Peremo / Убийство

— И это все, что у нас есть?! — воскликнула Гермиона. — Что все… — перебил ее Эйвери, но его реплика прервалась громким лязгом упавшего на пол металла. Она услышала приглушенную ругань, затем топот, и в дверях показалась голова Эйвери. — Что все-то? Гермиона указала на его рюкзак. Она сделала перерыв в починке ванной, чтобы приготовить им ланч, вытряхнула содержимое на их трансфигурированный стол и обнаружила там шоколад, пасти, сливочное пиво, «Берти Боттс» и несколько лакричных палочек. Вот и все. Эйвери переводил взгляд между ней и едой, словно не видел проблемы, и пожал плечами. — Ты серьезно? — настаивала она, уперев руку в бок. — Что? — ответил он с вызовом. — Что здесь не так? — Мы не можем жить на одной вредной еде. — Конечно, можем. — Он пожал плечами. — Это же всего на неделю. — Мы не можем жить на одной вредной еде, — повторила она более строго. — Ты обычно питаешься именно так? — Эм, — сказал он, нахмурившись. — Это… в смысле… а это должно быть не тем, что я ем? — Боже праведный, — сказала она. — Как ты умудряешься оставаться таким стройным? Он озорно усмехнулся. — Хорошие гены, полагаю. Что? Обычно готовят эльфы. Она фыркнула и прошептала: — Ты чистокровный, так что я бы лучше сказала, что гены у тебя бедные. Беднокровный. Несмотря на тихий тон, Эйвери выпрямился, широко раскрыл глаза и коротко ахнул. — Прости, — выпалила она, осознав, что сорвалось у нее с языка. — Мне жаль. Это была ужасная вещь. Он прижал руку к груди. — Ничего себе. Несмотря на мое воспитание, я ни разу не попрекнул тебя твоим происхождением. — Я знаю, прости. Просто вырвалось. Извини. — Несмотря на давление со стороны семьи, я ни разу даже не спросил, насколько ты полукровка. — Я знаю, прости, я не хотела… — Гермиона замолчала, заметив, что Эйвери начал улыбаться. — Эй. Его улыбка переросла в смех, а затем он сказал: — Ты правда подумала, что я серьезно? Ты бы видела свое лицо. И, чтобы ты знала, мой отец на самом деле приходится моей матери двоюродным дядей. Гермиона прищурилась. Она не могла понять, серьезен ли он. — …Ох? — Честно. А Кларисса тоже выходит замуж за нашего двоюродного дядю. Так что, кто знает, может, дело и правда в плохих генах. — Твои родители все равно выбрали для нее родственника? — спросила она ошеломленно. — Даже зная о рисках кровосмешения для здоровья? — Только лучшее для дорогой сестрицы. — Отвратительно. Эйвери утвердительно промычал и взял со стола шоколадку, отправив ее прямо в рот. — Ты тогда тоже родственник Сильвии? — не удержавшись, спросила Гермиона. — Ага, — сказал Эйвери, жуя шоколад. — Мы троюродные или четвероюродные брат и сестра, что-то в этом роде. Гермиона поморщилась, но затем, осознав, что отвлеклась, вздохнула. — Что ж. Несмотря на наше, хм, происхождение… мы все равно не можем жить только на этом. Нам придется сходить в ближайший городок, купить припасы. — Ближайший, наверное, Флакстон. Маггловский городок. — Ничего страшного. Так даже лучше, тогда мы ни на кого не наткнемся. Насколько Гермиона знала, круг Рыцарей Тома был еще мал. Но даже так, тревогу из-за того, что ее могли увидеть с Эйвери, когда она была так близка к уничтожению Тома, было трудно игнорировать. Хм. Она могла бы сходить за покупками сама, чтобы ее точно не увидели, убедиться, что у них есть все нужные вещи… Или она могла бы послать за покупками Эйвери. Он уже доказал свою бесполезность в выборе продуктов, но был бы не менее бесполезен, если бы остался в поместье один. Гермиона поручила ему расчистить кухню, и судя по грохоту, который она слышала ранее, дела шли не очень хорошо. Посылать его в город было рискованно… но за это время она смогла бы закончить с ванной, а ей очень хотелось нормально принять душ. К тому же, если останется одна, у нее будет еще один шанс заполучить дневник Тома… Решение было принято, она порылась в сумке, нашла кошелек и достала несколько маггловских монет. — Держи, — сказала она, передавая их. — Сходишь ты, а я останусь и закончу с ванной. Это пенни, а это шиллинги. В одном шиллинге двенадцать пенсов, а в одном фунте двадцать шиллингов. Эйвери моргнул. — Просто… пенни и шиллинги. Давай продавцам столько, сколько попросят, тебе не понадобится больше. Понял? — Эм. Да, наверное. Он выглядел не особо убедительно, но, обрадованная перспективой снова достать дневник Тома, Гермиона не стала настаивать. — Только обязательно купи картошки. Из всего остального, что удастся раздобыть, мы как-нибудь выкрутимся, но картошка нам нужна. — Да, хорошо, — сказал он. — Я понял. — …Будь осторожен? Он одарил ее широкой улыбкой и помахал рукой. — Всегда осторожен.

***

У Гермионы были благие намерения насчет ванной. Правда были. Но зов дневника было трудно игнорировать, и поэтому, как только она наконец хорошенько вычистила душ и привела его в порядок, то решила, что ванна может подождать, и поддалась ему. Гермиона принесла свою сумку, зашла с ней в ванную, заперлась и села на свежевычищенный коврик. Она достала дневник и перо, раскрыла дневник, но прежде чем успела достать чернила, по странице расползлась строка изящных каракулей.

Кто ты?

У Гермионы свело живот. Она почти могла слышать, как Том произносит это: «кто ты такая», — тем же раздраженным, безумным тоном, которым он говорил после того, как она пытала его. Она проигнорировала беспокойство, вызванное воспоминанием, и написала: Я же сказала тебе вчера, меня зовут Гермиона. Ты подумал над моим вопросом? Дневник не ответил сразу, и она надавила дальше: Или тебя нужно напомнить?

Если ты знаешь, что я такое, значит, ты уже должна быть знакома с тем, что потребовалось для моего создания, — наконец написал безупречный почерк Тома.

Я знакома с основами, — признала Гермиона. Отрывок, описывающий крестражи в «Тайнах Наитемнейшего Искусства», был… довольно графичным. Но он содержал не все подробности, и в нем говорилось, что расщепление души требует не только жертвы другого. Оно также требует жертвовать собой, и хотя Гермиона знала, что это пустая трата времени, она ничего не могла с собой поделать. Она отчаянно желала узнать, чем пожертвовал Том, чтобы создать крестраж. Было ли это его сердце, так сказать? Его способность чувствовать? Страх смерти и создание крестражей превратили его в монстра, или он уже родился таким? В какой-то момент, создавая все больше крестражей, он, по всей видимости, пожертвует своей внешностью, глазами, носом, волосами, кожей, и именно поэтому он превратится в монстра из ее воспоминаний. Но с чего он начал? Что именно помогло создать дневник? Чем ты пожертвовал? — медленно написала она. Дневник помедлил, а затем…

Зелье, использованное для моего создания, содержало мой зуб.

Плечи Гермионы поникли. Оу. Это было далеко не так интересно, как она ожидала, и вдруг Гермиона почувствовала себя как-то глупо. Все так просто?

Да, — написал дневник. — Само зелье варить трудно, но пока используемая кровь чиста и есть жертва, принести себя в жертву несложно.

Гермиона нахмурилась на дневник, наблюдая, как чернила впитываются обратно в страницу, словно их никогда и не было. У человека тридцать два зуба. Согласно этой логике, Волдеморт из ее времени мог использовать для каждого крестража разный зуб, и у него бы их еще осталось предостаточно. Черт. Она думала, что разгадала эту загадку — его змееподобное превращение. Смысл в ее теории был, но если создание крестражей не превратило его в буквального монстра… то что же тогда?

Если ты рассматриваешь возможность создания собственного крестража,

то, возможно, я смогу тебе пригодиться.

С ее губ сорвался смех. Спасибо, но нет, — ответила она и, прежде чем дневник успел написать снова, захлопнула его. Это было хорошее напоминание о том, чем она должна заниматься, — откровенная попытка дневника себя спасти. Гермиона эгоистично недооценивала его, движимая собственным любопытством, хотя вообще не должна была рисковать, разговаривать с ним, не говоря уже о том, чтобы давать ему возможность попытаться спастись. О чем она только думала? Выругавшись про себя, она убрала перо и чернила обратно в сумку и начала рыться в ней в поисках ножа, пропитанного ядом василиска. Лучше уничтожить его сейчас, решила она. Лучше устранить любое дальнейшее искушение, пока есть возможность. Она засунула руку глубже в сумку. Куда же она его положила, куда… Из дома донесся характерный топот. Черт. Эйвери, должно быть, вернулся. Хотя Гермиона и собиралась рассказать Эйвери о своем путешествии во времени, она проводила черту, когда дело касалось крестражей Тома. Она ни в коем случае не могла рисковать тем, что Том узнает, что ей известно о них, на случай, если ее попытка убить его провалится. И поэтому, чертыхаясь про себя, Гермиона спрятала дневник обратно в сумку и поспешила выйти из ванной. Она высунула голову в их общую гостиную как раз в тот момент, когда Эйвери вошел внутрь, сжимая в руках большой бумажный пакет. — Купил, — гордо объявил он. — Все, что ты просила. Картошку, горох, хлеб и молоко. — И это все, что ты купил? — спросила она, хмуро глядя на то, что выглядело как пробка от винной бутылки, торчащая из пакета. — Ну, — сказал он, — мы же не можем не выпить в честь Нового года, правда? Он вывалил пакет на стол, обнаружив, что там, между пакетом и грудью Эйвери, также была газета. Картинки на последней странице двигались. — Ты где это взял?! — завизжала Гермиона. Он пожал плечом. — Я заскочил в Косой переулок, пока был там. Подумал, что было бы полезно быть в курсе событий, — объяснил он и, заметив ее неодобрительный взгляд, добавил: — Что? Я был осторожен. Никто меня не видел. — Откуда тебе знать?! — Я наложил на себя Дезиллюминационные чары и стащил ее с уличного столика в кафе, — сказал он. — Что? Все в порядке. Не переживай так. Гермиона уставилась на него, раздраженная тем, что он все же решил рискнуть, зная, что стоит на кону в случае неудачи, но… хм, теперь, когда она смотрела на газету, ей и правда ужасно хотелось пробежаться по заголовкам… Но это придется отложить. Гермиона пересекла комнату, чтобы взять еще два сливочных пива, и протянула ему одно, проходя мимо. Затем она села на свою кровать и открыла второе для себя. Она сделала большой глоток. — Иди сюда, — сказала она, похлопав свободной рукой по кровати рядом с собой. — Присядь. Нам пора поговорить.

***

Пока они пили сливочное пиво, Гермиона рассказала Эйвери все. Что она родилась в тысяча девятьсот семьдесят девятом, что Дамблдор отправил ее назад из раздираемого войной времени, что война была делом рук Тома, что он победит, если она не вмешается. Она рассказала ему о своем времени в Хогвартсе в качестве ученицы, об открытии Тайной комнаты, о том, как она сама стала жертвой василиска Тома. Она оставила при себе подробности о Гарри и его связи с Волдемортом, равно как и подробности о крестражах Тома, но открыто рассказала ему о бесчисленных жизнях, которые будут потеряны, о волшебниках, ведьмах и детях, которые умрут только из-за маггловской крови и желания Тома обрести власть, а затем она… Она закатала рукав и показала ему шрамы, которые оставила ей Беллатриса. — …Ох, — только и выдохнул Эйвери. — Это мне сделали… ну, для меня это было примерно три года назад. Это было ближе к концу моего пребывания там, в моем времени, — сказала она, несколько смущенно добавив: — Мои родители были дантистами. Повисло долгое, неловкое молчание, и Эйвери выглядел… потрясенным. Так, словно его вот-вот вырвет. — Мне жаль, — наконец сказал он. — Я не хотел предполагать, что ты… Я не понимал, что ты… Она покачала головой. — Все в порядке. Я хотела, чтобы ты считал меня полукровкой. Между Томом и Гриндевальдом… так было просто проще. Она не была уверена, как он это воспримет. Хотя слово «легкий на подъем» было одним из первых, что приходило на ум при мысли о Марвине, он все еще был чистокровным. Он все еще был воспитан так, чтобы делать различия между потомками магглов, он все еще учился на Слизерине, все еще был одним из Рыцарей Тома. Но Эйвери не отпрыгивал от нее, не старался держаться подальше. Его черты лица просто стали болезненными, и он тихо спросил: — Это… это он сделал это с тобой? — спросил он. Она могла бы рассмеяться. Не думала, что у нее хватит сил закатать другой рукав. — Это была не его рука, но можно сказать, что его. — Черт, — пробормотал Эйвери и провел рукой по лбу. — Мне жаль. Это… охренеть. — Я знаю. Это все очень много за раз, не торопись, — заверила она его. — Прости, что не сказала тебе раньше, но я не могла рисковать… Мне очень жаль. Хмурый взгляд Эйвери углубился. — Почему ты говоришь мне об этом сейчас? — Ты так много для меня сделал, поэтому я обязана тебе правдой. И Том… он теперь все равно знает, откуда я. — Гермиона покачала головой, глядя в свое сливочное пиво. — Ну, не все, но… достаточно. Эйвери закрыл глаза руками. Он оставался в таком положении какое-то время, затем, наконец, вздохнул и сосредоточил взгляд на покрывале кровати. — Том никогда… В смысле, он говорит об этом еще со школы, какой он великий, называя себя… и даже в школе, он всегда… но это было просто… я не знаю, мелочи какие-то, — заговорил он. — Я имею в виду… был инцидент с Уоррен, но он сказал, что это был несчастный случай. А в последнее время он говорит о том, чтобы расширить наши ряды, вербовать в школе, но я никогда… это же клуб. Это не серьезно, это было просто… он многому нас научил. Гермиона поморщилась. — Я знаю. — И, я знаю, мы много треплемся о магглах и все такое. Но все же так делают, разве нет? И я знаю, что некоторые заклинания довольно темные, и иногда все выходит из-под контроля, но… — Не нужно мне рассказывать. — …но не до такой степени, чтобы война. — настаивал Эйвери. — Но в прошлый раз, в «Кабаньей Голове», прямо перед Рождеством, как он говорил о тебе, я… — Эйвери. — Ты же знаешь, я бы никогда… — Я знаю. Все в порядке. Эйвери наконец поднял взгляд от кровати, его черты были искажены болью. — Нет, не в порядке, — сказал он. — Был ли я?.. В будущем, я… Она покачала головой. — Не могу сказать. Прости. Мы никогда не встречались. Один из старших последователей Тома был Эйвери, но это был не ты. Я не могу сказать, как вы были связаны. Эйвери допил остатки сливочного пива большим глотком. — Это просто клуб, — пробормотал он. — Том никогда не скрывал, что он глубоко погряз во всякой магии, и он много чего болтает, мол, вот убить несколько магглов — такого уровня чушь, но… я не думал, что это настолько серьезно. Гермиона протянула руку к его руке, прикусив язык, чтобы не сказать ему, что убить нескольких магглов это и есть серьезно. — Не… терзай себя так, — сказала она вместо этого. — Этого еще не случилось. Ты ушел. Эйвери смотрел на их руки, наблюдая, как Гермиона переплела свои пальцы с его. — Но это случилось с тобой, верно? Она не знала, что ответить, но затем Эйвери поднял их руки, прижавшись губами к тыльной стороне ее ладони. Это была кисть ее шрамированной руки, той, на которой было написано «грязнокровка». — Все хорошо, — тихо прошептал он. Звучало так, будто он говорил это скорее себе, чем ей. — Мы это исправим. Да? Мы остановим его? Гермиона склонила голову к его плечу. Он был теплым. Безопасным. — Остановим, — прошептала она. — Тогда все это будет не более чем дурным сном.

***

На следующее утро, наконец-то приняв долгожданный горячий душ, Гермиона закончила банные дела и вместе с Эйвери хорошенько принялась за кухню. В то утро он был другим. Более нежным. Более внимательным, хотел помочь, и его юмор не был таким сухим, как обычно. Приятно было быть с ним рядом, и на этот раз его помощь была действительно полезной. Но даже несмотря на тепло, которое дарило общество Марвина… Гермионе нужно было избавиться от него. Ей нужен был долгий промежуток времени, когда его не будет в поместье, чтобы раз и навсегда уничтожить дневник. Осталась всего одна ночь до Нового года. Это был ее последний шанс, если она хотела спасти Дамблдора. И поэтому, когда часы показали почти час дня, Гермиона застенчиво сказала: — Не мог бы ты… может быть… сходить сегодня в Косой переулок? Эйвери изо всех сил пытался удержать все кастрюли в воздухе, пока она вытирала пыль с их шкафа, и от ее вопроса он чуть не выронил всю партию. — Что-нибудь… ай, ой, — он поморщился, чудом удержав их, — что-нибудь забыл? Она жестом велела ему опустить кастрюли обратно, прежде чем заговорить. — Я надеялась, что ты сможешь взять еще одну газету, если тебе не трудно? Но потом я подумала, раз уж ты сходить туда, то стоит купить отпугиватель слизней для грядки у черного хода, а также, возможно, несколько зельев бодрости, знаешь, просто на всякий случай? И еще летучий порошок, чтобы мы могли использовать каминную сеть, и если сможешь, есть одна книга, которая, как говорят, вышла на прошлой неделе, называется «Домоводство для Благоразумной Ведьмы». Некоторые другие профессора говорили о ней на прошлой неделе, и я уверена, что она немного скучная, но, думаю, в ней может быть именно то заклинание, которое мне нужно, чтобы починить эту плиту, так что, если ты не против?.. Эйвери моргнул. Гермионе было немного совестно, но ей нужно было занять его надолго. Прежде всего, ей нужно было уничтожить дневник. — Ты… запишешь все куда-нибудь? — спросил он. — Мгм, — приятно промычала она, призывая пергамент, чернила и перо. — И проследи, чтобы тебя ни в коем случае не видели. Его рот приоткрылся. — Во «Флориш и Блоттс» в это время года будет чертовски много народу, пробраться туда незамеченным будет… — Ты справишься, верно? — Она послала ему теплую улыбку и заставила перо написать список вещей. — Ради меня? Эйвери вздохнул, плечи его поникли. — Я сделаю все, что смогу. — Отлично! — пропела Гермиона, протягивая ему список покупок, а затем призвав его кошелек. Он выглядел немного раздраженным, но все равно взял кошелек и шагнул, чтобы забрать свою куртку. — Подожди, — сказала она ему вслед, когда он собрался уходить, поспешив за ним, чтобы привстать на цыпочки и поцеловать его в щеку. — Спасибо за это и за всю твою помощь здесь. Я очень ценю это. Легкий румянец появился на его щеках. — Я буду покупать тебе продукты в любое время, если ты будешь меня за это целовать. Она легонько ударила его по руке. — Не наглей. Эйвери рассмеялся и махнул ей рукой, а затем с последней озорной ухмылкой выскользнул из дома. Гермиона подождала, пока старая входная дверь закроется, прежде чем схватить свою сумку и запереться обратно в ванной. Наконец-то. Она поспешно достала дневник и снова начала рыться в сумке в поисках ножа. Прошло несколько минут и целая серия ругательств, от которых ее мать пришла бы в ужас, но Гермиона наконец нашла нож — лезвие было зажато между книг. Ее взгляд упал на дневник. Глядя на него, странная… грусть нахлынула на нее. Но это не имело значения. Она не совершит ошибку, написав ему снова, не может себе этого позволить, поэтому она приставила нож к центру обложки дневника и занесла его… Хм. В прошлый раз с кольцом, она помнила, ее отбросило ударом на приличное расстояние, и она потеряла сознание. Она не хотела, чтобы Эйвери вернулся и нашел ее без сознания с ножом и искореженным дневником, поэтому решила, что неплохо бы смягчить стену позади себя, на всякий случай. Она опустила нож и собралась наложить смягчающие чары, но как только заклинание сорвалось с ее губ, она различила слабый скрип, доносящийся из передней части дома. Слабый скрип, похожий на звук старой входной двери. «Проклятье», — с горечью подумала она. Какого черта он вернулся так быстро? Может, что-то забыл? Или она ослышалась? А может, это была не дверь, а птица снаружи… Решив проверить, на всякий случай, Гермиона сунула нож, дневник и сумку в шкаф под раковиной, затем вскочила и направилась в гостиную, напевая на ходу. Но, дойдя до дверного проема, она остановилась как вкопанная, мелодия так и застряла у нее в горле. Она не ослышалась. Кто-то вошел в дом и был там, у их стола, рылся в бумагах, которые они оставили. Но это был не Эйвери. — Милое гнездышко ты здесь устроила, — сказал Том, не оборачиваясь и продолжая копаться в бумагах. Вдруг стало сухо во рту. Гермиона моргнула несколько раз, чтобы убедиться, что ей не мерещится, но он не исчез. — Как… как ты?.. Ее сердце колотилось в горле. Он не мог их найти. Это было невозможно. На собственность были наложены чары, у него не было причин подозревать поместье. Нет… если только Эйвери не… Темные глаза Тома наконец посмотрели в ее сторону, и Гермиона остро осознала, что находится с ним в замкнутом пространстве одна. Ничего не было у него на пути. Единственным, чем она могла защитить себя, была ее палочка и соблазн медальона. — Я все еще работаю над ним, — выпалила она. — Мы договорились, еще четыре дня… Он поднял руку, призывая ее замолчать, и она закрыла рот. — Я здесь не из-за тебя, — сказал он, поворачиваясь и прислоняясь своей стройной фигурой к столу, и Гермиона снова была впечатлена его способностью излучать такую власть таким тихим тоном. — На днях я заглянул к Эйвери… просто, чтобы пожелать им счастливого Рождества, конечно… и представь мое удивление, когда мне сообщили, что Марвин ушел с безродного вида девицей по имени Гармония и с тех пор не возвращался. Ой. Блядство. — Его здесь нет, — сразу же сказала она. — Но он был здесь, не так ли? И он вернется, да? — Том кивнул назад, туда, где на столе лежали рюкзаки Эйвери. — Я могу и подождать. Если тот факт, что ее застали в собственности, принадлежащей Эйвери, не был достаточно очевиден, вещи Эйвери были приметными. Не было никакой возможности отпереться от того, что Эйвери действительно оставался с ней, и поэтому Гермиона выпалила единственное, что пришло ей в голову. — Нет, — сказала она. Том скрестил лодыжки и поиграл с улыбкой на губах. — Нет?.. — Я не позволю тебе тронуть его, — сказала она. — Мы это уже обсуждали. Если тебе нужно кого-то винить в гибели Мальсибера, вини меня. Улыбка возобладала, стали видны его зубы. — Я тебя и виню. — Тогда оставь его в покое! — Это ты втянула его в это, — сказал Том. — Я здесь только для того, чтобы закончить то, что ты начала. — Но… он же был твоим другом! Вы выросли вместе, как ты можешь просто… Выражение его лица заставило ее замолчать, и только тогда, когда она замолчала, он заговорил. — Именно, — просто сказал он. — Тринадцать лет, и как мало понадобилось, чтобы заставить его петь. С того самого вечера в Хогсмиде, когда Мальсибер пришел за ними, Гермиона была убеждена, что Эйвери находится в поле зрения Тома только из-за нее, что он использует его, чтобы наказать ее. Но она не воспринимала это достаточно серьезно, пока не услышала эти слова — как мало понадобилось, чтобы заставить его петь — о том, что желание Тома убить Эйвери, возможно, было связано с ней не так уж и сильно. Том использовал легилименцию с Эйвери в ночь после вечеринки Слизнорта в честь окончания года, Эйвери почти сказал ей об этом. А это означало, что Том должен был видеть, как Эйвери выпалил ей: «хочешь узнать о Тайной комнате и о том, что на самом деле случилось с Уоррен? Спроси у Тома!» А потом, после этого, она была так сосредоточена на угрозе со стороны Тома для себя, так была отвлечена его флиртующей маской, что сложила все вместе совсем не так, как следовало бы. Том видел, как Эйвери рассказал ей о Миртл. А затем, несмотря на то, что он должен был счесть это явным предательством, Том дал Эйвери второй шанс, доверил ему знание о том, что хочет ее смерти. И что Марвин сделал с этим доверием? Как выразился Том, он запел. Он предал его дважды, и Том мог счесть это непростительным. Волдеморт из ее времени точно счел бы. — Что для этого потребуется? А? Чего ты хочешь? — предложила она, в ее голосе появились нотки отчаяния. — Должно же быть что-то. Назови. Он покачал головой. — Должно быть что-то. Том склонил голову набок, и его черты лица стали задумчивыми. — Кем он тебе придется там, в будущем? — Я… никем, — сказала она, немного застигнутая врасплох вопросом. — Я не знала его. — Его… родственник, тогда? Она покачала головой. — Я не знала лично никого из Эйвери. Выражение лица Тома было бесстрастным. Он не поверил ей. — Тогда зачем защищать его? Он сдал тебя, знаешь ли, и сделает это снова, — сказал Том, оглядывая их жилье. — Если бы не его длинный язык, возможно, я бы не нашел вас здесь. По крайней мере, не так скоро. — Он… он мой друг. Том закатил глаза. — В будущем они будут тебе верны. Эйвери, — попыталась она. — Если ты причинишь вред Марвину, если убьешь их наследника, ты потеряешь богатую семью, которая будет у тебя в кармане. — Мне не нужны их деньги. — Несколько поколений верных слуг полезнее денег. А чистокровные линии… все они родственники. Какие еще семьи ты можешь потерять, если разойдется слух, что их будущий лорд убил одного из них? Том медленно улыбнулся. — Это проблема, только если слух разойдется. — Думаешь, у одного Эйвери хорошие вокальные данные? Том громко рассмеялся, и щеки Гермионы вспыхнули. Давно она этого не слышала. Она уже и позабыла этот звук, эту шелковистую интонацию. — Никто из тех, у кого есть влияние, не примет сторону грязнокровки, когда речь идет о моей. — Достаточно одного сомнения. — Тогда я заставлю замолчать и тебя. — И как тебе это до сих пор удавалось? — съязвила она, не сумев удержаться. Она ожидала, что Том накинется на нее за это, но он лишь продолжал ухмыляться. Гермиона открыла рот, чтобы продолжить спор, но… ох. Она узнала этот взгляд, этот веселый, сияющий взгляд. Он, блядь, играл с ней. Тратил ее время на пререкания, сокращая окно отсутствия Эйвери. Она вздохнула сквозь нос. — Хватит. Скажи мне, чего ты хочешь, — приказала она. — Ты бы не стал утруждать себя разговором со мной, если бы не было потенциальной выгоды для тебя. Что для этого потребуется? Том рассмеялся, словно его поймали с поличным, и поднял вверх руки. — Думаешь, ты такая умная, да? И дело не только в преимуществе времени, правда? Ты действительно считаешь, что все поняла. Гермиона не стала утруждать себя ответом и стала ждать. — Давай же, — подтолкнул Том, когда стало ясно, что она не собирается клевать. — Если ты уже знаешь ответы, почему бы тебе не сказать мне, чего я хочу? Это был вопрос с подвохом. Каждая чертова вещь, которая срывалась с языка Тома, была подвохом, но она просто не могла удержаться и сказала: — Информации? Том низко хмыкнул, словно говоря «нет». — Денег? Насмешка. — Я… мне нужно больше времени на медальон. — Я знаю. — Верности? — попыталась она. — Я обещаю, что… Нос Тома сморщился, и Гермиона в отчаянии замолчала. — Тогда что… я могу показать тебе больше. Ты видел только отрывки того дня. Оставь его в покое, и я покажу тебе любые воспоминания, какие захочешь. Он покачал головой. — Чего же еще ты можешь от меня хотеть?! — рявкнула она. Том просто улыбнулся и… Боже, он был таким невыносимым… Гермиона не могла его прочитать. Как всегда, он был невозможен… хотя… На самом деле, она поняла… было несколько случаев, когда его было не совсем невозможно прочитать. Просто пара моментов, когда то, чего он хотел… было на самом деле довольно очевидно. Оу. Оу. Идея сформировалась быстро, но… о, нет. Нет, нет, Гермиона не хотела этого делать. Абсолютно нет. Размытое воспоминание о том, как он трогал ее, пока она была под Империусом, воспоминание о том, что она чувствовала его во рту, каков он была на вкус, хватило бы, чтобы ее вырвало, но… О, черт. Чего еще он мог хотеть? Ей больше нечего было предложить, и если это означало, что он отстанет от Эйвери… если это было единственное, что… Она стиснула зубы и поспешно, не успев передумать, сняла с себя мантию. Брови Тома взлетели вверх, но Гермиона, быстро уверившись, что это ее лучший ход, не обратила на него внимания и стянула рубашку через голову. Когда она сняла ее, она принялась за пуговицы своей юбки и позволила той упасть к ногам. Выбравшись из юбки, она скинула туфли и сняла колготки, так ни разу и не осмелившись взглянуть на Тома, покачиваясь, пытаясь сохранить равновесие, чтобы стянуть их с обеих ног. Когда она закончила с этим, она выпрямилась и откинула волосы назад, вздернув подбородок, когда встретилась глазами с Томом. Он опустил руки и смотрел, слегка приоткрыв губы, уже не улыбаясь. Это было не особо обнадеживало, но Гермиона не позволила этому остановить себя и потянулась за спину, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Она вытащила руки из бретелек и бросила его к своей одежде, а затем поморщилась, снимая с себя трусы. Вот так. Она сжала челюсть, выпрямляясь, заставляя себя смотреть на него. Она ждала, более обнаженная, чем когда-либо в своей жизни, пока его взгляд медленно бродил по ней, не спеша. Она начала уверенно — уже знала, что он не считает ее непривлекательной, — но с каждой проходящей секундой, пока Том просто продолжал смотреть, это становилось все более мучительно, и она почувствовала, что начинает дрожать. Гермиона сжала кулаки. Она попыталась убедить себя, что это просто от холода, но ее нервы быстро сдавали. Том смотрел на нее так, словно читал ее, прослеживая линии, и уязвимость стала слишком сильной. Она не могла этого вынести, поэтому подошла, остановившись только тогда, когда оказалась достаточно близко, чтобы дотронуться. — Это то, чего ты хотел, р-разве нет? Я знаю, я нужна тебе, — сказала она, несносная дрожь в голосе выдавала ее страх. Она чувствовала, как на коже выступили мурашки, волосы встали дыбом, соски затвердели от холода. — Если оставишь его в покое, то… я буду твоей. Том облизал нижнюю губу, но не двинулся, не заговорил. О, ради всего святого. Слишком смело она протянула руку и взяла его за руки, подтянув их и положив себе на грудь. Нервные окончания, казалось, замурлыкали под теплом его прикосновения, и хотя логически она понимала, что то, что она делает, отвратительно, на ощупь это отвратительным не было… — Не надо, — пробормотал Том, убирая руки и сжимая ее запястья. Гермиона покраснела. О. О, Иисус Христос.. она окончательно сошла с ума, потому что каким-то образом ей казалось, что единственное, что хуже, чем раздеться перед ним, прикасаться к нему, быть близкой с ним, — это быть отвергнутой им. Что, черт возьми, с ней было такое? Но затем… — Какая из них принадлежит Эйвери? — спросил Том, не отпуская ее запястий, его взгляд метнулся за ее спину к кроватям. — Эм. Та, — сказала Гермиона, кивнув в сторону левой. С твердой хваткой на ее запястьях Том начал толкать ее к той кровати. Она позволила ему, пульс участился, и когда задняя часть ее ног коснулась матраса, она остановилась и встретилась с ним взглядом, не позволяя ему толкнуть ее на кровать. — Только если поклянешься, что не причинишь ему вреда, — сказала она ему. Взгляд Тома скользнул к ее губам. — Нет. Она высвободила руки и положила ладонь ему на грудь, готовая оттолкнуть его. — Поклянись, — повторила она. Он встретил ее взгляд и улыбнулся, сверкнув зубами, а затем протянул обе руки к ее лицу и положил их по обе стороны челюсти. Это было почти нежно, и он потянулся, чтобы убрать прядь волос за ее ухо. Взгляд, которым Том ее одарил, был интенсивным, словно он мог заглянуть прямо в ее душу. Ей вдруг захотелось плакать. — Ты не особенная, — прошептал он. — Ты же знаешь это, да? Гермиона изо всех сил старалась не вздрогнуть, но что-то в этих словах: «ты не особенная», сделало это невозможным. Но она знала, кто он, знала, что он пытается сделать, и это было не о ее чувствах. Она держала подбородок высоко и не отводила взгляда. Его слова больше не могли причинить ей боль, Гермиона не позволит им. — Поклянись, — повторила она, не убирая руку с его груди. Улыбка Тома исчезла, и он придвинулся к ней ближе, прижавшись к ней телом, зажав ее руку между телами. Он был так близко. Она чувствовала его тепло через одежду. — Ты можешь быть полезной, это я признаю, — прошептал он, большими пальцами гладя ее челюсть. — Но ты для меня ничто. Я могу получить любую, кого захочу. — Тогда либо поклянись, — приказала она, — либо иди и найди кого-нибудь еще, кому ты… Том прервал ее гулким смехом и прижался к ней, одной рукой обхватив ее бедро, а губами коснувшись ее уха. — Я не причиню ему вреда, — прошептал он, его теплое дыхание приятно коснулось ее кожи. — Сегодня. Гермиона напряглась. — Это не годится. Губы Тома коснулись мочки ее уха. — Это все, что ты получишь. По ее нервам пробежала дрожь от глубины его голоса. — Этого недостаточно. — Ты столько и стоишь. Оу. Слова Тома были остры как всегда, но… нет. Гермиона не позволит себе это почувствовать, она не позволит. От этого зависело слишком многое. Одного дня было мало. Это был невыгодный обмен, по определению, но… она полагала, что по крайней мере он что-то предлагает. И один день может сгодиться на что-то полезное. Этого хватило бы, чтобы отвезти Эйвери в безопасное место, хватило бы, чтобы уничтожить дневник. Это дало бы ей достаточно свободы, чтобы спланировать его убийство до Нового года. И это все, что ей было нужно… не так ли? Она повернула голову к нему, и они почти соприкоснулись носами. Ее сердце пропустило удар. Так вот каково это — продавать свою душу? — Один день, — прошептала она. Том низко, довольно промычал и толкнул ее на кровать. На этот раз Гермиона позволила ему, опустившись и сев на край матраса, но когда он двинулся, чтобы уложить ее на спину, она остановила его. — Ай, ай, — сказала она, сильно нажав ему на плечи. Это был рискованный шаг, и она не ожидала, что он сработает, но если был хоть какой-то шанс, что она сможет пережить то, что должно было случиться, без реального секса с ним, она, конечно, собиралась попытаться. — Встань на колени, — сказала она ему. Уголок рта Тома дернулся. Она затаила дыхание, ожидая отказа, оскорбления, очередной завуалированной угрозы, но вместо этого… Мерлин. Том опустился перед ней на колени, не сводя с нее глаз, проводя кончиками пальцев по ее бедрам и вниз по изгибам ее икр, пока опускался. — Что мне делать? — спросил он мелодично, зацепившись кончиками пальцев за заднюю часть ее колен. Он потянул, надавливая, разводя ее ноги в стороны. — Подскажи. У Гермионы пересохло во рту. Вид его, стоящего на коленях между ее ног, глядящего на ее промежность, был пугающим, отвратительным. Волнующим. — Ну не шнурки же мне завязывать. Она не знала, помнит ли он, но, должно быть, помнил, потому что последовавшая улыбка Тома была безумной. Жар разлился в ее животе, нервы затрепетали в предвкушении, а затем он притянул ее к самому краю кровати и припал губами к ее… — О мой… ах… — Гермиона зажала себе рот ладонью и откинулась на кровать. Ощущение было мучительным: влажное тепло его языка, скользящего по ее клитору. Она ожидала тупого, приятного, знакомого ощущения, похожего на прикосновение собственных пальцев, но это было… о, черт возьми, сильно лучше. Смех Тома прокатился вибрацией по ее телу. — Я думал об этом, — прошептал он, теплое дыхание танцевало на ее нервных окончаниях, — с той самой ночи, в классе зелий. Он снова накрыл ртом ее, слегка пососал, и Гермиона резко вздохнула. — А ты? — спросил он, прижавшись к ней. — Думала об этом? Когда она не ответила, Том остановился, отстранившись. Гермиона пошевелила бедрами, ища трения. Когда он не дал его, она наконец сдавленно прошептала: — Да. Думала. — Это была даже не ложь. — Не мог бы ты… Ах. Он наградил ее за ответ, проведя языком по всей длине половых губ, легко втянув обратно ее клитор. — Это чуть не заставило меня пожалеть, что я отравил твой чай, — прошептал он, и когда снова остановился, Гермиона рискнула взглянуть вниз и увидела, что он дьявольски ухмыляется ей. — Почти. Тот факт, что он говорил о попытке убить ее, полностью остался незамеченным, потому что, Иисус. Его губы и подбородок блестели, блестели ею. Она откинула голову и простонала, не в силах сдержаться, когда он провел языком по ней точными, размеренными движениями. Он провел рукой вверх и вдоль сухожилий ее внутренней стороны бедра, пока его пальцы не коснулись ее половых губ. Он скользнул пальцем внутрь — всего одним, — но его были толще и грубее ее. Растяжение заставило его язык чувствоваться еще лучше, и когда он добавил второй, она зашипела, выгибаясь спиной на кровати. Том издал тихий стон. — О, — выдохнул он, медленно начиная двигать пальцами вперед-назад, — ты что, девственница? В другой ситуации она, возможно, огрызнулась бы, что девственность — это социальный конструкт, примитивное, устаревшее понятие, которое общество использует для объективации женщин. Но сейчас, когда она вцепилась в простыни, а он медленно трахал ее пальцами, она не могла вымолвить ни слова. Когда стало ясно, что она не ответит, Том зашипел, низко и протяжно. Она не могла разобрать, что он говорит, — звук был ей чужд, — но его тон был протяжным, похожим на тот, которым ругаются. — Неисчерпаемый подарок, да? — пробормотал он себе под нос, а затем его губы снова были на ней. Прошло не много времени, и перед глазами рассыпались звезды, а Гермиона… у нее случались оргазмы и раньше. Много. Черт, в ту ночь после их встречи в классе зелий она доводила себя до пика, думая об этом точном сценарии, дважды. Она была профи в оргазмах. Но этот был медленным, мучительным, неохотным и гораздо более интенсивным, чем любой другой, который она могла припомнить. Том удерживал давление на клиторе, пока она переходила грань, не вынимал пальцы, пока пик не прошел, а она пульсировала вокруг него. И пока Гермиона спускалась с небес, то с трудом могла вспомнить, где находится, не говоря уже о том, что именно Том довел ее до такого состояния. Она откинулась на кровать, мышцы превратились в желе, а под веками плясали цветные пятна, и откуда-то издалека донесся шелест ткани. Она не обратила на это внимания, пока не почувствовала давление тела Тома, движущегося над ней. Заставив себя вернуться в свое тело, Гермиона увидела, что Том уже раздет, и он толкнул ее выше на матрас, поймав в клетку из своих рук. Головка его члена коснулась ее пупка, и матрас прогнулся под их общим весом. Гермиона прижала руку к его груди, чтобы остановить его. — Я… я не… — Я тебя заполучил, — промурлыкал он низко, просунув руку ей под колено. — Такова была сделка. Она напряглась от его прикосновения и оттолкнула его коленом, пытаясь сбросить. — Нет. Я не хочу. Она не думала, что Том согласится, но, как по волшебству, он остановился. Стиснул челюсть и выглядел откровенно раздраженным, но все же начал отстраняться. О, О, слава Богу… — Тогда ладно, — сказал он. — Я просто подожду там, выпью чашечку чая, ага? И прежде чем перерезать Эйвери горло, я обязательно дам ему знать, что это твоя вина, что ты легко могла бы помочь… — Нет! Том откинулся назад, нависая над ней, и облизал губу. — Нет? — Не надо, — прошептала Гермиона. — Пожалуйста. Она попыталась проигнорировать чувство отвращения и напомнила себе, что могло быть и хуже. Ее тело все еще трепетало от ленивых последствий оргазма, и если она поддастся, возможно, это будет не так уж и плохо, как и его прикосновения рта были не так плохи. Это был просто секс. Бессмысленный, механический секс, и в конце концов не будет иметь значения, что Том был первым. Безопасность Эйвери была важнее, не так ли? С этими мыслями решение было принято, и Гермиона протянула руку к его руке и притянула Тома обратно к себе сверху. Он убрал волосы с ее лица, и хотя действие было нежным, оно все равно казалось унизительным. Он рассмеялся. — Посмотри на себя, — прошептал он. — Думаешь, ты приносишь себя в жертву? — Не надо. Том засмеялся громче. — Думаешь, он сочтет тебя храброй? — Гермиона вздрогнула, когда он потянулся вниз и провел головкой своего члена по ее клитору, скользкой и теплой. — Он возненавидит тебя. — Закрой… — Гермиона вздрогнула, когда он провел головкой по промежности, оказывая сильное, настойчивое давление на вход, — рот. — Он не захочет иметь с тобой ничего общего, когда узнает, что ты позволила мне трахнуть тебя. — Ты так разговариваешь со всеми женщинами, с которыми спишь? — огрызнулась она. Улыбка Тома стала шире и темнее. — Только с тобой. Он толкнулся бедрами, головка его члена начала скользить в нее, и хотя Гермиона была мокрой после предыдущего оргазма, ее стенки не сразу уступили ему. От вторжения жгло, и она заскулила сквозь зубы, в то время как Том застонал над ней. Она напряглась, зажмурилась, вцепившись ногтями в его предплечья. Было больно. И теперь, когда все ее тело сжалось, расслабиться стало почти невозможно. — Гермиона. Ах. Ах, ах, ах, он казался намного больше, чем выглядел. Неужели… неужели это все, что вошло… Том произнес ее имя нежно, но затем потянулся и запутал свою руку в ее волосах, грубо дернув за скальп. — Смотри на меня. Смотри на меня. Она не хотела, не хотела воспринимать его вообще, но он толкнулся сильнее, и она подчинилась. — Не смей притворяться, что тебя здесь нет, — прошептал он резко и… Черт возьми, он сместил бедра, его член медленно проник глубже. — Ты расслабишься и примешь меня всего, потому что ты… Том замолчал со стоном в тот же самый момент, когда Гермиона вскрикнула, наконец сумев расслабиться, и он заполнил ее полностью. Это было… о, Боже, такое чувство, будто он разрывает ее. Он уткнулся лицом в изгиб ее шеи, и его стон перешел в шипение, низкое, сдавленное. Том сделал паузу, но лишь ненадолго, а затем отстранился, медленно вытаскивая член наружу. Гермиона чуть не зарыдала. Это было чертовски больно. — Тш-ш, — успокаивал он ее. — Тш-ш, не надо. Не делай так, а то заставишь меня… Он начал двигаться над ней, медленно раскачивая бедрами, и жжение не утихало. Гермиона до боли прикусила губу, чтобы молчать. Как люди занимаются этим для удовольствия? — Расслабься, — простонал он почти, приподнявшись на руках и начиная трахать ее медленными, ленивыми толчками. — Блядь, какая же ты… тесная… Расслабление было последним, о чем она думала, так что ее мышцы оставались крепко сжатыми, и Том замер, оставив член глубоко внутри. Он потянулся к ее руке и отцепил ее ногти от своего предплечья, затем перевернул ее руку. Он провел подушечкой большого пальца по линиям шрамов, которые оставил ей, взад-вперед: L-V-L-V. Шрамы болели, когда он гладил их, и только когда он снова начал двигаться длинными, медленными толчками, боль от шрамов стала странно… успокаивающей. — Больно? — прошептал он, все еще гладя ее шрамы и продолжая трахать ее. Она не знала, имел ли он в виду ее руку или свой член, но это не имело значения. В любом случае ответ был один и тот же. — Да. Он улыбнулся и отпустил руку, чтобы закинуть ее ноги себе на бедра. Он смотрел вниз, туда, где они были соединены, медленно скользя взад-вперед. — У тебя идет кровь. Да, черт возьми, это и так было ощутимо. Он опустил руку между ними, и тупое ощущение его пальцев, гладящих ее клитор, было желанным отвлечением. — Полезная вещь, — произнес он, начиная двигаться немного быстрее, — кровь девственницы. Хотя Гермиона не могла сказать, что привыкла к растяжению от его вторжения, жжение начало утихать, и темп стал лучше. Движение не было ужасным, и с давлением на клитор это начало смешиваться с чем-то почти приятным… — Ты вся такая полезная, правда? — прошептал Том, а затем отстранился, выскользнув из нее. Это было облегчением, но недолгим, потому что затем он дернул ее за бедра, поворачивая на живот. Гермиона подчинилась, позволив перевернуть себя на четвереньки. Она была почти благодарна за это, потому что таким образом ей хотя бы не придется на него смотреть. И Том не терял времени даром, снова приставив свой член к ее промежности и жестко толкнувшись внутрь. — Ах, ах, — заныла она, потянувшись назад, чтобы замедлить его движения. — Пожалуйста, это… Том прервал ее, снова дернув за волосы, запрокинув ее голову к своему плечу. Поза выгнула ее спину, и его член вошел глубже. — Скажи, — прошептал он хрипло ей на ухо, его толчки стали неумолимыми, сопровождаясь хлюпающим звуком влажной кожи. — Умоляй меня остановиться. — Я… — Гермиона изо всех сил пыталась издать связный звук, каждый его толчок был мучительно глубоким. Все еще было больно, но, о, снова возникло то напряжение, растущее с каждым движением его члена. — Пожалуйста… — «Пожалуйста, остановись. Не останавливайся». — Пожалуйста, я… Он отпустил ее волосы и резко толкнул ее вниз, рукой между лопаток, пока ее голова не прижалась к матрасу. Ее колени подогнулись под ним, когда он начал иметь ее быстрыми толчками, и угол был еще лучше, и… черт… В итоге его стон сделал свое дело: звук напомнил ей, что это он, Том, полностью теряет себя из-за нее, что перебросило Гермиону за край. Звуки, которые она издавала, были чужды ей, заглушенные шумом в ушах, и она лишь на мгновение осознала, что он замедлился, что его гортанный стон ознаменовал то, как он наполнил ее, полностью изливаясь внутрь. Она оставалась в таком положении, лицом в матрас, пока ее сердце не начало биться ровнее, а Том не откатился в сторону. Гермиона перевернулась и почувствовала, как матрас зашевелился, когда он лег рядом с ней, устало смеясь. Он ничего не сказал, но ей показалось, что она чувствует приближающееся оскорбление, поэтому заставила себя встать, пока он не успел. Ноги Гермионы запротестовали, но у нее просто не было сил смотреть на него, находиться с ним в одной комнате дольше, чем необходимо. Вместо этого она нырнула обратно в ванную — его сперма сочилась из нее, пока она шла, тепло стекая по ноге. Она почти захлопнула за собой дверь и сразу же заперлась, поблагодарив судьбу за то, что ванная была пригодна для использования, и села прямо на унитаз, отчасти потому, что Джинни всегда говорила: «после секса нужно обязательно сходить пописать, каждый раз!» и отчасти потому, что ее ноги все еще дрожали, грозя подкоситься. Боже. Когда она закончила, то несколько раз наложила на себя очищающие чары, добавив для верности чары, придающие аромат лаванды. Избави Боже, чтобы она пахла им. После этого вымыла руки под краном — несмотря на очищающие чары, она всегда чувствовала себя чище под проточной водой — и избегала смотреть на свое отражение. Убедившись, что она чиста настолько, насколько это возможно на данный момент, Гермиона приоткрыла дверь, призвала свою одежду и оделась так быстро, как могла. Ей не хотелось возвращаться туда, не хотелось снова видеть его самодовольное, нахальное лицо, но еще меньше хотелось, чтобы он рылся в ее вещах, поэтому она решила, что позаботится о противозачаточном зелье после того, как он уберется отсюда, и решилась. И хорошо сделала, потому что, когда она вышла, Том был уже одет и, как и следовало ожидать, продолжил копаться, перебирая вещи Эйвери на прикроватной тумбочке. Помимо здорового румянца на щеках, он выглядел безупречно собранным. Совсем не похоже на тот бардак, который, должно быть, представляла из себя сама Гермиона. Ноги все еще немного дрожали, пульсирующая боль между них была мучительным напоминанием о том, что она позволила Тому сделать с ней, и если этого было недостаточно, она заметила, что на кровати Эйвери все еще было большое мокрое пятно. Ее нисколько не удивило, что Том не потрудился его убрать. Трудно было встретиться с ним взглядом, и на этот раз она обнаружила, что благодарна ему за то, что он заговорил первым. — Я хотел отдать тебе это, — сказал Том, улыбаясь так, словно наслаждался ее дискомфортом, и достал из кармана брюк крошечный сверток. Тот увеличился в размерах, когда он протянул его ей, превратившись в подозрительную, бугристую форму, завернутую в коричневую бумагу. Она посмотрела на него, потом на сверток. — Эм. Нет, спасибо. Он усмехнулся ее колебаниям. — Думаю, тебе понравится. Он все еще протягивал его. Гермиона не хотела брать вещицу, не доверяла ничему, что было бы дано ей Томом, но он сам прикасался к нему голыми руками, так что, наверное, это должно означать, что он не заколдован. В надежде, что это заставит его уйти быстрее, она нерешительно взяла сверток из его рук. — Откроешь сегодня вечером, — сказал он низким голосом, и Гермиона согласно кивнула, как будто не собиралась выбросить его сразу, как только он уйдет. Уголок рта Тома дернулся, забавляясь. — Увидимся скоро, — сказал он, протягивая руку, чтобы ущипнуть ее за щеку. Гермиона отбила его руку, и он, смеясь, ушел, не оглядываясь. Она осталась стоять на месте, не желая двигаться, пока не услышала характерный треск его аппарации. Затем она отбросила его сверток в сторону и пошла прямо в душ. Сколько бы она ни терла себя, так и не почувствовала себя чистой.