё не обходилась ни одна тренировка), Баки, чёрт возьми, почти наслаждался. Он мог обрушивать гнев на солдат Гидры, снова и снова пытаясь вырваться за границы приказов. В конце концов, сломанные кости — не «необратимые повреждения». Он ожидал наказания за это, но Лукин, наоборот, довольно оскалился, увидев, как Баки ярится как демон. Которым и был. А иногда Фэрбенкс с Лукиным натаскивали его в обращении с оружием — в сборке, стрельбе и разборке штуковин, половину из которых он прежде даже не видел, и всё это на скорость, учась проворно и ловко действовать когтистыми пальцами. Не делая скидок на когти, от него требовали укладываться в меньшее время, чем полагалось по нормативам, только чтобы задрать планку ещё выше, когда ему наконец удалось справиться. Его ознакомили со всевозможным вооружением от винтовок Мосина–Нагана до здоровенного пулемёта с обманчиво-легкомысленным названием «Душка», от мелкого TT и ножей НР-40 до «Катюши», собираемой на раме грузовика. С рвением даже большим, чем в своё время учебке, Баки, как утка в воду, с головой нырнул в тренировки, обнаруживая повышенную скорость обучения, порождённую естественной склонностью… и постоянной угрозой выхватить унизительный удар электричеством, если он не отвечал жёстким стандартам Лукина. Но так просто было далеко не всегда. В прошлом месяце ему скормили какую-то дрянь, долбанувшую прямиком в член. И хотя Баки не впал в гон, целую неделю пришлось таскаться с стояком, сбивающим личину и дико мешающим отрабатывать стрельбу по мишеням, которые в придачу всё усложнялись. Ещё поганей, что его похоть заражала других: он буквально всем собой ощущал, как солдаты вокруг напряжённо переминались и поправлялись через штаны. Баки промазал по мишени из снайперки на несколько дюймов — с расстояния почти в милю при сильном боковом ветре — но Лукин использовал это как предлог, чтобы провести тренировку «поддержания личины с отвлечением», иначе говоря, многочасовую изобретательную пытку с обнулением отсчёта каждый раз, когда личина схлопывалась. После, уже не в силах сохранять человеческий вид, Баки едва дотащился к ногам Фэрбенкса за очередным кормлением. Две недели назад его мурыжили на полосе препятствий, изнурительнее которой ещё не было: двухмильный прогон по изрытым холмам, где к уже привычным увеселениям вроде верёвочных мостов, колючей проволоки и отвесных стен добавились списанные танки и ломаные ржавые балки. Раз за разом проходя полосу, оказавшуюся не по зубам отборным осминожьим солдатам (хотя в них даже не стреляли и не закидывали дымовыми гранатами), Баки преотлично научился использовать сложную местность. Он быстро узнал, что способен отрывать куски стальных балок и блокировать ими винтовочный огонь, что с его скоростью можно бронированной рукой отклонять целые очереди, и даже нашёл угол, под которым без вреда ловил пулю в спину — в пластины закрывающей крылья брони. Он использовал вбитые в него навыки скрытности, невидимкой обходя часовых, и рукопашного боя, выводя из строя стрелков. Всё это давалось бы ценой куда меньших усилий, если б ему дали использовать крылья… или не приходилось сдерживаться, дубася солдат. На по глупости высказанное недовольство Лукин заверил, что демон сможет развернуться в поле, поскольку там таких ограничений не будет. От этой мысли у Баки кровь застыла в жилах.

***

Очередной день очередных тренировок успел перевалить за середину, когда Баки почувствовал призыв. По-хорошему, ему бы обрадоваться, что появился предлог свалить с кретинской «тренировки по освобождению», для которой его заковывали во всё более увесистые кандалы и снова и снова кидали в ледяную воду мелкой речки, как будто Лукин вознамерился сделать из него второго Гудини, но было только одно объяснение, зачем его дёрнули с тренировки: Фэрбенксу приспичило. За минувшие месяцы старик постепенно бросил прикидываться, что их «особое время вдвоём» (как он любил это называть) затеяно ради Баки, но ничуть не умерил свой пыл. Тело Баки тоже уже знало, чего ожидать: в ответ на призыв в паху привычно потяжелело, натягивая форменные штаны, на «зарабатывание» которых у Баки ушёл целый месяц тренировок. Лукин был не единственным дрессировщиком. Повернув к выходу с полигона, Баки заметил, как Лукин опустил радиопередатчик и теперь провожает его взглядом, которым запросто можно освежевать. Выходит, сегодня Фэрбенкс, по крайней мере, наскрёб в себе вежливости предупредить Лукина, впрочем, Баки не ждал, что это что-то изменит. Всякий раз, когда Фэрбенкс отзывал его прежде, чем Лукин с ним заканчивал, на следующий день генерал особенно стервенел, будто навёрстывая упущенное время. Когда Баки вошёл в их теперь-общие со стариком комнаты, тот, бросив быстрый взгляд на его натянутые палаткой штаны, расплылся в улыбке кота, сцапавшего канарейку, и промурлыкал: — Тебе, несомненно, нравятся эти визиты, Карус, пусть ты распробовал и не сразу. Меня греет мысль, что ты жаждешь моего общества с тем же нетерпением, что и я твоего. Баки уже усвоил, что лучше не перечить, когда Фэрбенкс заводит свою шарманку, но ему хотелось закричать и стальной мочалкой содрать с себя липкие слова старика. Хотелось вбить эти слова ему в глотку, заорать, что он не в восторге, что тот ни хуя его не заводит, но тело уже сообразило, как сложить одно к одному, чтобы приготовиться к неизбежному. Да и что бы дала эта вспышка? Дополнительное наказание? Лишение с таким трудом заработанных привилегий на одежду, мытьё и горячую жратву? И потом, старик всё же лучше, чем лукинская свора? Гордость была колючей горькой пилюлей, которую пришлось проглотить. Так что Баки просто передёрнул плечами, скидывая экипировку, и оставил все слова при себе. Как только он оголился и, стиснув зубы, повернулся к куратору, тот приказал сбросить личину, добавив ещё камень к тяжести отвращения Баки к самому себе. В эту ночь Фэрбенкс оказался особенно назойлив: шарил руками по телу, теребил рога, хватал хвост и приказывал раскидывать крылья, пока нагибал над матрасом. Плотно зажмурившись, Баки отрешился от влажных поцелуев, осыпающих спину, и устремился мыслями к просолённому воздуху, тёплому солнцу на пожарных лестницах и звукам старого радио, хрипловато поющего голосом Бенни Гудмана.

***

Не разлепляя глаз, Баки привычно скатился с кровати при первом звуке будильника, скрюченными пальцами на ощупь скорее прихлопнув его, чтоб замолчал. Если повезло успеть, Фэрбенкс не проснётся и не начнёт липнуть, такое тоже бывало. Старик не мог не знать, что Лукин третирует Баки за опоздания, но никакие попытки воззвать к здравому смыслу Фэрбенкса того ничуть не впечатляли, разве что раздражали, и тот порой заводил осточертевшую волынку насчёт, кому Баки принадлежит в первую очередь. Что совершенно не мешало потом Лукину «воспитывать в нём дисциплину» ударами хлыста или электрошоковой дубинки. Прижмурившись, Баки втянул лишнее. Маскировка прочно вошла в привычку, но по утрам он неизменно просыпался в своём истинном виде: никакая «дисциплина» не могла вколотить в него способность удерживать личину во сне. Обычно он накрывался иллюзией, будто защитным одеялом, с момента пробуждения и до тех пор, когда не мог больше её удерживать (или пока Фэрбенкс, вызвав Баки для «времени вдвоём», не приказывал её сбросить). Как ночью... Баки поморщился, когда картинки вчерашнего петардой взорвались в памяти, и скорее отбросил на задворки сознания, где такого добра копилось всё больше. Поднял и отряхнул штаны, со вчера сиротливо валявшиеся у порога, натянул высокие советские сапоги, немного большеватые в носке, чтобы вмещать когти. Даже спрятав демонические черты, ему всё равно приходилось с ними считаться. Потребовалось три месяца задрачиваться на тренировках, чтобы заслужить эти сапоги: три месяца строевой босым по глубоком снегу и каменистой земле. Баки на собственном болезненном опыте убедился, что даже сильный мороз не может ему навредить, пусть не единожды и казалось, что он точно остался без пальцев ног. Баки взглянул на часы, чтобы уточнить, сколько времени на туалет, и чуть язык не проглотил: те показывали половину восьмого. — С-сука!.. — в панике прохрипел он. Да как так?! Каждое утро адская машинка исправно звенела в полпятого. Лукин с него живьём спустит шкуру! С кровати донёсся деланно небрежный смешок. Фэрбенкс приподнялся. — Между прочим, Карус, на сегодня планы изменились, — медленно садясь, как нечто само собой разумеющееся пояснил он и потянулся за стаканом воды. — Я сопровожу тебя на тренировку. — Так точно, сэр. — Баки с немым вопросом уставился на Фэрбенкса, но тот, ничего более не говоря, принялся одеваться с мотающей нервы неспешностью. «Переломился бы предупредить загодя, старый мудак? — мысленно буркнул Баки. — Чёрт с тобой, ладно хоть отоспался по-человечески. Первый раз за столько месяцев спал дольше жалких четырёх часов». В воздухе явно что-то витало. Может, пропущенная побудка сулит что-то хорошее. Вдруг это такая награда? Последние пару недель Лукин всё наращивал сложность задач. Его было трудно понять, но Баки подозревал, что превзошёл все его ожидания, хотя бы потому, что «корректировки» (наказания, по-простому) сделались редкими и короткими. Баки украдкой скрестил пальцы в надежде на урок полёта, ведь это вполне объясняло, зачем бы старику тащиться за ним: изменить постоянные приказы, чтобы Баки мог улетать дальше, чем на пять миль. Вдобавок, последний раз ему разрешали расправить крылья больше месяца назад, и Баки стосковался по ощущению, так похожему на душевный покой, который давали драгоценные минуты полёта. Разумеется, тогда его нагружали всё более тяжёлыми грузами, но даже такой полёт Баки всё равно предпочёл бы любым другим тренировкам. Крылья уносили его высоко и далеко прочь от базы, давая время хоть ненадолго побыть по-настоящему одному. Только в полёте он принимал свою новую суть, и, несмотря на всю её скверну, не мог ненавидеть её, давшую ему крылья. — Следуй за мной, Карус: это приказ, — кратко распорядился Фэрбенкс. Баки послушно пристроило на шаг позади и повлекло следом. Ну, нынче тот хотя бы не пытался забить эфир своими обычными разглагольствованиями, пока они знакомым путём поднимались на первый этаж к выходу на тренировочную площадку. Мечты Баки рассыпались как карточный домик, когда Фэрбенкс зачем-то свернул и повёл его через ангар. Сцена, открывшаяся сразу за воротами ангара, была какой угодно, но не обычной. Кучка гидровцев во главе с Лукиным окружала человека, стоящего на коленях, с руками, связанными за спиной. Лицо рассмотреть толком не давал тряпочный кляп, но Баки мог бы поспорить на все деньги, что раньше никогда его не видал. Взгляд бедняги метнулся к ним с Фэрбенксом и застыл на уродливой лапе Баки. Пленный вскинулся, яростно борясь с путами и мыча в кляп ругательства, но Олег пнул его в спину, заставив рухнуть ничком на гравий дороги. Несмотря на зябкую утреннюю прохладу, на лбу Баки выступил пот. Его ждёт не урок полёта, а проверка. — Наконец-то! — рыкнул Лукин и гневно бросил ближайшему к Баки солдату: — Соколов, отдай демону винтовку. В онемевшие руки Баки пихнули винтовку. Мосин-Наган, тридцатый калибр. Рядом прочистил горло Фэрбенкс. Баки перевёл взгляд на него. — Карус, я корректирую твои постоянные приказы, запрещающие тебе причинять кому-либо вред: отныне и впредь ты не можешь причинять вред себе или любому другому члену Гидры, если не будет приказано иное. Лежащий перед тобой человек не член Гидры. — Гордая улыбка разошлась лучиками в углах его глаз. Баки едва не отшатнулся, когда Лукин шагнул к нему так близко, что почти зажал между собой и Фэрбенксом. Пленный поднял голову. Бледное лицо, резкий росчерк сведённых тёмных бровей. Карие глаза с налитыми кровью белками горят мрачным упорством. У Баки затряслись руки. Гидровский пленник был ему абсолютно, кромешно незнаком: он совершенно точно не встречал его раньше, и если Гидра желала парню смерти, то Баки уж точно был против! — Кто это? — Баки будто со стороны услышал свой вопрос и тут же мысленно пнул себя за него. — Не твоё дело, демон! — на английском рявкнул Лукин ему в ухо, крепко схватив за затылок. — Твоё дело — выполнять приказы, а не раздумывать. Живо!! Стреляй, это приказ! Тело отреагировало мгновенно: ручку затвора быстро вверх-на-себя-от-себя-вниз — взвести курок, дослать патрон. Прицелиться, выстрелить. Человек падает и лежит бездыханный с дырой ровно посреди лба: самая быстрая и чистая смерть, которую Баки мог дать. Винтовка вывалилась из рук и с глухим стуком упала на землю. Что я натворил?! Баки почувствовал, как что-то глубоко внутри надломилось. У его ног лежало мёртвое тело, миг назад бывшее живым человеком: потенциальным союзником и врагом Гидры. Он не питал никаких иллюзий насчёт того, как Гидра собиралась его использовать, но это всегда представлялось в далёком смутном будущем. Когда-нибудь потом, когда тренировки кончились бы. Когда он бы сломался. Уже? В животе осела холодная тяжесть, будто он проглотил кучу камней. — Прекрасно сработано, Карус, — пропел Фэрбенкс, кладя руку Баки на поясницу. — Он готов, — жёстко оборвал Лукин. — Начинайте подготовку.