Часть 19
20 февраля 2026 г., 16:05
Ранним рождественским утром, еще до восхода солнца, главные коридоры замка опустели. Фонари горели тускло, обитатели портретов давно погрузились в сон. Даже призраков нигде не было видно.
Именно тогда, бродя по тихим коридорам в спокойной, белой ярости, Гермиона решила, что если в попытке Тома убить ее и был хоть один положительный момент, так это то окно возможностей, которое у нее появилось, пока он считал ее мертвой. Не беспокоясь о том, что можно наткнуться на василиска, добраться до коридора на седьмом этаже, не будучи замеченной, не составило труда. Ей даже не понадобилось накладывать на себя дезиллюминационное заклинание.
Выручай-комната была точно такой, как она ее оставила: пыльной и захламленной. Оказавшись внутри, Гермиона отыскала тихий уголок. Нырнув между двумя рядами драгоценного хлама, прошла до самого конца.
Она устроилась на открытом участке пола и порылась в сумке в поисках купленного ножа. Вытащила его и… «Боже», — подумала Гермиона, глядя на него. О чем она только думала? Он даже не был острым. Нужно было продолжить поиски, но… ах. Что ж делать. Нищенки не выбирают, и потому она снова зашарила в сумке в поисках пузырька с отравленным чаем. Попытаться стоило.
Поднеся пузырек к свету, она увидела, что чай внутри покрылся толстой черной пленкой. Она могла поспорить, что пахло это отвратительно.
Сморщив нос, Гермиона откупорила пузырек и твердой рукой, стараясь, чтобы кожа ни в коем случае не соприкоснулась с жидкостью, капнула одну, две, три капли на лезвие ножа.
Она внимательно следила за ним, но быстро разочаровалась, заметив, что ничего не происходит. Это был просто нож с какими-то коричневыми каплями на нем.
Хм. Что, если в чае было недостаточно яда, чтобы пропитать серебро? Или если он простоял слишком долго, и яд выпал в осадок? Был ли у яда василиска период полураспада после извлечения из зуба?
Но, с другой стороны, может, ничего и не должно было произойти. Может, впитывание яда в металл вообще не давало видимых признаков.
Решив, что лучшая ставка — это золотая середина, Гермиона оставила нож на время пропитываться чаем, а сама отправилась искать кольцо Тома.
И прямо там, где она его оставила, среди старого квиддичного инвентаря, находился защитный контейнер для кольца. Она принесла его обратно к ножу, заклинанием открыла контейнер и осторожно перевернула его вверх дном. Кольцо Тома упало на каменный пол с мягким металлическим звоном.
Глаза начало щипать от усталости, она смотрела на него вниз. Ей ужасно захотелось плюнуть на него.
Интересно, как бы оно защищалось? Медальон играл на неуверенности, дневник устанавливал личную связь с тем, кто с ним соприкасался. Защита кольца… Гермиона подозревала, что защита была в его привлекательности. Оно манило надеть себя на палец, примерить, и в этот момент проклятие, которым Том наделил его, решало судьбу.
Но Гермиону не провести. Она была слишком разгневана для этого. Том навязал себя ей, пытался убить ее (и не единожды), и чудовище, которым он станет, отнимет у нее всю жизнь.
Уничтожение этого кольца будет меньшим, что она сможет сделать, чтобы отплатить ему.
Решив, что пялиться на него — плохая идея (она дала ему достаточно времени, чтобы попытаться воздействовать, в самом деле), Гермиона взяла нож за рукоятку и наклонила его так, чтобы капли чая стекли обратно в пузырек, на всякий случай.
Никогда не знаешь, когда яд василиска может пригодиться.
Затем, сжав рукоятку ножа, она присела на корточки рядом с кольцом.
Ей показалось, что тогда она это почувствовала: незнакомую пульсацию, коснувшуюся ее кожи, неуклонно нарастающую. Знало ли это кольцо, что подошло к концу своего существования — та часть Томовой души, что была заточена в кольце? Как и он сам, боялось ли это кольцо смерти больше всего на свете?
Она надеялась, что да.
Гермиона сделала глубокий вдох и, с яростью, ускоряющей кровь, опустила нож, вонзив его в кольцо.
Свет заполнил комнату, когда металл ударился о металл, пространство наполнил громкий треск, и от удара ее отбросило назад.
Она отчетливо ощутила падение, а потом все погрузилось во тьму.
***
Донесся мягкий, неясный отзвук.…какой звук?
У Гермионы возникло то странное предчувствие, которое иногда бывает, знаете, когда находишься не один? То гнетущее, тревожное, заставляющее кожу сжиматься ощущение, которое приходит, когда за тобой наблюдают? Было довольно необычно испытывать это, отчасти потому, что она не верила в шестое чувство, а отчасти потому, что никого не видела — вообще ничего не видела, если уж на то пошло. Казалось, в пространстве, где она находилась, никого не было, даже ее самой, но, несмотря на это, она могла поклясться, что каким-то образом слышит кого-то.— Как найти смысл в жизни, о которой забыли?
О. Вот опять. На этот раз она была уверена: голос, расплывчатый, едва уловимый, на грани реальности. — Где ты? — спросила она в пустоту ртом, которого у нее не было. Раздался низкий гул, словно в ответ…— Если тебя не помнят… существовала ли ты вообще когда-нибудь?
Теперь, когда она прислушивалась, то могла разобрать, что он говорит. — Чушь, конечно, существовала, — мысленно ответила она ему, немного раздраженная тем, что он задает такие философские вопросы, когда есть вопросы куда более важные. Например, где она? Почему исчезло ее тело?— Ах, но, Гермиона, существовать — значит быть осязаемым.
Она уже слышала это выражение раньше. — Но, постой… ты слышишь, о чем я думаю?— Если нельзя умереть, нельзя быть забытым.
О. В голосе появилось что-то знакомое, какая-то уверенность, самоуверенность, плавность, которую она узнала… — …Том?***
Гермиона внезапно проснулась, и первое, что она осознала, — это то, что ей ужасно холодно. Потом она заметила боль в шее, такую, какая бывает, если слишком долго спать в неудобной позе. Она медленно приподнялась, превозмогая протест мышц, и обнаружила, что лежит на полу Выручай-комнаты, неловко втиснутая в переполненный шкаф. Она растерла затекшие мышцы, разминая их. В окна лился свет. Должно быть, ее вырубило. Сколько времени она была без сознания? У нее было смутное ощущение, что ей что-то снилось, но она не могла толком вспомнить, что. И… О. Кольцо. Гермиона заставила себя подняться и, хромая, вернулась в центр комнаты, к тому месту, где она вонзила нож в кольцо. В центре открытого каменного пола были следы копоти, предположительно на том месте, где она пронзила крестраж, а рядом… валялось несколько золотых осколков металла, части кольца Тома. Это сработало. Мерлин, сработало. Чистое, прекрасное облегчение накрыло ее волной, и, несмотря на боль в мышцах, она рассмеялась вслух и запрыгала на месте. Сработало. Ее жалкий ножик справился, и теперь, когда кольцо уничтожено ее рукой, а не рукой Дамблдора, он никогда не будет проклят. Дамблдор никогда не потеряет руку, никогда не будет договариваться со Снейпом о том, чтобы его убили. Гермиона спасла его. И возгордилась. Если Том преуспеет и сможет убить ее, то сейчас, по крайней мере, она может умереть счастливой. Один уничтоженный крестраж в конечном счете может изменить все. Гермиона снова присела на корточки, чтобы поближе рассмотреть разбитое кольцо. Было ли проклятие разрушено вместе с вместилищем? Она подозревала, что да, но, на всякий случай, собрала осколки палочкой, левитируя их обратно в защитный футляр. Она уже собиралась встать, когда ее взгляд упал на маленький черный камень. Она моргнула. Воскрешающий камень. Один из Даров, о котором Том не знал, когда превращал кольцо в сосуд для души. Гермиона не думала об этом. Прежде чем успела осознать, что делает, она подняла гладкий камень и рассмотрела его на своей ладони. Он не ощущался чем-то особенным. Просто гладкий черный камень с едва заметными геометрическими узорами на поверхности. Неудивительно, что Том, выросший среди магглов, не распознал его истинную сущность — он казался просто красивым камешком. Но теперь, когда он был у нее в руке, вид этих узоров заставил ее снова задуматься о знаке, который Дамблдор оставил в «Сказках Барда Бидля», — о знаке, оставленном для нее. В то время, когда она нашла рисунок в книге, она предположила, что этот знак был подсказкой для того раза, для устранения Волдеморта в девяностых. Но он оставил книгу не Гарри. Он оставил ее Гермионе, точно так же, как оставил ей всю эту обреченную миссию на случай, если Гарри потерпит неудачу. Может… может, Дамблдор думал, что Дары помогут ей сейчас? Гермиона покатала камень на ладони, размышляя. Нет, решила она. Хотя у нее теперь есть камень, палочка принадлежит Дамблдору, а мантия, должно быть, у предков Гарри. Она не думала, что кража мантии у них поможет, и не думала, что Дамблдор планировал, чтобы она стаскивала его палочку. А камень… как он должен был ей помочь? Это был, несомненно, самый бесполезный, несовершенный Дар из всех, и она была благодарна, что теперь, в прошлом, он у нее. Для нее это был просто камень, и соблазн не мог представлять угрозы; все, кого она знала и кто умер, еще даже не родились. Грозный Глаз, Добби, Лаванда, Тонкс, Римус, Фред, Гарри. Когда бы ни возникали мысли о Гарри, Гермиона старалась их подавлять. Но теперь камень был у нее в руке, тот самый, в который Гарри так верил, и мысли прорвались внутрь. И вот, движимая мрачным любопытством, подогреваемым пустой болью в груди, Гермиона трижды повернула камень в руке. Она не затаила дыхание, ничего не ожидала, но… Из кольца материализовался свет, формируя замысловатое привидение. Свет сплетался воедино, принимая очертания фигуры, и вот перед ней стоял Гарри, взлохмаченный, с незаправленной футболкой, точно таким, каким она его запомнила. Гермиона замерла. — Н… невозможно, — пробормотала она про себя, завороженная тем, насколько реальным он казался. Должно быть, это сон. Она моргнула, ожидая, что, когда откроет глаза, он исчезнет. Но он не исчез. Гарри лишь криво усмехнулся и слегка пожал плечами. — Это тебе не магия. Гермиона вздрогнула и зажала рот рукой, чтобы подавить рыдание при звуке его голоса. Он не был настоящим, его на самом деле здесь не было, она это знала, но он звучал так, будто был здесь, выглядел так, будто был здесь. И она могла… она могла слышать его. — К-как… как ты здесь оказался? — прошептала она мысленно, переводя взгляд с него на камень. Это было невозможно. Он еще не умер — ведь даже еще не родился. Гарри улыбнулся так, будто слышал ее мысли. — Мы всегда здесь, — сказал Гарри, указывая на центр своей груди. Гермиона, кажется, поняла. Она нахмурилась. Какая ужасная, потрясающая магия. — Прости, — продолжил он. — Я не хотел, чтобы все это легло на тебя. Но я так горжусь тобой. Ты так далеко зашла. Гермиона покачала головой. Она говорила себе, что он ненастоящий, что все, что он говорит, — ненастоящее, это все сложный трюк, — но он был всем, что она так жаждала услышать. — Хотела бы я, чтобы ты был здесь. Ты всегда точно знал, что… — прошептала она. — Я не знаю, что делаю. Не знаю, что мне делать. Призрачное видение Гарри печально улыбнулось и протянуло руку к ее руке. Она протянула свою, и хотя она не чувствовала его прикосновения, вид его руки поверх ее согревал все равно. — Знаешь, — сказал Гарри. — Вспомни. Есть одна вещь, которую он жаждет больше всего на свете. Гермиона чуть не закатила глаза. И как это поможет? — Власть, — фыркнула она. Гарри кивнул. — Но это… это абсолютно непрактично, я не могу использовать это, я… Гермиона замолчала. Улыбка Гарри стала шире, словно он видел, как в ее голове закрутились шестеренки, и он снова кивнул, словно говоря: продолжай. О. О-о. Он был прав. Вот оно. И это было так досадно, потому что она с самого начала была права. Ее первоначальный подход был лучшим путем вперед, это точно, но… она подошла к нему с неправильной стороны. Единственный способ по-настоящему сдержать Тома, единственный способ добраться до его дневника — это быть завербованной, быть ценной, быть средством приумножения его власти. Глупо было думать, что использование Империуса будет достаточно, чтобы склонить его на свою сторону, небрежно полагать, что знание о вещах основателей соблазнит его, но теперь… То, что случилось с Феликсом, было ужасной случайностью… но Тому не обязательно было это знать. И что может быть лучше, чтобы показать, что она не работает на Дамблдора, чем заявить о зверском убийстве бывшего ученика. Дамблдор никогда бы не поддержал этого, ни при каких обстоятельствах, и Том это знал. Заявить о смерти Феликса как о намеренном, жестоком акте одним махом докажет ее силу, ее ценность и ее независимость от Дамблдора. И тогда, если даже этого будет недостаточно, чтобы склонить его… Она изо всех сил боролась, чтобы сохранить свой секрет, скрыть от него свое путешествие во времени, когда все это время… может, это и был ее путь вперед. Последнее средство спасти себя от смерти. То, что Том узнает о ее путешествии во времени, сделает ее для него гораздо дороже любого пророчества, гораздо полезнее любого провидца. И если она правильно этим манипулирует, она может даже скрыть, зачем ее отправили назад… Это сделало бы ее настолько ценной, что ему практически пришлось бы завербовать ее, пришлось бы держать ее при себе. Глупо было бы не сделать этого. — Вот… вот оно, — сказала она с изумлением. — О, вот оно! Я могла бы расцеловать тебя, Гарри! Гарри ухмыльнулся. — Спасибо, — выпалила она. — Я тебя не подведу. Обещаю. — Хорошо, — сказал Гарри. — А теперь иди и закончи это все.***
Ах, рождественский ужин. Возможно, самый уютный вечер в году в Хогвартсе. Потребовались некоторые усилия, чтобы настроиться, но Гермиона решила, что если уж срывать пластырь и снова видеть Тома, то лучше всего сделать это в самое оживленное время. Вечером, пробираясь в Большой зал, она обнаружила, что столы тепло заполнены, а немногие ученики и профессора, оставшиеся на каникулы, рассредоточились по залу, границы между преподавателями и студентами были более размыты, чем обычно. Камины потрескивали, у задней стены играл сам собой набор инструментов, перебирая классические рождественские гимны, а воздух наполнял белый шум смеха и болтовни. Это была прекрасная обстановка, но, честно говоря, Гермиона была в ужасе. Присоединившись к ужину, показав свое лицо, она чувствовала, будто забивает последний гвоздь в крышку своего гроба. Но она не могла остановиться, не могла трусливо прятаться, и потому, представляя Гарри рядом с собой, она заставила себя шагать вперед. Она не сразу заметила его. Его обычное место за учительским столом было пусто, но… ах. Вон там. За слизеринским столом она разглядела высокую фигуру Тома, сидящего среди студентов. На нем был рождественский шарф, и он смеялся над чем-то, что сказал один из учеников. Он… не заметил ее. Он казался расслабленным, непринужденным. В нем не было обычной настороженности. Гермиону переполнило самодовольство. Должно быть, он провел такие чудесные выходные в умиротворенном, счастливом пузыре, думая, что она мертва. А теперь она собиралась взять и лопнуть этот пузырь. Интересно, почувствовал ли он, когда она уничтожила его кольцо? В прошлом было очевидно, что Волдеморт не чувствовал уничтожения частей своей души, но тогда он разделил ее на восемь частей. В этом времени Том разделил ее дважды, и кольцо, предположительно, было первым. Трудно было представить, что он мог не почувствовать уничтожение половины своей души, но… он казался совершенно расслабленным. Должно быть, ни о чем не догадывался. Эта мысль немного успокоила ее, и в этой обстановке — за студенческим столом, с этим ярким вязаным шарфом — он не казался и вполовину таким угрожающим, как обычно. Это тоже очень помогло, и, расправив плечи, с твердыми руками, Гермиона направилась туда. Он не заметил ее приближения — конечно, нет — и когда она подошла к нему сзади, то мягко скользнула рукой вверх по его позвоночнику, остановив ее между лопатками, и наклонилась, оказавшись головой у его плеча. — Добрый вечер, Том, — промурлыкала она, и его мышцы напряглись под ее рукой от неожиданного прикосновения. — Счастливого Рождества. Один взгляд на нее — и легкая улыбка, которая была на его губах, исчезла. Это лишь заставило улыбку Гермионы стать шире. — Прости, что не поймала тебя раньше. Сегодня утром я была немного занята, понимаешь. Подарок, который ты мне оставил, был очень продуманным, но, честно говоря, доставил хлопот, — сказала она с легким смехом. — Но нам нужно будет встретиться позже, чтобы я могла как следует тебя отблагодарить. Том не отреагировал. Кроме легкого движения кадыка, он вообще никак не проявил себя. — Увидимся тогда, — сказала Гермиона и быстро наклонилась, чтобы легко чмокнуть его в щеку. Пока студенты за слизеринским столом издали хор возгласов, Гермиона ушла, проведя кончиками пальцев по его спине на прощание, точно так же, как когда-то сделал он. Гермиона продолжила путь по залу, к учительскому столу, на свое обычное место, сильно прикусив язык, чтобы сдержать нервы. Она чувствовала на себе взгляды всех присутствующих в зале, но это было хорошо, напомнила она себе. Ей нужно было все, что могло помочь обеспечить ее выживание, и, хотя ей это было ненавистно, она рассудила, что подогревание слухов о ней и Томе гарантирует: если с ней что-то случится, взгляды естественным образом обратятся к нему. Когда Гермиона добралась до своего места и села, Кеттлберн поднял свой бокал, многозначительно приподняв брови. — Что ты сделала с этим бедным мальчиком? — спросил он. Она легонько похлопала его по руке и, хотя не была особо голодна, все же потянулась за хлебом. — Не вашего ума дело, Сильванус. Теперь, когда она сидела на возвышении и возгласы студентов утихли, она рискнула снова взглянуть вниз на Тома. Он смотрел на нее, и в этом не было ни капли скрытности. Гермиона вызывающе встретила его взгляд, лениво опершись подбородком на руку. Она не могла сказать, о чем он думал, но по пустому выражению его лица и неподвижности позы понимала: ничего хорошего. Она была благодарна за длинную праздничную скатерть на учительском столе; под ее прикрытием он не видел, как предательски нервно дергалась у нее нога. Она сделала размеренный вдох, чтобы успокоиться, и со строгим контролем слегка приподняла окклюменционную защиту, ровно настолько, чтобы создать небольшую, зазывающую полость для мыслей, куда Том мог бы проскользнуть. В эту полость она поместила образ Мальсибера. Лежащего с остекленевшими глазами, с перерезанным горлом, снег под ним залит кровью. Она удерживала взгляд Тома. Ей нужно было знать, что он увидел это. А потом она громко подумала: это лучшее, на что ты способен? Вилка выскользнула из пальцев Тома. Он первым отвел взгляд. Не обращая никакого внимания на студентов вокруг, она видела, как он взял салфетку, вытер губы и, даже не взглянув в ее сторону, просто встал и ушел. Видя его спину, видя, как он покидает зал, и слыша тихий смех студентов ему вслед, Гермиона с трудом подавила улыбку. И… Мерлин… она знала, в какую опасную игру играет. Знала, что только что произошедшее либо вознесет ее, либо погубит, и знала, что бремя того, что она сделала, того, что случилось с Мальсибером, не следует воспринимать легкомысленно. Но, несмотря на крик ее нервов, несмотря на тошноту в животе, Гермиона не была уверена, чувствовала ли она себя когда-либо в своей жизни более самодовольной.
