Peremo / Убийство

Ворота перед ней внушали трепет, почти вдвое выше ее роста. Они были коваными, обрамленными высокими каменными стенами, поросшими густым плющом. На вершине каменного столба, соединявшегося с воротами, сидела мрачная грозная горгулья. Сквозь ворота Гермиона видела трехэтажный особняк в викторианском стиле, такой же, как и ворота. Было темно, но она все равно могла разглядеть прекрасный сад, заросший и пышный. Это пугало, и, несмотря на чувство безотлагательности, Гермиона не сразу поняла, что делать. Постучать в ворота? Послать патронуса к особняку? Может быть, она могла бы… — Назовитесь. Ее взгляд метнулся к горгулье. Жутковато. Она прочистила горло. — Я к Эйвери… простите, Марвину, — поправилась она, и когда горгулья не заговорила сразу, добавила: — Меня зовут Гермиона. Он… он поймет, кто я. Горгулья не пошевелилась и больше не говорила. Она вообще никак не отреагировала на ее ответ, и Гермиона осталась ждать в неловкости, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь получше разглядеть особняк. У него была башня. Башня. Неудивительно, что Том так завидовал Эйвери, она бы тоже завидовала. — Входите, — внезапно объявила горгулья, отчего Гермиона подпрыгнула. Ворота открылись сами, и она кивнула статуе. — Спасибо, — сказала она, проскальзывая в ворота, пока охранник не передумал. Особняк в конце садовой дорожки напугал еще больше, когда Гермиона встала прямо у подножия его лестницы. От него разило богатством, а двойные двери могли бы посоперничать с хогвартскими — в дереве были вырезаны красивые рунические узоры. Двери приоткрылись, прежде чем она достигла вершины ступеней, и сквозь щель проскользнула худощавая фигура Эйвери. Хотя он смотрел на нее недоверчиво, увидев его, а не кого-то чужого, целым и невредимым, у Гермионы облегченно опустились плечи. — …Что ты здесь делаешь? При других обстоятельствах она могла бы отчитать его за грубость, но вместо этого робко произнесла: — Здравствуй. Эйвери почти захлопнул за собой дверь, оставив ее чуть приоткрытой. — Откуда ты знаешь, где я живу? Гермиона виновато улыбнулась. Она понимала, как это будет выглядеть — словно она его выслеживала. — Эм… записи о недвижимости в публичной библиотеке. Я… возможно, мне пришлось околдовать смотрительницу, чтобы до них добраться. Эйвери рассмеялся, но огляделся, словно беспокоясь, что их увидят разговаривающими. — Что ты здесь делаешь? — снова надавил он. — Это из-за твоего письма? Прости, я собирался ответить тебе, правда, но все было… Гермиона покачала головой. — Нет, я… есть место, где мы могли бы поговорить? — поспешно спросила она, оглядываясь вокруг. С тех пор как Гермиона покинула Хогвартс, ее не отпускало неприятное, зудящее чувство, что Том прямо за ней, дышит ей в спину, что он доберется до Эйвери первым. И даже теперь, когда она нашла Марвина, они стояли на виду перед особняком. Если бы Том шел по ее следу, то смог бы увидеть их с улицы, услышать, наслать на них заклинание. — Эм. — Эйвери почесал голову. Похоже, он очень хотел сказать «нет», но вместо этого: — Да, э-э… ладно. Да, заходи, — пробормотал он, открывая перед ней дверь. Фух. Она поспешно проскользнула мимо него в особняк, через короткую прихожую. Внутри здание было таким же впечатляющим, как и снаружи. Потолки были высокими, с замысловатыми лепными узорами, обрамлявшими светильники. Свечи освещали лица потрепанных портретов, а пышный ковер в прихожей был глубокого изумрудного цвета с вплетенными блестящими золотыми узорами. Ступая глубже в особняк сквозь скрип половиц, Эйвери остановился у подножия широкой величественной лестницы. — Наверное… наверху будет лучше, — пробормотал он, скорее себе, чем ей, и повел наверх. Гермиона последовала за ним на второй этаж, разглядывая его на ходу. Волосы были зачесаны назад, и хотя на нем были рубашка на пуговицах и брюки, материал выглядел приятным на ощупь, мягким и удобным. Она задумалась, удалось ли ему хорошо провести Рождество после всех манипуляций с его памятью. Она надеялась, что да. Эйвери провел ее по коридору второго этажа, и ей стоило усилий не отвлекаться на сам особняк. Наверху было светлее, с более современной мебелью, и она различала приглушенные голоса — других Эйвери, предположительно. Но, о… теперь, когда Гермиона думала о них, то не могла не гадать, была ли Сильвия там? Поэтому ли он не хотел, чтобы их видели вместе? Но даже если Сильвия и присутствовала, они не столкнулись с ней, и Эйвери замедлил шаг к концу коридора. Он открыл двойные двери и придержал их, пропуская ее в комнату, похожую на читальню. — Кто это? Гермиона успела войти в комнату на фут, когда голос раздался из коридора позади. — Подруга, — небрежно бросил Эйвери через плечо. Женщина, которая говорила, приблизилась и облокотилась на ближайший дверной косяк. Она выглядела молодой, ровесницей Гермионы, была высокой и стройной — несомненно, красивой — с длинными песочного цвета волосами. Сходство было поразительным. Должно быть, она была сестрой Эйвери. — Подруга?.. — спросила она с оценивающим взглядом и вопросительной интонацией. Эйвери тихо вздохнул. — Это Гермиона, — представил он напряженно. — Гермиона, это моя дорогая сестра, Кларисса. — Приятно познакомиться, — сказала Гермиона, вежливо кивнув. Но ответного кивка не последовало, и когда взгляд Клариссы скользнул по ней, Гермиона почувствовала себя пятном на ковре. — Гермиона?.. — Не твое дело, — отрезал Эйвери, и Кларисса фыркнула. — Мать будет недовольна, что ты привел сюда полукровку, — сказала Кларисса, соединяя точки сама. — Чем меньше мама знает, тем крепче спит, — резко сказал Эйвери, — не так ли? Кларисса аккуратно сложила руки, задрала нос. — О, пожалуйста, я тебе ничего не должна… — Если хочешь так себя вести, то может, рассказать ей об Юстасе, а? Или о прошлом лете, когда ты якобы была в отпуске с Джулс, а на самом деле… Она прервала его насмешливым фырканьем. — Ты такой невыносимый. С этими словами Кларисса закатила глаза и оттолкнулась от дверного косяка, направившись обратно по коридору. — Учился у лучших! — крикнул ей вслед Эйвери, прежде чем провести Гермиону в читальню. — Извини, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Не обращай внимания. Она не в восторге от предстоящей свадьбы и, естественно, решила выместить это на всех остальных. — Все в порядке, я и правда пришла без предупреждения, — пробормотала Гермиона, отступая и выбирая место у окна. Она быстро вынула палочку и наложила заглушающие чары на комнату. — И мне… мне очень жаль, что я вот так врываюсь, — выпалила она, — но меня бы здесь не было, если бы это не было срочно. Это прозвучит очень странно, но… понимаешь, я должна была найти тебя раньше Тома. Он… я думаю, он попытается… причинить тебе боль. Эйвери моргнул, и Гермиона плотнее обхватила себя руками. — Прости, — повторила она. — Слушай, я з-знаю, что у тебя может быть мало причин доверять мне больше, чем ему, и я знаю, что это трудно принять, но… Он прервал ее нервным смешком, перешедшим в легкое мычание, и почесал щетину. — Я не думаю, что из нас двоих именно я должен беспокоиться о своей жизни, — пробормотал он. — Эйвери… Марвин поднял руку. — Позволь мне… — перебил он. — Слушай, я хотел… что случилось между тобой и Томом? — надавил он. — Ты сказала ему, что знаешь о Миртл? Гермиона могла бы расхохотаться, и, словно почувствовав это, Эйвери продолжил: — Я серьезно! — настаивал он. — Ты сказала ему? А как насчет василиска? О нем ты тоже знаешь? Потому что Том думает, что знаешь! Гермиона покачала головой. — Это… о, Мерлин, — пробормотала она, вздыхая. — Эйвери… у нас уже был этот разговор. Мы могли… в канун Рождества, мы встретились, ты и я, и я… я, возможно, удалила все это из твоей памяти. Эйвери поднял брови, улыбаясь так, словно думал, что она шутит. Гермиона не винила его. Теперь, когда она произносила это вслух, все и вправду звучало как бред сумасшедшего. — Тебе не… тебе не показалось странным проснуться на скамейке на вокзале без воспоминаний о том, как ты там оказался? — предположила она. — Твоя ночь не была такой бурной! Как ты думаешь, кто сделал тебе импровизированную подушку из шарфа, а? Он был в клетку, разве нет? Тканый вручную? Его улыбка медленно начала гаснуть. Хорошо. — Тем вечером, когда мы встретились, — продолжила она, — ты спросил меня о том же самом, о чем только что спросил. А потом ты так же сказал мне, что Том хочет моей смерти, и ты попытался помочь мне, когда Мальсибер… слушай, все было бы намного проще, если бы ты позволил мне показать тебе мои воспоминания о том вечере. Эйвери остался неподвижен, не делая ровным счетом ничего долгое мгновение, прежде чем наконец рассмеялся. — Я серьезно. Он засмеялся немного громче. — Марвин! — рявкнула она. — Пожалуйста. Я знаю, это нелепо, знаю, но, пожалуйста, не мог бы ты просто… сделать мне одолжение? Пожалуйста? У нас может быть мало времени. — Извини, — сказал он, смех его затих. — Извини, я не хочу смеяться. Просто… — Я знаю. Но клянусь, это правда. Недоверие Эйвери было очевидным, и поэтому Гермиона подошла и взяла его за руку. Его кожа была грубее ее, теплая на ощупь. Это было приятно. — Просто позволь мне показать тебе, — настояла она. — Все, о чем я прошу. А потом ты решишь сам. Эйвери опустил взгляд на их руки. Он провел большим пальцем по тыльной стороне ее пальцев. — Давай, наверное, — устало вздохнул он, слегка закатывая глаза. — Показывай. И она показала. Когда все закончилось и Марвин увидел все, что могли предложить ее воспоминания, он отпрянул, тяжело моргая, возвращаясь в собственную голову. Он помассировал виски, отступая назад, чтобы опуститься в кресло. Он выглядел измученным и тихо пробормотал: — А я-то гадал, почему я так и не получил вестей от Мальсибера на Рождество… Гермиона поморщилась. Выражение его лица… словно он заново пережил тот момент с ней в лесу, и это была ее вина. Это целиком была ее вина, но, хотя чувство вины вонзалось ножом в живот и ей до безумия хотелось пасть на колени в мольбе, она также знала, что если не переступит через это, то будет еще один человек, погибший по ее вине. Она не могла этого допустить. — Мне жаль, — прошептала она. — Я знаю, вы были хорошими друзьями. — Что ж, — прошептал Эйвери, — он явно так не считал. Они замолчали, и это было тяжелое молчание. Гермиона не знала, как теперь обстоят их отношения. До того, как она стерла ему память, Эйвери помогал ей, предлагал убежище. Но теперь, когда она призналась в убийстве его друга и удалении воспоминаний об этом… да. Чудо, что он уже не вышвырнул ее на улицу. — Я… я знаю, это слишком, и знаю, что сейчас тебе, вероятно, наплевать на то, что я говорю, но… тем вечером, когда Мальсибер… — Гермиона сжала руки. — Ну, ты упомянул, что у твоей семьи есть поместье. Такое, которое Том не найдет. Глаза Эйвери были устремлены на камин, но он медленно кивнул. — Думаю, тебе стоит отправиться туда, — предложила она. — Уезжай как можно скорее и никому не говори. Я надеюсь уладить ситуацию за неделю, но… не могу ничего обещать. Он резко вскинул голову. — «Уладить»? — переспросил он. — Что значит «уладить»? — Я заключила сделку с Томом, — объяснила она, тщательно подбирая слова. Она не повторит ошибку прошлого, выдав слишком много информации. — Я дам ему то, что он хочет, и взамен он оставит меня в покое. Я договорюсь и за тебя тоже, и все будет… улажено. Но мне нужно немного времени, прежде чем я смогу это сделать. Эйвери фыркнул. — Риддл не торгуется. Она пожала плечами. — Похоже, за нужную цену — да. — Нет, — не согласился Эйвери. — Он не торгуется. Он просто подождет, пока не получит от тебя то, что хочет, а потом убьет тебя. — Что ж… вполне возможно, он именно это и задумал. Но мне нужно время, а не его правдивость, — рассудила она. — Я должна попытаться. — Нет, не должна! Риддл не тот, с кем стоит играть в игры, Гермиона! — Что же мне еще делать? Прятаться до конца жизни, позволив ему действовать безнаказанно? Если я не попытаюсь остановить его, никто другой не сделает этого, пока не станет слишком поздно. — Да! Почему это вообще должна быть твоя борьба? — сказал Эйвери. — Просто позволь ему уйти! Может… он может быть разумным, знаешь. Может, если мы просто дадим этому всему улечься, а потом пойдем к нему вместе, извинимся и объясним ситуацию, он одумается! Это все просто недоразумение. — Ты сам в это не веришь, — сказала Гермиона, но, взглянув на него, увидев выражение его лица, стало совершенно ясно — Эйвери верит в это. Она вздохнула. — Он пытался нас убить! Я уже пыталась уладить ситуацию, и это не сработало. Он уже несколько раз пытался меня убить, и единственная причина, по которой он еще не добрался до тебя снова, — это потому, что он был так занят мной, что до тебя еще не дошли руки! Извинение ничего не исправит, он не остановится, и я тоже не собираюсь, — настояла она. — И в процессе я бы предпочла, чтобы ты оставался в безопасности. Все, о чем я прошу, — это неделя. Просто залечь на дно, спрятаться на неделю. Эйвери спрятал лицо в ладонях, слегка покачивая головой. — Ты даже не сказала мне, с чего все началось, откуда ты узнала о Миртл, — пробормотал он. — А теперь ты ожидаешь, что я… что? Просто поверю тебе? — Я расскажу тебе все, — давила она. — Обещаю тебе, расскажу, просто… не сейчас. Он нахмурился. — Дерьмо. — У нас нет времени — всего неделя. Пожалуйста. Что такое неделя? Если ты уедешь, а потом окажется, что это было большим недоразумением, ты просто зря потратишь несколько дней. Но если я права, а ты не уедешь, и Том придет за тобой, это может стоить тебе жизни. Что для тебя ценнее? Эйвери ничего не сказал, его челюсть сжалась. Он медленно откинул голову назад, закрыл глаза и выругался, глядя в потолок. Затем он резко встал. — Это нелепо, — сказал он. — Я знаю. — Это… безумие. Абсолютное безумие. — Я знаю. Эйвери уставился на нее долгим взглядом, прежде чем его плечи наконец опустились. — Ладно. Ладно, — наконец сказал он. — Думаю… я просто соберу кое-какие вещи для нас. Как ты думаешь, сколько нам понадобится? Она не поняла. — …что? — Неделя, и все, правильно? — сказал Эйвери. — Должно быть не слишком плохо, дай мне просто… — Эйвери? — спросила Гермиона, но Эйвери проигнорировал ее, и прежде чем она успела остановить его, выбежал из читального зала. Гермиона осталась немного ошеломленной, а когда он вернулся несколько минут спустя, у него в каждой руке было по рюкзаку. — Ладно, я взял немного одежды, немного зелий, немного закусок и сливочного пива. Думаешь, нам понадобится метла? В доме есть постельное белье, посуда и все такое, кажется, но я не помню, есть ли там много развлечений, так что подумал, я… — Эйвери. — …взять немного… что? — Что ты делаешь? Он моргнул. — Пакую вещи. Если мы собираемся залечь на дно, можем и время с пользой провести, а? — Нет, но… тебе нужны вещи только для себя. — Не будь дурой, — фыркнул он. — Поедем вместе. — Эйвери… — Куда еще ты пойдешь? — бросил он вызов, поднимая брови. У нее не сразу нашелся ответ. Она знала, что будет делать… но еще не спланировала, где она будет это делать. — Я… не важно. Я разберусь. Но Эйвери легко отмахнулся от нее. — Поедем вместе, — решил он. — Это слишком опасно, — возразила она. — Я серьезно! Если что-то случится с тобой из-за меня, тогда… — Если то, что ты говоришь, правда, то я уже в опасности. Вместе мы будем в большей безопасности. Две палочки лучше, чем одна, — сказал он. — К тому же, в фамильном поместье есть бассейн. А там, куда ты планировала отправиться, есть бассейн? Она открыла рот, чтобы возразить, но… что ж. Он загнал ее в угол. — Думай об этом как о новогодней поездке, — сказал Эйвери, самодовольно улыбаясь. — Будет здорово.

***

После того как они выбрались из особняка Эйвери и аппарировали от ворот, Гермиона и Эйвери появились перед большим, обветшалым зданием. Оно было старым — гораздо более старым, чем она ожидала, — некоторые кирпичи на фасадной стене начали трескаться и выпадать, а по фасаду вились растения. Ступени, ведущие к нему, были потресканы от больших корней деревьев, а крыша выглядела прогнувшейся. — Хм, — хмыкнул Эйвери рядом с ней, когда она отпустила его руку. — Оно немного… обшарпаннее, чем я помню. — Ничего страшного, — заверила его Гермиона. — Тут есть крыша, дверь, камин. Это все, что нам нужно, в общем-то. Эйвери кивнул ей и повел. Ступени были немного скользкими от снега, но Эйвери помог ей подняться к двери. Потребовалось немного усилий, чтобы распахнуть парадную дверь, но когда ему удалось ее открыть… — О боже, — прошептал Эйвери рядом с ней. — Эм… — с опаской сказала Гермиона. Это было определенно не то, что она представляла, когда он впервые упомянул слово «поместье». Оно разваливалось. — Я полагаю, мама решила, что эльфы нужнее в других местах. — Эйвери шагнул в дом и вытащил из волос паутину. — Может, снимем номер в гостинице на ночь? Вернемся утром? Гермиона вздохнула. — Нет, привести эту комнату в порядок не займет много времени, — сказала она, указывая на то, что, как она предположила, могло бы быть столовой. — Начнем здесь, найдем ванную, а остальным займемся завтра. Если на то пошло, она полагала, что жить в обветшалом здании — даже лучше для маскировки. Неудобно… но по крайней мере Тому не придет в голову искать их там. К ее надежде. Эйвери выглядел скептически настроенным, но, поскольку уже приближалась полночь, она быстро поторопила его приступить к работе. Как и следовало ожидать, Эйвери был не очень хорош в бытовых чарах. — Нас никогда не учили этой ерунде! — жаловался он, когда у Гермионы кончилось терпение, и она велела ему просто сесть и не мешаться. Ушло около получаса и немного усилий, но когда она закончила с маленькой главной комнатой, Гермиона была собой весьма довольна. Утром потребуется еще кое-что доделать, но пока сойдет. Стены отмылись не так уж плохо, а паркет отполировался очень даже хорошо. Она трансфигурировала им две кровати с роскошными подушками, и пока работала, Эйвери разжег хороший огонь в камине и трансфигурировал цветы. «Чтобы оживить обстановку», — гордо объяснил он. На ночь сойдет, а утром она сможет приступить к кухне и ванной. В мгновение ока это будет идеальное убежище. Закончив с приготовлениями комнаты, Гермиона трансфигурировала одежду в пижаму и забралась в свою кровать. Она подумывала о том, чтобы организовать им немного уединения… но, честно говоря, ей не очень-то и хотелось. С Эйвери рядом было безопаснее. Гермиона села на кровати, мышцы с удовольствием расслабляясь в матрасе, пока Эйвери призвал пару бутылок сливочного пива и, открыв их, одну отправил ей. Она с радостью приняла ее и не колеблясь отпила, наслаждаясь теплым действием алкоголя. — Не так уж и плохо, — сказал Эйвери, скользнув в свою постель, откинул голову назад и вытянул длинную руку вдоль спинки кровати. — Действительно неплохо, — согласилась она, шевеля пальцами ног под одеялом. Кровати, которые она сама трансфигурировала, были действительно очень удобны, и в такой позе, с расслабленными, зачесанными назад волосами, Эйвери радовал глаз. — Ах, и без студентов, без персонала, без сестер, без Тома… мы тут проведем время круче, чем когда-либо дома или в Хогвартсе, вот увидишь. Гермиона рассмеялась. При текущем положении вещей он был не неправ. Она сказала ему об этом, а затем добавила: — Но трудно не чувствовать себя настоящей трусихой. Он буквально выгнал меня оттуда, а я побежала. — Это лучше, чем альтернатива. И, эй, это ведь свело нас вместе, — сказал Эйвери, широко улыбаясь. — И я рад, что ты свалила оттуда. Когда мы встретились в канун Рождества, Том говорил о тебе. Сказал, что ты приносишь проблемы, но после Нового года их не будет. Гермиона фыркнула. Похоже на правду. Она отпила глоток сливочного пива и подумала о том вечере после неудавшегося отравления Тома, когда он пригласил ее на новогоднюю вечеринку Слизнорта. Если то, что сказал Эйвери, правда, то ее первоначальное чутье было верным — первоначальный план, снова попытаться убить ее, был назначен на Новый год. На день рождения Тома. Он, должно быть, действительно ненавидел ее. Но потом она не могла не подумать: если у него уже был сформирован план, то зачем он… ах. Должно быть, он просто был застигнут врасплох. Том не ожидал найти ее одну и беззащитную в Хогсмиде в канун Рождества и, соответственно, изменил свои планы. Мальсибер, должно быть, был спонтанным решением. Это напомнило ей о… тьфу. О ней самой. Сколько раз она меняла свой подход на лету? Сколько раз сейчас пересматривала и меняла свой курс, основываясь на действиях Тома? Он был обычным приспособленцем, как и она. — Интересно, как бы он это сделал, — пробормотала она, не в силах сдержать любопытство. — Сработало бы это… Эйвери пожал плечами. — Не стоит думать об этом. Мы здесь, мы вместе, и ты в безопасности, это все, что сейчас важно. — Его улыбка, тепло освещенная светом камина, успокаивала, и Гермиона — будь оно все проклято — почувствовала, что у нее наворачиваются слезы. Он должен ненавидеть ее. Почему не ненавидит? Она отпила глоток сливочного пива, чтобы отвлечься, и, не подозревая, насколько Гермиона близка к тому, чтобы разрыдаться, Эйвери продолжил: — А что касается «как», он не сказал. Том никогда не был из тех, кто делится подробностями, но он сказал, что собирается убрать вас с Дамблдором одновременно. Теплое и пушистое чувство в животе было грубо раздавлено, и она фыркнула пивом, когда оно попало не в то горло. — …ч-что? — Дамблдором, — повторил Эйвери, смеясь над тем, как она борется за дыхание. Гермиона несколько раз кашлянула, чтобы нормально очистить дыхательные пути. — Нет… прости. Все предложение? Повтори? — Извини… я сказал, он собирался попытаться грохнуть Дамблдора в одно время с тобой, — сказал он, пожимая плечами. — По крайней мере, такое впечатление он создавал. Он уже много лет точит зуб на старого хрыча. Ох. Гермиона сделала глубокий вдох, проверяя, что ее легкие полностью очистились. Ох. Том целил не только в нее, но и… Она закрыла глаза. Блядь. Это имело смысл. Если он целился в Дамблдора, это должно было быть причиной, почему он пришел в такую ярость, услышав, что Дамблдор был жив в ее время. Что означало, что она фактически сказала ему в лицо, что он потерпит поражение, сама того не осознавая! А затем — черт возьми — она сказала ему, что временная линия изменилась! Что означало, что, даже зная, что ее Дамблдор дожил до глубокой старости, Том все равно мог попытать удачи. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. — И он… он точно не говорил как? — надавила она, выпрямляясь. — Не-а. — Эйвери слегка нахмурился и сделал большой глоток. — Но это должно было быть сделано так, чтобы вырубить нескольких людей сразу. Он подчеркнул, что это должно быть одновременно. Гермиона медленно кивнула. Это тоже имело смысл, потому что в то время Том думал, что она заодно с Дамблдором. Убив одного, он предупредил бы другого… и тем не менее, несмотря на все это, он все равно решил рискнуть с Мальсибером. Том, должно быть, действительно ненавидел ее. — Черт, — произнесла Гермиона и сделала еще один большой глоток, пытаясь просчитать в уме шаги и сложить кусочки воедино. Она в лесу клялась и божилась Тому, что она не с Дамблдором. Что означало, что теперь, скорее всего, без нее на пути он подумает, что у него есть полная свобода действий против него. Может быть, он не пошел за ней, позволил ей покинуть замок не обязательно потому, что хотел медальон… а потому, что хотел оставить Дамблдора себе. Гермиона оперлась лбом на руку. Она попыталась мыслить логически. До Нового года оставалось три ночи. Она потратила один день из оговоренной недели на поиски Эйвери, и если теперь ей предстояло ускориться и убить Тома до Нового года, то теперь у нее времени совсем не так много. Она никогда не планировала убийство. Гермиона рассчитывала использовать каждую минуту купленного времени, но теперь… Блядь.

***

Эйвери — благослови его Господь — храпел. Прошло не много времени после того, как их разговор стих, и он отключился, и теперь звук его храпа эхом разносился по их комнатушке. Гермиона, честно говоря, не возражала. После их разговора она все равно не могла уснуть, и это был хороший признак того, что у нее будет немного уединения. Свободная от его любопытных глаз, Гермиона закатала рукав, рассматривая пульсирующие раны в свете камина. Она поморщилась. Буквы были такими же воспаленными, как и накануне, и когда она нанесла еще один слой бальзама, ей пришлось прикусить губу, чтобы не разбудить Эйвери. Потребовалось мгновение, но… ах. Тихий стон вырвался, когда бальзам подействовал и боль начала утихать. Гораздо лучше. Гермиона знала, что, как и ее шрам «грязнокровки», этот, по всей вероятности, никогда не исчезнет тоже. Но, с грустью подумала она, когда о чуть подзаживет, а Том исчезнет навсегда, она сможет их скрыть. Хотя ей и не нравились шрамы, которые оставила ей Беллатриса, в них было что-то… гордое. Она получила их во время войны, чтобы защитить своих друзей. Это было клеймом чести. Но этот новый, от Тома? Одни мысли о нем и о том, через что он заставил ее пройти, вызывали тошноту. В его клейме не было гордости, только стыд. Гермиона вздохнула — спрятать шрамы будет задачей на другой день — и снова натянула рукав. Особенно громкий храп привлек ее внимание обратно к Эйвери. Его голова была откинута на подушку, рот приоткрыт. Она тепло улыбнулась, а затем заставила себя вернуться к текущей задаче. Она подтащила свою сумку, порылась в ней, пока не нашла дневник Тома, и положила его на кровать. Гермиона повернула его к свету камина и уставилась на него. С тех пор, как она нашла его, ее так и подмывало как следует его изучить. Джинни рассказала ей о нем все, как и Гарри. Джинни рассказывала об обаянии Тома из дневника, о том, каким он притворялся другом, полным безграничного терпения, в то время как Гарри рассказывал о том, как Том из дневника завлек его внутрь. Что он попытается сделать с ней? Хотя в свое время Гермиона носила медальон-крестраж, в ее собственном времени, у нее никогда не было возможности по-настоящему ощутить магию души, испытать ее, посмотреть, на что та способна. Кольцо было смертельным, так что она не могла с ним работать, но дневник, она знала, не будет таким же опасным. И теперь, когда он перед ней и у нее есть немного времени, пока Эйвери спит… она не могла не заинтересоваться. Это было вполне естественно. Гермиона провела пальцами по нему, и бросалось в глаза то, что это, казалось, был просто дневник. В медальоне была энергия, тяжесть, а кольцо буквально кричало магией. Но здесь… когда она гладила его обложку и перелистывала страницы… ничего. Просто дневник. Правда, хороший. Кожаная обложка приятно скользила под пальцами, мягкая и гладкая, а страницы были в идеальном состоянии. Как и медальон, кубок и диадема, она была уверена, что он должен быть неуязвим для повреждений. Эффект души, которую он укрывал. Было странно думать об этом. Она держала в руках часть души Тома. Осознав, что все еще гладит обложку, Гермиона резко остановилась. Это казалось странно… интимным. Она снова положила его на кровать и, зная очень хорошо, что не должна, Гермиона открыла дневник на чистой странице. Затем она достала из сумки перо и, поколебавшись, прижала кончик к пергаменту. Она просто хотела посмотреть, как это работает, всего на мгновение. Здравствуй, — написала она. Чернила ее неровного почерка лежали там, свежие на странице. Прошло несколько секунд, но затем, как и описывал Гарри, они начали исчезать, словно впитываясь в книгу, пока не исчезли полностью. Замечательно.

Здравствуй.

При первом же появлении почерка Тома — того знакомого, элегантного — Гермиона отшвырнула от себя дневник, словно тот мог ее сжечь. Вот. Она увидела. Этого достаточно. Ей вообще не следовало ничего пробовать…

Можно узнать, с кем я говорю?

Хм. Дневник был напористым, как и тот Том, которого она знала в реальности. Но, конечно, так оно и было, полагала Гермиона. Это была его душа — это и был тот Том, которого она знала. Закусив губу, Гермиона проигнорировала голос в голове, который знал лучше, снова взяла перо и подтянула дневник обратно. Она зашла так далеко, а Эйвери, судя по звукам, спал глубоко. У нее было немного времени. Можно использовать его с пользой, а уничтожит она дневник сразу после. Это не могло навредить. Меня зовут Гермиона, — нацарапала она.

Привет, Гермиона. Меня зовут Том.

Откуда у тебя мой дневник?

Я нашла его. Последовала долгая пауза.

Спасибо, что нашла его. Мой хозяин был бы очень признателен, если бы ты вернула его ему.

Интересная мысль, подумала она, просить вернуть его «хозяину». Хотела ли часть Тома, живущая в дневнике, быть ближе к своей основной части? Была ли она достаточно разумна для этого? Или это был просто инстинкт самосохранения? Лучше вернуться в руки остальной души, чем оставаться у незнакомца? Я верну, — написала она в итоге. Лгать чернилами было гораздо проще. — Но сначала я хотела задать тебе пару вопросов, если можно.

Можешь задавать мне любые вопросы, какие пожелаешь.

По крайней мере, дневник-Том был сговорчивым. Не мог бы ты рассказать, как тебя создали? Снова последовала пауза, долгая. Она почти начала думать, что он не ответит.

Я не могу.

Ты сказал, что все, что пожелаю.

Ты можешь задавать все вопросы, что пожелаешь.

Но я не обещал, что отвечу на них.

Гермиона сузила глаза. Твои слова подразумевали, что ты ответишь. Еще одна долгая пауза.

Я не могу дать тебе ответ на этот конкретный вопрос, потому что у меня его нет. Я не знаю, как меня создали.

Гермиона несколько раз щелкнула пером, разбрызгавшиеся капли чернил впитались в страницу. Я тебе не верю, — набросала она.

У меня нет причин лгать тебе.

Да, есть, подумала она раздраженно, чувствуя зачатки того самого раздражения, которое часто испытывала, разговаривая с самим Томом. Я знаю, что ты — часть его, — написала она. Нечего ходить вокруг да около, особенно учитывая, что это будет ее единственное взаимодействие с дневником. Лучше пропустить светские беседы. — Часть его души. Опять долгая пауза. Такая долгая, что Гермиона почти перестала ждать и опустила перо…

Как ты нашла мой дневник? — повторил элегантный почерк Тома.

Гермиона обнаружила, что улыбается. Она подумала, что почти может слышать эти слова, как если бы Том действительно произнес их. Он бы так разозлился, что его голос стал бы ледяным, да, так же как когда он поймал ее в лесу. Его глаза бы горели, челюсть была бы напряжена, и он был бы готов нанести удар. Она могла представить его до боли точно, и от этой мысли у нее в животе все переплелось. Скажем так, у меня с твоим «хозяином» незаконченные дела, — нацарапала Гермиона, и ее улыбка стала самодовольной. — Так что если хочешь остаться целым, советую отвечать на мои вопросы. На все. После того как ее слова исчезли в пергаменте, появилась черная точка. Словно кто-то держал кончик пера на странице, но не двигал им. Она оставалась там, отчетливая и незаметная, будто он думал… С той стороны комнаты раздался громкий кашель Эйвери, и его храп затих. Не желая быть застигнутой, Гермиона захлопнула дневник и убрала его обратно в сумку, быстро укладываясь обратно в кровать. Медленно дыхание Эйвери вернулось к прежнему ритму, и Гермиона повернулась в своей постели, размышляя, не выйти ли на улицу, чтобы уничтожить дневник. Но… Услышав о планах Тома насчет Дамблдора, Гермиона внезапно была не против позволить дневнику пожить со знанием того, что она знает, что он такое, дать ему потрястись за свою жизнь. Страдания дневника были страданиями Тома, и, возможно, это было немного садистски с ее стороны, но мысль о страданиях Тома была чрезвычайно привлекательной… Она уничтожит его завтра, решила Гермиона. Пусть дневник трепещет в своих метафорических сапожках. Какой вред? У нее осталось еще три ночи. Времени полно.