Peremo / Убийство

Между потенциальной смертью и уничтожением одного из крестражей Тома, Гермиона была так занята на Рождество, что кое-что важное совершенно вылетело у нее из головы. Это упущение просочилось сквозь пальцы, и теперь она пожинала плоды. Когда она вошла в лазарет наутро после Рождества, Эдвард, по-прежнему единственный пациент, покосился на нее краем глаза и перевернулся на другой бок, поворачиваясь к ней спиной. Ох, дела. — …Эдвард? — позвала она, с несчастным видом приближаясь к его кровати. Он глухо мыкнул. — Я… мне ужасно жаль за вчерашнее, — выпалила она. — Я задержалась допоздна в канун Рождества, а вчера была так занята, что просто… И снова мыканье. Хотя Гермиона и понимала, что обида четырнадцатилетнего мальчишки должна волновать ее в последнюю очередь, на душе все равно было паршиво, особенно теперь, когда она еще и подкорректировала память единственному оставшемуся другу. И поэтому, полная решимости вернуть его расположение — ей ведь нужен хоть один друг, черт возьми! — Гермиона притянула рождественскую елку поближе к его кровати и зажгла на ней огоньки. Она задернула шторы и зажгла свечи на его тумбочке. Потом включила ближайшее радио, настроив на тихую трансляцию рождественских песен. — У меня для тебя подарок, — пропела она, доставая из сумки уменьшенный сверток и возвращая ему обычный размер. Она протянула руку через Эдварда и помахала коробкой перед его лицом. Подарок для ребенка — все равно что кость для собаки. Повисла долгая пауза. Эдвард медленно начал поворачиваться обратно. — О? — спросил он. Гермиона виновато улыбнулась, когда он нерешительно взял подарок из ее рук. — …Вы не обязаны были, — пробормотал он кротко. — Знаю. Но я хотела. Эдвард сдержанно улыбнулся, потянув за ленточку на подарке. — …Спасибо, мисс. — Конечно, — радостно отозвалась она. — Так. Ниспи? — позвала она, обращаясь к пустому помещению. Мгновение спустя раздался громкий хлопок, и появился низенький, морщинистый домашний эльф с добрыми глазами и в криво сидящей набедренной повязке. — Мисс звала? — пропищал эльф по имени Ниспи. — Да, — сказала она. — Я надеялась, ты будешь так любезен сбегать на кухни и принести нам с Эдвардом немного рождественского пудинга? — Но еще и десяти нет… — О, да, мисс! — возбужденно воскликнул Ниспи, перебивая Эдварда. — Ниспи мигом! Еще один хлопок, и Ниспи исчез. — Для пудинга еще рановато, — проворчал Эдвард, аккуратно распутывая пальцами оберточную бумагу. — Рождество же, — пожала плечами Гермиона. — Сегодня день подарков. — Хм. Ну, если для тебя это проблема, я могу съесть и твою порцию, а тебе, наверное, раздобудут еще холодного тоста с йогур… — Нет, нет, — быстро перебил он при угрозе снова получить больничную стандартную еду. — Нет, пудинг подойдет. Гермиона просияла. — Счастливого Рождества, Эдвард. Лицо Эдварда осветилось, когда он развернул бумагу и увидел шахматы. — Счастливого Рождества, мисс.

***

Несколько часов спустя Гермиона выбралась из лазарета и отправилась на поздний обед во внутренний двор, одно из самых оживленных мест замка в это время дня. В тот день ветра почти не было, поэтому, несмотря на снег, несколько Когтевранцев сидели у фонтанов, склонившись над книгой. Профессор Шрю читал на одной из скамеек, а Бири разглагольствовал перед группой Пуффендуйцев о том, как было в его время. Выбрав место достаточно далеко, чтобы было не так шумно, Гермиона устроилась на скамейке под карнизом западного крыла замка. Было приятно: свежий морозный воздух, белый шум от чужих голосов. Это помогало ей вообразить, что все хорошо, что она не совсем одна, что она не живет в одном общежитии с тем, кто хочет ее убить, и что у нее под подушкой нет никаких опасных реликвий. Гермиона на самом деле не была голодна. Пудинг, который она съела раньше, был сытным, а в сэндвиче, который она принесла с собой, оказалось арахисовое масло. Не самое ее любимое. Но она заставила себя есть, потому что говорят: диета важна для поддержания психического здоровья. Гермиона не съела еще и половины сэндвича, как ее сердце пропустило удар. С другого конца двора она разглядела высокую фигуру Тома, выходящего из главного входа. Это была их первая встреча после прошлой ночи, и она не особенно удивилась. Знала, что он скоро явится ее искать. И, как она и ожидала, он двигался характерной походкой человека, ищущего кого-то другого, пока не… вот. Его взгляд упал на нее. У нее скрутило живот, и ей пришлось заставить себя откусить еще кусочек, когда он направился в ее сторону. Она смотрела, как он приближается, замедляя жевание, намеренно удерживая взгляд. Зрительный контакт действует на львов и сорок — может, сработает и на него? Инстинкт кричал ей встать и бежать, но… все в порядке. Она не может прятаться от него вечно, и по крайней мере здесь они на людях, на виду. Что он может сделать? Все в порядке. Ах, и, кажется, Том больше походил на леопарда, чем на льва, потому что зрительный контакт ничуть его не остановил. И когда он подошел к ней, то ничего не сказал, просто сел рядом на скамейку, оставив между ними комфортное расстояние. Видите? Все хорошо. Все в порядке. Тем не менее Гермиона продолжала смотреть. Словно не замечая ее, Том откинулся на спинку скамьи, положив длинную руку на спинку позади нее. Он не обращал на нее внимания — его внимание, казалось, было приковано к Пуффендуйцам, уголки его глаз морщились, когда он кривился от того, как Бири ухмылялся несовершеннолетним девочкам. Гермиона проглотила кусок и прочистила горло. — Я могу тебе помочь? — наконец спросила она. Снова повисла тишина. Это было неловко, и она была уже на грани того, чтобы встать и уйти, когда он наконец заговорил. — Так ягнят убивают, знаешь ли, — невнятно пробормотал Том, все еще не глядя на нее. Брови Гермионы сошлись на переносице. Теперь, когда он сидел рядом какое-то время, она могла учуять его запах. Что бы это ни был за аромат, который он использовал, он был… что ж. Она бы солгала, сказав, что он неприятный. Он напоминал ей о ночи в подземельях, до того как Том попытался ее отравить. — Их подвешивают, делают надрез на горле, и… — Да, я знаю, как забивают животных, спасибо. Том резко повернулся, наконец взглянув на нее. Его глаза были острыми, губы сжаты в тонкую линию. Ей захотелось сжаться, исчезнуть на месте. — Их подвешивают, чтобы кровь стекала быстрее, это гуманно. — Его взгляд скользнул по ней, и она почувствовала, как краснеет — от гнева, ужаса и, о, возможно, еще кое-чего, она не была уверена. — Но ты ведь не подвешивала Мальсибера, правда? Несмотря на весь этот клубок эмоций, Гермиона заставила себя оставаться твердой. — Нет, — сказала она так, будто его пристальный взгляд ее ничуть не беспокоил. — Как ты и сказал, это было бы гуманно. Губы Тома приоткрылись, это легкое движение привлекло ее внимание. Они выглядели мягкими, гладкими. Обманчиво. — Я не верю тебе, — пробормотал он. Она нахмурилась. — Я не подвешивала его… — Я не о том. Гермиона закатила глаза; удержаться не было никакой надежды. Невыносимо. — Тогда не мог бы ты хоть раз говорить прямо? Глаза Тома вспыхнули, эти губы изогнулись. Он выглядел чрезвычайно довольным. Впечатляло, как быстро мог меняться его настрой. — Я не думаю, что ты убила его. Я думаю, ты мне лжешь, но я не… — он быстро глянул в сторону. — Это был Эйвери? Ты берешь вину на себя, пытаешься защитить его? — Ты думаешь, это не могла быть я, потому что я женщина? К тому же, Эйвери… — Она попыталась тщательно подобрать слова. — Эйвери там даже не было. Улыбка Тома стала сдержанной. — Сколько времени у тебя ушло на изучение окклюменции? При очередном абстрактном заявлении Гермиона почувствовала, как у нее дернулся глаз. — Около года, — процедила она, скрепя сердце потакая ему. — А что? — Тогда позволь мне выразить соболезнования тому, кто потратил этот год на твое обучение. Скрывать мысли — пустая трата времени, когда ты ужасная лгунья. — Я не лгу. Том хмыкнул. — Думаешь, ложь мне защитит его? — Я не лгу. — Ты меня только еще больше раздражаешь. — Это правда. — Сначала я думал просто перерезать ему глотку — око за око и все такое — но с каждым твоим словом мне хочется растянуть удовольствие. — Эйвери не имел к этому никакого отношения. Том приподнял идеальную бровь. — Нет? — Нет. — Хорошо, — просто сказал Том. — Империо. Не было никакой надежды остановить это. Это было так внезапно, что она едва осознала, что он сказал, прежде чем волна спокойствия от заклинания Тома накрыла ее, полностью расслабляя каждую мышцу. И она почувствовала — о, это было словно ее поддерживает облако, мягкая, но твердая подушка вокруг ее разума. Это отделило ее от тела, и это было блаженно: отсутствие мыслей, внезапное отсутствие забот, исчезновение тревоги. Прохладное, нежное прикосновение коснулось ее щеки, которое она едва чувствовала, и Том повернул ее голову к себе. Он улыбался ей, идеально вежливо. — Хм, — промурлыкал он низким, успокаивающим звуком, который эхом отдавался, словно произнесенный с другого конца длинного туннеля. — А теперь. Я бы хотел, чтобы ты ответила мне правдиво, Гермиона, — тихо сказал он, его рука опустилась с ее щеки, чтобы взять ее за руку. — Ты сможешь сделать это для меня? Мягкий, но властный голос в голове подтолкнул ее вперед. — Да, конечно, — услышала она свой голос. — Эйвери был с тобой в ночь, когда умер Мальсибер? — Да, — тут же без колебаний ответила она. — Ах, — оживленно произнес он. — Ты только посмотри? Весьма умное использование проклятия, не находишь? Я действительно должен поблагодарить тебя. Я и не думал об этом как об обходном пути окклюменции, пока ты мне не показала… Гермиона почувствовала, как отстраненно улыбается. В глубине сознания звучал тихий голос, начало протеста — нет, мы не должны улыбаться, нет, нет — но Гермиона с трудом его слышала, потому что это было упоительно — не волноваться. Зачем ей слушать, когда все может быть так спокойно и беззаботно? — Скажи мне, — продолжил Том мурлыкающим тоном, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ее ладони. — Эйвери убил Мальсибера? — Нет. Его брови взлетели вверх, пальцы замедлили движения. — Ты? — Да. Его улыбка начала исчезать. — Эйвери… помогал тебе? — Нет. — Хм, — произнес он, нахмурившись, когда его пальцы замерли. — Что ж, если он не был ответственен за Мальсибера… зачем лгать? Гермиона открыла рот. Снова тот голос, тот маленький в глубине сознания, настаивающий, чтобы она молчала, чтобы она не отвечала ему. Но еще один ободряющий толчок от заклинания Тома — и он был эффективно заглушен. — Я не хочу, чтобы ты причинил ему боль. Я подумала, если ты узнаешь, что он пытался меня защитить, то накажешь его. — Ах. — Том приподнял подбородок, начиная кивать. — Я знаю Марвина много лет. Что заставляет тебя думать, что я бы… наказал его? — Ты так прямо угрожал ему за ужином, и Мальсибер пытался его убить. Он бы не сделал этого без твоего указания. — …и что заставляет тебя так думать? Не говори этого. Не говори, не говори, не… — Мальсибер был твоим Рыцарем, — просто сказала она. — Он делал бы только то, что ты ему велел. Том отвел взгляд. Его рука сжалась вокруг ее, и мышцы его челюсти напряглись. Гермиона продолжала смотреть на него, безучастно улыбаясь. — Где ты слышала это? — вскоре спросил он, тщательно подбирая слова. — Слово «Рыцарь»? Голос в глубине ее головы становился громче, настойчивее. Не надо. Не говори этого. Скажи что угодно, что угодно, только не… — Дамблдор, — услышала она свой жизнерадостный голос. Глаза Тома резко закрылись. Она слышала, как он дышит носом. Он оставался так несколько мгновений. Голос в ее голове ныл, кричал на нее, почти вопил, но был приглушен. — Идем, — вдруг приказал он, поднимая ее за собой, его рука крепко сжимала ее. Он сжимал ее достаточно сильно, что даже сквозь туман проклятия ей было больно. Гермиона позволила себе пойти с ним. Он быстро потащил ее обратно в замок и не отпускал, пока они шли. Она последовала за ним через Большой зал к лестнице. По пути они прошли мимо пары студентов, и Том вежливо с ними поздоровался. Ее рука оставалась крепко зажатой в его. Он свернул на третьем этаже, и они продолжили путь мимо кабинетов чар и истории, пока не дошли до большой картины, такой же высокой, как она сама. На ней была изображена большая, красивая, старинная церковь ночью, а на передних ступенях стоял епископ. Епископ выпрямился при виде их. — Мой Лорд, — поприветствовал он вежливым кивком, хотя Том не произнес ни слова. Раздался глухой звук щелчка, и картина отошла от стены, открывая остроконечную арку. Том протащил их через нее. Короткий коридор вел в спальню. Внутри ковер и обивка были темно-зеленых оттенков, и даже в тусклом свете было ясно, что комната безупречно содержится. Гермиона смутно осознавала, что здесь невероятно приятно пахнет, и где-то глубоко внутри она была взволнована оказаться здесь. Она никак не могла понять, почему. — Стой здесь, — приказал Том, оставляя ее стоять посреди комнаты у кровати. Гермиона послушно ждала, пока он скрылся из поля зрения. Были слышны тихие звуки возни, и когда Том вернулся, в его руке был острый нож. Он бросил его на кровать перед ней, прежде чем ослабить галстук, сбросил пиджак и закатал рукава, потом наконец неторопливо уселся на край кровати напротив нее, откинувшись на одну руку. Он склонил голову, словно размышляя о ней. — Сними мантию и рубашку, — вдруг сказал Том. При четком приказе Гермиона немедленно сбросила верхнюю мантию, беззаботно уронив ее на пол. Ее пальцы быстро принялись расстегивать пуговицы на рубашке. — Медленнее, — велел он. Ее пальцы замедлились. — Медленнее, — рявкнул он. — Прости. Она замедлилась еще сильнее, ее руки двигались неестественно медленно… Том подался вперед и схватил ее за руку, грубо дернув вниз, к себе. Другая его рука сжала ее подбородок, пальцы впились до боли. — Простите, кто? — переспросил он. Она не знала, что сказать, но тут гладкий, успокаивающий голос, который не принадлежал ей, подтолкнул ее, дал ответ. Ей нравился этот голос. Он утешал, давал уверенность и был приятнее, чем ее собственный. Почему бы не слушаться его? — Простите, — повторила она, на этот раз добавив: — Мой Лорд. Том медленно улыбнулся, ослабляя хватку, облизнул губы. — Лучше. Он отпустил ее подбородок, и Гермиона выпрямилась, продолжая расстегивать пуговицы. Когда все они были расстегнуты, она медленно стянула рубашку, уронив ее на пол, поверх мантии. Она ждала, оставшись в тонком бюстгальтере, руки опущены по бокам. Взгляд Тома скользнул по ней, и она почувствовала укол тревоги, но он был мимолетным. Как только она его почувствовала, его проклятие тут же подавило его обратно. Следующим указанием Тома было: «Дай мне руку», и он протянул свою в ожидании. — Эту, — добавил он, указывая на левую. Она подчинилась. Он мягко притянул ее ближе, поднося свободную руку к ее предплечью, чтобы легко провести кончиками пальцев по линиям шрамов. Он делал это некоторое время, проводя вперед-назад по буквам, изучая. Гермиона терпеливо ждала. Ей это не мешало. Его пальцы были довольно приятны. — Я бы хотел кое-что попробовать, думаю, — наконец сказал Том, и, казалось, это было сказано больше себе. Он отпустил ее руку и поднял нож, лежавший рядом. — Еще одна твоя идея, вообще-то, — сообщил он ей. — Твои шрамы. Так их сделали? — Он указал ножом. — Сначала я думал, это, должно быть, была палочка, но не мог припомнить подобных режущих проклятий — по крайней мере, такое, которое оставило бы такие четкие отметины… — Да, — ответила она по существу. — Это был нож. — Хорошо… но прежде чем мы начнем… — сказал он, потянув ее другую руку — правую — к себе. Он коснулся ее кожи холодным лезвием ножа, достаточно легко, чтобы она почувствовала, но не настолько, чтобы поцарапать. — Что Дамблдор знает о Тайной Комнате Слизерина? Заклинание Тома подтолкнуло ее вперед, и она открыла рот, чтобы заговорить, но заколебалась. Это было недостаточно четкое указание; он не уточнил, какого Дамблдора имеет в виду. Ее Дамблдора или его Дамблдора? Воля от заклинания Тома начала давить сильнее, когда он потерял терпение, и поэтому знание того, что Том знает только одного Дамблдора, помогло принять решение. — Что в нем живет монстр, — сказала она. — Которым может управлять только наследник Слизерина. Он не считает, что это Хагрид. Он думает, что это ты. Губы Тома изогнулись в легкой усмешке. — И знает ли он, какой монстр находится в Комнате? — Нет. — А ты знаешь, какой монстр находится в Комнате? — спросил он, поглаживая ножом вверх от ее запястья до самого сгиба локтя. — Да. — Откуда ты знаешь? — Я вычислила это. Я читала только об одном существе, от которого пауки будут убегать таким организованным образом, и есть только одно существо крупнее дождевого червя, которому угрожает петух. Миртл Уоррен умерла, несколько других учеников окаменели. Я знаю только одно существо, которое может так окаменять и убивать, не оставляя следов. Том хмыкнул. — Настоящий маленький книжный червь, не так ли? — Да. Многие в моей жизни так меня называли. Смех прорвался сквозь недовольство Тома, и его хватка на ее запястье усилилась. Он установил лезвие посередине ее руки и велел: — Не двигайся. Он начал нажимать, вонзая лезвие в ее кожу. Кровь собралась вокруг него, быстро заструилась по руке. Было больно. Очень больно. Но хотя она чувствовала это, как каждое нервное окончание перерезается, она также… не чувствовала. Это было странно. Словно она не могла действовать в ответ, словно кричала, но только внутри. Том резал мучительно медленно, не торопясь, прежде чем поднять нож, и, взглянув вниз, она увидела, что он вырезал аккуратную прямую линию. — Хм-м, — задумчиво промычал Том, изучая свою работу. Казалось, он размышлял об этом, а затем снова приставил нож, продолжая, чтобы продлить линию в форме «L». Рядом он принялся вырезать аккуратную «V». Наконец опустив нож, Том наблюдал за кровью, бегущей по ее руке, с расширенными зрачками. — Хорошо. — Он отпустил ее, откинулся на кровать. — А теперь залечи. Гермиона присела у своей мантии, пульсирующая рука болела, и здоровой рукой порылась в ней, пока не нашла палочку. — Эпискеи. Ничего не произошло. Рана осталась, кровь продолжала течь. Том усмехнулся. — Хорошо. А теперь попробуй это, — сказал он, призвав маленькую баночку и протягивая ей. Гермиона не рассматривала ее, просто послушно нанесла мазь на руку. Кровотечение постепенно начало замедляться, но рана не совсем закрылась. У нее начала кружиться голова. Том издал удовлетворенный смешок. — Я так и думал, — пробормотал он себе под нос, глаза устремлены на ее руку. — Такой простой метод… так эффективен. — Он резко поднял взгляд. — Это не давало мне спать почти всю ночь, знаешь? — Простите, Мой Лорд. Он отрывисто рассмеялся, потянув себя за губу большим и указательным пальцами — задумчивый, подсознательный жест. — Кто оставил тебе этот шрам? — спросил он. — Ведьма по имени Беллатриса Лестрейндж, — сказала она. — Беллатриса Лестрейндж… — повторил он, смакуя имя, его брови опустились в раздумье. — Она не отсюда. — Хм. — Том смотрел на ее руку. Она чувствовала, что кровь продолжает сочиться, медленно капая с локтя. — Как тебе удалось в итоге залечить это? — спросил он. — Другую руку? — У брата моего друга был многолетний опыт работы ликвидатором проклятий. Он не мог избавиться от проклятия, но ему удалось вытеснить его в эпидермис, локализовать там. Том слегка нахмурился. — Умно, — наконец заметил он. — Дай-ка я попробую. Она послушно протянула ему руку, позволяя приняться за работу. Глубокое жжение возникло в коже, как будто спирт втирали в рану. Том работал несколько минут, бормоча себе под нос, и конечный результат, как и на другой руке, был уродлив. Раны больше не были открытыми, а получившиеся шрамы были выпуклыми и красными, но по крайней мере линии его букв были прямыми. Беллатриса не вложила и половины такой тщательности. Том осмотрел это, любуясь своей работой, и погладил готовый результат. — Прибери здесь, — велел он, когда остался доволен, указывая на свой испачканный кровью ковер, прежде чем отойти, чтобы убрать нож обратно в комод. Его проклятие подтолкнуло ее. Потребовалось несколько чар, чтобы очистить пол — одно для ковра и другое для камня под ним. С кровью всегда было сложнее, чем с обычными пятнами. Когда она закончила, Том уже ждал ее у кровати, скрестив руки, изучающим взглядом. Он молча смотрел на нее, прежде чем пробормотать: — Почему ты делаешь то, что велит старик? Дамблдор? Ее рука пульсировала, но, несмотря на это, она почувствовала, как вежливо улыбается. — Потому что это правильно. — Ты действительно так считаешь? — спросил Том. Он звучал почти… печально. — По большей части, да. Он кивнул, вздохнув носом. — Жаль. Без указания действовать Гермиона осталась на месте. Том подошел к ней, поднося руки к ее лицу. У нее возникло быстрое желание отступить, и снова тот маленький голос — нет, не трогай меня, не трогай меня, — но заклинание Тома подавило его, удержало на месте. И его прикосновение было приятным. Почему бы и нет? Том улыбнулся, словно знал, о чем она думает, и затем повернул ее голову к себе и поцеловал. Это было удивительно нежно, почти ласково, и, подстегиваемая ободряющим толчком в голове, она ответила на поцелуй. Хотя не думать было изумительно — это было именно то, что ей нужно — поцелуй делал все еще лучше. Противный, скрипучий голос в голове вставил, что нет, это не так, нет, прекрати, но зачем ей его слушать? Язык Тома скользнул по ее, на вкус напоминая тепло и комфорт, и его руки соскользнули с ее подбородка вниз, смыкаясь на шее. Инстинктивно ее сердцебиение участилось, когда его руки сжались на шее, но это длилось всего несколько секунд. Том застонал, ослабляя давление, отстраняясь, чтобы прижаться лбом к ее лбу. — Ах, — выдохнул он, его дыхание коснулось ее кожи. Его большие пальцы погладили ее скулы. — Я бы хотел… чтобы ты оделась обратно и пошла, прогулялась до Астрономической Башни, — пробормотал он. — Здоровайся с теми, кого встретишь по пути, как обычно, но не задерживайся. Как доберешься туда, поднимись на смотровую площадку и жди там двадцать минут. Когда время выйдет, я бы хотел, чтобы ты забралась на подоконник окна, выходящего на запад. Как заберешься, я бы хотел, чтобы ты оставила палочку и выбросилась наружу — никаких смягчающих чар, никакой аппарации. Ты сможешь сделать это для меня? — Да, мой Лорд, — услышала она свой шепот. — Хорошо. — Он наклонился, снова поцеловал ее. Это было медленно и неторопливо, и подгоняемая заклинанием, она прильнула к нему. Его руки скользнули вниз, прошлись по ее шее и груди. Пока одна его рука обхватила ее талию, остановившись на пояснице, другая скользнула вниз между их телами, поверх ткани ее юбки. Он приподнял ее, проводя рукой по ее бедру, чтобы сжать ее между ног. Гермиона подалась на его прикосновение, игнорируя тихие протесты — отойди от меня, отойди от меня — от своего раздражающего внутреннего голоса. Это было приятно. Почему это не должно быть приятно? Проклятие подталкивало ее, и она двигалась, покачиваясь, чтобы потереться… Том снова отстранился, слишком быстро. — Иди, — хрипло велел он, но все еще не отпускал ее. — Пока я не передумал. — Да, мой Лорд. Том закрыл глаза и глубоко вздохнул. Он сжал ее бедро и провел пальцами по ее трусикам, по полоске между ног. — Скажи это еще раз, прежде чем уйдешь. — Что сказать, мой Лорд? Он тихо застонал и наклонился, чтобы укусить ее за губу, пока его пальцы дразнили ее лоно через ткань. — Иди сюда. Проклятие отступило, и теперь, когда она не ощущала его тепла, ей стало холодно. Она встряхнула рубашку и натянула ее обратно, чувствуя, как саднит ободранная кожа на руке. Сверху накинула мантию и, не сказав ни слова, под действием заклинания покинула это место. В коридорах замка было холоднее, и Гермиона бесцельно бродила по ним, здороваясь с немногочисленными встречными студентами, как ей было велено. Когда она проходила мимо профессора Поппиворт, та, казалось, хотела задержаться и поболтать, но Гермиона вежливо извинилась и пошла дальше. Ей нужно было кое-куда попасть. Она прошла по коридору седьмого этажа и начала подниматься по ступеням Астрономической башни, не сбавляя темп, даже когда заныли бедра. Она не останавливалась, пока не добралась до верха и не начала подниматься по лестнице на смотровую площадку. На вершине лестницы, на вершине башни, было холодно. Но это ее не остановило, и голос в ее голове кричал: «Стой, стой, Гермиона, обернись, пожалуйста», — но она не могла. Ее не отпускало проклятие Тома. Она нашла местечко у окна и начала считать секунды.

Тысяча сто девяносто девять…

Тысяча сто девяносто восемь…

Тысяча сто девяносто семь…

Прекрати это прямо сейчас, Гермиона, прекрати… Мы сильнее, не делай этого… Повернись. Обернись же…

Семьсот тридцать четыре…

Семьсот тридцать три…

Семьсот тридцать один…

Ее тело дрожало от холода. Так не может закончиться, мы слишком много работали! Не надо, Гермиона, не надо…

Три…

Два…

Один…

Гермиона достала из кармана волшебную палочку и положила ее на землю у своих ног. Пожалуйста, пожалуйста, остановись, мы не хотим этого делать, что они подумают… Она шагнула на край обрыва. Что бы они все подумали, что бы Гарри подумал… Она посмотрела вниз. Все полагаются на нас, им нужно, чтобы мы этого не делали… Земля находилась очень далеко. Деревья, лодочный сарай, хижина Хагрида — все выглядело крошечным, и Гермиона… Она колебалась. Потому что в ее голове уже звучал не просто пронзительный, скрежещущий голос, там был еще и голос Гарри. Я» так горжусь тобой. Ты многого добилась». Заклинание Тома вызывало резкое, настойчивое желание броситься вперед, прыгнуть, но другой голос в ее голове — ее собственный голос — кричал сейчас: «не делай этого, не прыгай, не прыгай, мы не можем позволить ему победить…» Гермиона почувствовала, как что-то щелкнуло, словно растянулась резиновая лента, и едва не отпрыгнула назад. Выбравшись на смотровую площадку, она упала на колени, хватая ртом воздух, когда к ней в полной мере вернулись ясность сознания и боль. От внезапной вспышки боли в руке, которую он порезал, она застонала сквозь зубы и прижалась к полу, чувствуя, как накатывает волна головокружения. Голова кружилась, как будто она очнулась пьяной. Ветер на такой высоте был гораздо сильнее, чем на земле, и казалось, что башня тоже вращается. Она… она чуть не… Она отползла в сторону, подобрав свою палочку. Черт. Черт, черт, черт. Она поклялась, что он больше никогда не обезоружит ее, а сама добровольно выронила палочку. Гермиона сжимала рукоять, дыша часто и глубоко. Боже правый, она почти сделала это. Еще несколько секунд, и она бы упала замертво, и Боже. Он поцеловал ее, распустил руки, а она позволила ему. Она и не думала его останавливать, позволила бы ему сделать что угодно… Гермиону стошнило. Подгоревший пирог стал комковатым и… о. Там было арахисовое масло. Она отодвинулась подальше от своего творения и легла на пол, раскинувшись на спине.