Peremo / Убийство

Peremo. Латинский глагол: уничтожать; гасить; убивать.

— Реннервейт. Эйвери очнулся с трудом, медленно и тяжело моргая, но в тот миг, когда осознал, что палочка приставлена к его шее, а чья-то рука держит его голову, он яростно забился. — Ай-ай-ай. — Том резко дернул Эйвери за волосы и заметно сильнее прижал кончик палочки к его шее, и тот поморщился, замирая от этого предупреждения. Глаза Эйвери, быстро наполняющиеся паникой, нашли ее, и, увидев ее лежащей связанной перед ним, он прошептал: — Прости. Я не мог позволить тебе идти одной. Не мог, я… Палочка Тома засветилась белым светом, и голос замолк. — Трогательно, — заметил Том, наблюдая, как Эйвери продолжает беззвучно говорить с ней. — Все в порядке, — прошептала Гермиона Эйвери сдавленным шепотом, хотя сама не верила своим словам. — Все будет хорошо. Ей показалось, что она смогла разобрать движение его губ. «Прости, Гермиона. Прости, я пытался». — Ты любишь его? — спросил Том, и внезапность его голоса отвлекла ее от Эйвери. Выражение его лица было совершенно пустым. Абсолютно нечитаемым. Почти скучающим. Гермиона посмотрела на Эйвери и… черт возьми. Возможно, она не любила Эйвери так, как он хотел, возможно, не грезила им по ночам, возможно, не тосковала по нему, когда его не было рядом, но его глаза были широко распахнуты и полны ужаса, и он был ее единственной опорой, и поэтому она кивнула. — Да, — прошептала она, обращаясь больше к Эйвери, чем к Тому, — люблю. Том хмыкнул — легкий звук, полный безразличия. — Тогда я спрошу тебя еще раз, Гермиона, — спокойно, словно завязал светскую беседу, сказал он, как будто его палочка не давила на яремную вену Эйвери. — Всего один раз. Где он? — Я… — слова Гермионы застряли в горле. Она не могла сказать ему. Не могла, иначе они оба обречены, но жизнь Марвина зависела от этого. Словно понимая ее борьбу, Эйвери снова забился, делая крошечное движение, едва заметное качание головой. «Не давай ему ничего». И тогда Гермиона покачала головой и сказала: — Я не знаю, о чем ты говоришь. Маска Тома дала трещину, и он криво усмехнулся, а затем его палочка вспыхнула красным. Кровь хлынула из полосы проклятия на шее Эйвери, и Том откинул его голову назад, дернув за волосы, когда кровь хлынула из раны. — Нет! — закричала Гермиона, борясь против пут Сигнуса. — Нет, нет, нет! Звуки, которые издавал Эйвери, были удушающими, он бился в хватке Тома, царапая его руки, и его стоны становились густыми, влажными, булькающими. Том держал его так, вертикально, запрокинув голову, пока поток крови не начал замедляться, а руки Эйвери не обмякли. Затем Том отпустил Эйвери, и тот рухнул на пол рядом с ней. Гермиона изогнулась в путах, крича сквозь стиснутые зубы, пока Марвин боролся за дыхание, и она чувствовала, как до нее доходит его кровь, просачиваясь по камню. Та смочила и согрела кожу, и Гермиона попыталась отодвинуться назад. — Нет, прости, — рыдала она Эйвери, когда его глаза расфокусировались, — прости, мне так жаль… Том перелез через нее, перетаскивая ее так, чтобы она оказалась на спине, и она закричала, извиваясь, чтобы сбросить его. Он удерживал ее своим собственным весом, останавливая ее голову грубой хваткой за челюсть. Кровь Эйвери была на его лице, брызги разбросаны по щеке, но она видела только его глаза. Как и его кожа, они были в красных крапинках, и они притягивали ее, когда вокруг ее головы начало нарастать давление — это его магия вонзалась в нее, пронзая ее виски. Но Гермиона не позволила этому просочиться внутрь. Она не могла — не могла, не могла, не могла — поддаться этому, что бы он с ней ни делал. То, что Том не знал, что стало с его дневником, было всем, что у нее было, это было единственное, что все еще держало ее в живых, и ее окклюменция должна была оставаться сильной. Боль внезапно прекратилась, и Том с силой прижал ее к камню и прорычал: — Скажи. Мне. — Нет. Я никогда… ах! Круциатус на этот раз начался медленно — с раздирающих ощущений вдоль ногтевых лож, с вытягивания суставов, с вырывания зубов. Но потом он пошел глубже — к расщеплению костей, разрезанию плоти, разрыву тканей, скручиванию позвоночника, и о… его пытки в лесу были ничем. Боль от его попыток легиллименции — тоже были ничем. Ее череп распухал, сжимался и разжимался — Гермиона никогда не испытывала такой боли, и это продолжалось и продолжалось — конечно, она умрет, пожалуйста, лишь бы он позволил… Пока это не прекратилось. — …сделала это? Гермиона хватала ртом воздух, едва находясь в сознании, чувствуя, как ее сильно колотит в конвульсиях от последствий того, как мышцы были вырваны из сухожилий. — …не хотел этого делать, не снова. — Теперь она могла слышать, что голос принадлежал Тому, далекий и приглушенный. Она открыла глаза и увидела его склонившимся над собой, сухожилия на его шее были напряжены, словно это его пытали. — Но ты… ты должна была заставить меня, да? Ты просто продолжаешь давить, и давить, и давить, и ты не оставляешь мне выбора. Гермиона не могла разобрать, что он говорит. О чем он говорит? — …могла бы быть такой великой. У тебя было столько потенциала, а ты просто выбросила его! Гермиона чувствовала, как слезы текут по лицу, впитываясь в волосы. Она не понимала, что он говорит, но это не имело значения. — Я никогда тебе ничего не скажу. Тебе придется убить меня, — проговорила она заплетающимся голосом, переходящим в безумный смех. — Но если ты это сделаешь, он… исчезнет. Исчезнет н-навсегда. Ты никогда не узнаешь, что с ним случилось. Том нахмурился, глядя на нее сверху вниз, и его маска полностью исчезла. Он был в ярости, трясся от нее. — Ты думаешь… — он перебил сам себя, издав короткий, высокий смешок. — Ты думаешь, убить тебя — это худшее, что я могу сделать? Он внезапно отпустил ее, отодвинулся назад, выпрямился, и одним взмахом палочки она… она была развязана. Это было настолько неожиданно, что сначала она подумала, что ей показалось, и только после того, как она перекатилась и вскочила на ноги, борясь с собственным телом, она заметила, что Том делает. Он начал напевать заклинание — сочетание латинских слов, которые были ей незнакомы, но что бы он ни делал, он использовал все свое тело, чтобы направлять его, и… она чувствовала это в воздухе. Заклинание, над которым он работал, было осязаемым, холодным и влажным, как густой, удушающий смог изморози, окутывающий комнату. Но Гермиона не узнавала слов, и она могла выдержать холод, поэтому не стала тратить свой шанс, оставаясь, чтобы выяснить, над чем он работает. Пока Том продолжал свое заклинание, Гермиона воспользовалась возможностью, чтобы проковылять через комнату и нашарить в сумке единственное другое оружие, которое у нее было — свой нож, но затем, как раз когда она схватила его и засунула в рукав, на периферии зрения… Эйвери начал двигаться. Закончив заклинание, Том тяжело дышал, отступая назад, чтобы опереться на учительский стол, его магия явно утомляла его. Но несмотря на это, ему все еще удавалось зловеще усмехаться. — Лучше беги, Гермиона, — прошипел он, — он не остановится, пока не вырвет твои глаза. Гермиона с ужасом смотрела, как тело Эйвери поднялось на руки и ноги, и хотя она никогда не видела инфернала своими глазами, она читала о них, видела их в книгах, слышала о них от Гарри. Костлявые, наполовину сгнившие и бешеные, они были словно выходцами из кошмаров. Но в отличие от набросков в учебниках, в отличие от воспоминаний Гарри об инферналах, Эйвери был свежим, и кроме глубокой раны, которая опоясывала половину его шеи, только его мутные глаза и то, как он двигался, выдавало в нем чудовище. Животными движениями, суставы сгибались под неестественными углами, он начал приближаться к ней. Ее тело просто кричало, но Гермиона не колебалась. Она последовала совету Тома и побежала. Без палочки, которая могла бы ей помочь, она неловко спотыкалась вокруг оставшихся столов в классе, стараясь держать как можно больше пространства между собой и инферналом-Эйвери, но это не могло продолжаться долго. Он отбрасывал оставшиеся столы в сторону, преследуя ее, расчищая то, что осталось от препятствий в комнате, а тело Гермионы было почти на пределе. Черт. Инфернал, инфернал, инфернал… огонь. Ей нужен был огонь. В задней части комнаты был шкаф с ингредиентами, и Гермиона проковыляла к нему. Она не останавливалась и не смотрела, когда достигла его, вслепую хватала любые флаконы, до которых могла дотянуться, и швыряла их в Эйвери. Конечно, хотя бы один из них должен быть горючим, конечно, должен быть. — Эйвери! — взмолилась она, когда он приблизился, флакон с прозрачной жидкостью разбился о его грудь. — Эйвери, пожалуйста… Гермиона уклонилась в сторону, когда он бросился на нее, и он врезался в шкаф с зельями. Стеклянная посуда разбилась вокруг него, и он яростно заревел. Но несмотря на осколки стекла, несмотря на кислотность ингредиентов, которые пролились на него, он не замедлился. Он продолжал идти, как будто они ничего не значили, и когда бросился на Гермиону, ее телу просто не хватило скорости. Он сбил ее с ног, навалившись сверху, и его ногти так сильно впились в ее руки, что пошла кровь. — Эйвери, — рыдала она, — Эйвери, пожалуйста, не надо… ах! Инфернал-Эйвери зарычал и провел рукой по ее лицу, его ногти глубоко расцарапали ее щеку, и Гермиона закричала, изо всех сил отбиваясь конечностями, чтобы сбросить его. С другого конца комнаты Том громко заметил: — Это было близко. Он продолжал царапать ее лицо, целясь в глаза, и, не имея ничего другого, Гермиона вытащила свой столовый нож из рукава. Она размахнулась вслепую, но была так сосредоточена на защите лица, что удар получился жалким. Нож едва оцарапал его щеку, но инфернал-Эйвери закричал. Это был ужасный, пронзительный крик, словно резали животное, и он отпустил ее, отшатнувшись, как будто его обожгло. Гермиона не сразу поняла — это был просто столовый нож, и ее порез не был даже глубоким, но… конечно. Яд. За мгновение свободы Гермиона отползла назад по камню, используя стену, чтобы снова встать на ноги. Она проковыляла так далеко, как могла, добравшись до того, что осталось от двери, и выскользнула в коридор. Инфернал-Эйвери, оправившись от ее удара, последовал за ней, и Гермиона чуть не споткнулась о Сигнуса на ходу. Но там, в коридоре, она чуть не разрыдалась от облегчения. Потому что, хотя она не назвала бы беспалочковую магию своей сильной стороной, простые заклинания она могла произносить достаточно хорошо, и теперь, в открытом коридоре, выложенном факелами, ей потребовалось всего одно простое заклинание, чтобы призвать один и бросить его в Эйвери. Она промахнулась первым факелом, но второй попал в цель, и монстр загорелся. Один из ингредиентов зелий, должно быть, был очень сильнодействующим, потому что факел воспламенил его так, словно его облили бензином. Гермиона ахнула, увидев это, как его тело охватывает пламя, и чуть не зарыдала. Хотя она знала, что это прикончит его, она при этом понимала, что это был Эйвери, а она подожгла его. Но он уже ушел, она знала это, и по крайней мере это было быстро. Инферналы были невероятно восприимчивы к огню, и его сырые крики затихли всего за несколько секунд, его фигура рассыпалась в пламени. Однако облегчение Гермионы длилось недолго. Теперь, когда Эйвери упал, она могла видеть дальше него и увидела, что Том последовал за ними в коридор. Он наблюдал у двери класса и выглядел… разочарованным. Уставшим. На исходе терпения. — Неважно, — сказал он, глядя на горящие останки Эйвери со сморщенным носом. — Приятнее сделать это самому, в любом случае. Он поднял палочку, и, собрав все оставшиеся силы, Гермиона бросилась в сторону, чтобы укрыться за каменным бюстом. Первое заклинание пролетело мимо нее всего в сантиметре, а затем ее укрытие было разнесено вдребезги вторым. Гермиона попыталась бежать, попыталась увернуться от него, но о, она была истощена, и его третье заклинание отбросило ее назад, и она приземлилась на спину, от чего у нее выбило воздух из легких. От удара при падении она выронила нож и застонала, потянувшись к нему… Но Том добрался до нее первым. Он присел на корточки над ней, наклонив голову, и кончиком палочки убрал волосы с ее глаз. — Нет, — взмолилась она, и толкнула его, хотя в ее мышцах почти не осталось сил. — Пожалуйста, хватит, пожалуйста, просто сделай это… — О, Гермиона, — пропел он, поднося руку к неповрежденной стороне ее лица, поглаживая ту сторону, в которую Эйвери не вонзил свои ногти, словно желая ее успокоить. — Ш-ш, Гермиона. Не надо. Я ненавижу, когда ты плачешь. Ты знаешь, что ты со мной делаешь. Ее кожа покрылась мурашками от его прикосновения, от угрозы не только физической пытки. Нет, нет, нет, нет, нет. — Просто убей меня, — прорыдала она, — пожалуйста, просто сделай это. — Не волнуйся, — мягко пробормотал он, проводя большим пальцем по ее губе. — Я убью. Получу я от тебя ответ или нет, я отпущу тебя. Но тебе предстоит сделать выбор. Если ты поговоришь со мной, если сделаешь все проще, — он сделал паузу, стирая поток слез с ее щеки, — мы сделаем это быстро. Нежно и быстро, как Марвин. Но если нет… я буду действовать медленно. Так медленно. Думаю, я даже смогу продержать тебя неделями. Я мог бы даже… — Его глаза скользнули по ее лицу, задержавшись на губах, и он снова вытер ее слезы. — Предпочесть такой вариант. Но решать тебе. Свободной рукой она потянулась как можно дальше, и ее пальцы коснулись холодной рукояти ножа. Вот оно, еще немного, еще немного… — Говори со мной, — промурлыкал Том, словно на нем все еще была кровь Эйвери, словно коридор не вонял горелой плотью. — Скажи мне, где он. Гермионе удалось дотянуться до рукояти ножа кончиком пальца, и этого было достаточно, чтобы подтянуть его немного ближе, достаточно, чтобы ухватиться поудобнее. Она сжала рукоять изо всех сил и посмотрела ему прямо в глаза. — Его больше нет, — сквозь слезы выплюнула она. — Он в клочья, и как твое уродливое старое кольцо, его больше нет. Оно закричало, когда мы его убили, точно так же, как ты закричишь, когда я убью тебя. И затем она вонзила нож глубоко ему в грудь. Но… ее удар пришелся слишком высоко. Выше, чем она целилась, засадив нож прямо под ключицу. Это не был смертельный удар, возможно, его было даже недостаточно, чтобы он потерял способность двигать рукой. Тем не менее, Том отшатнулся, издав удивленный, мучительный рык от боли. Он посмотрел вниз, стеная, рассматривая рукоять, торчащую из его груди, а Гермиона выскользнула из-под него, оттолкнувшись назад, пока не достигла стены. Он сердито посмотрел на нее, издав удивленный смешок, затем схватился за рукоять и вытащил нож. — Ты… ужасно хреново целишься, — прорычал он, швыряя нож через коридор. Опираясь на стену, Гермиона с трудом поднялась на ноги. — Я так не думаю. Как думаешь, сколько времени это займет? — спросила она. — Удар в плечо… довольно близко к сердцу. Том нахмурился, не понимая, и двинулся к ней. — Защитит ли она тебя, интересно? Кровь Слизерина? — продолжала Гермиона, слегка спотыкаясь, когда отступала вдоль стены. — Не думаю, что защитит. Том фыркнул, сокращая расстояние, но затем… он замедлился. Он тяжело моргнул, начал выглядеть немного встревоженным. — О, нет, — выдохнула она, и из ее груди вырвался безумный, недоверчивый смешок. — Ты начинаешь это чувствовать? Девяносто секунд — все, что требуется, говорят в учебниках. Сначала общее недомогание, затем похуже. Но когда оно действительно начнет действовать, твое горло начнет сжиматься, начнется тахикардия, и ты потеряешь зрение. Он нахмурился, глядя на нее, на его лице отразились узнавание и недоверие. — Яд василиска действительно очень сильный, не согласишься? — Это не… — рот Тома дернулся, и он сделал еще один шаг ближе, — невозможно. — Этот жалкий нож был сделан гоблинами, — сказала она ему, не в силах сдержать ухмылку, когда он рванулся вперед, чтобы опереться рукой о стену и устоять. — Я знаю, мне не нужно объяснять тебе свойства гоблинского серебра. А яд ты дал мне сам, когда пытался отравить меня. Его хмурый взгляд исчез лишь немного, и она видела, как все складывается воедино на его лице. Он бросился вперед, протягивая к ней руку, но Гермиона отступила назад, оказавшись вне досягаемости, и Том упал на колени, выронив палочку и опираясь на ладони. Его дыхание становилось все громче. Он посмотрел на нее, в его глазах смешались ярость и ужас. — Ты… нет. Ты не могла. — О, еще как могла, — прошипела она. — И без твоего кольца, без твоего дневника… ты исчезнешь навсегда, полностью забытый. Никто больше никогда не узнает имя Волан-де-Морта. Том издал удушающий звук и, глядя на камень под собой, рассмеялся. Смех был высоким, недоверчивым, и он длился недолго, прежде чем прервался кашлем. Его дыхание стало более шумным, и хотя было ясно, что он начинает задыхаться, он начал кричать сквозь это, хрипло и отчаянно. Он кричал, пока его голос не сорвался, и он пытался удержаться, пытался двигаться, встать, но его руки подкосились. Том боролся, пытаясь снова приподняться, и звук, который он издавал между вдохами, был чем-то между всхлипом и стоном, и на этот раз, когда он посмотрел на нее… О. Она никогда не видела его таким, не считала его способным на это, но он… Он был напуган. Гермиона не знала, что на нее нашло. Должно быть, она была слишком истощена, чтобы думать здраво, но она присела на корточки рядом с ним и перевернула его на спину сильным толчком в плечо. — Я останусь с тобой, пока ты будешь уходить, — сказала она ему, встав на колени у его головы, лишь наполовину наслаждаясь этим, потому что, хотя она мечтала о его смерти и положила свою жизнь на его убийство, в тот момент он больше не был монстром, не сейчас. Он был просто человеком, молодым человеком, испуганным тем, что с ним станет. Она протянула руку к его лицу, положив ладонь на щеку, пытаясь успокоить его. Том схватил ее руку в ответ, его пальцы сомкнулись поверх ее, его прикосновение было холодным. Казалось, он пытается оттащить ее, сбросить, но его хватка была слабой, поэтому она держалась, несмотря на это. Никто не должен быть один в свои последние мгновения. — Я… — Он вдохнул с хриплым свистом, и его глаза уже не фокусировались нормально, не совсем находили ее, — …найду… тебя. Потеря зрения и галлюцинации были последним симптомом отравления, перед остановкой сердца, и было что-то… воодушевляющее в том, чтобы знать, что его последняя мысль, его последняя галлюцинация, была о ней. — Ш-ш, — шепнула Гермиона, и его дыхание участилось, стало коротким, частым, и ему, казалось, было трудно держать глаза открытыми. Она продолжала держать его за руку и гладила кожу его щеки. — Прощай, Том, — прошептала она ему. Том ускользал, веки потяжелели и были едва открыты, и она не знала, слышит ли он ее еще, но она все равно говорила с ним. — Я не буду скучать по тебе. Она держала его, пока он не сделал последний вздох, и не отпускала еще долго после. Когда все было кончено, когда Том затих и стал не более чем пустой оболочкой, а Гермиона почувствовала, что снова может двигаться, она обыскала его карманы. Она нашла камень там, в кармане его мантии, и заменила его на очки Дамблдора. Ни у кого не возникнет вопросов о том, кто несет ответственность за смерть Дамблдора, по крайней мере, пока она рядом. Прежде чем уйти от него, Гермиона в последний раз бросила на Тома грустный взгляд, чувствуя себя странно… опустошенной. Она слишком много раз представляла его убийство, представляла, как мир выиграет от того, что Волан-де-Морт никогда не восстанет, и всегда представляла себя счастливой, гордой или, по крайней мере, немного торжествующей в конце. Но теперь… она не чувствовала ничего из этого. Гермиона оставила его там, в коридоре, оставила беспорядок в классе и то, что осталось от тела Эйвери, не желая вмешиваться в то, что найдет Министерство. Они были глубже в подземельях, чем даже гостиная Слизерина, поэтому она надеялась, что никто не отважится спуститься туда, чтобы найти их, пока она не сообщит о случившемся, особенно учитывая время года. Гермиона вернулась к Сигнусу и забрала его палочку, а затем подняла его в воздух с помощью левитации и отнесла в лазарет — оставив его, конечно, оглушенным. Как только она устроила его, то залечила самые большие порезы, которые нашла — те, что на щеке и руках, а затем проковыляла обратно. Но прежде чем пойти к Диппету, чтобы сообщить о смерти Тома и Эйвери и потребовать ареста Сигнуса, она снова заглянула в комнаты Тома. Портрет не хотел впускать ее, когда она пришла, даже не потрудился заговорить с ней, но палочка Сигнуса не была совсем неподатливой, и ее Конфундус сработал. А внутри… это было шокирующе. Комната была в беспорядке. Она была полностью разгромлена, почти до такой степени, что Гермиона усомнилась, туда ли вошла. Но пахло Томом, и она узнала его почерк на груде бумаг. Это точно была комната Тома. Она задалась вопросом, как это произошло. Он сделал это сам? Был так взбешен, обнаружив пропажу своего кольца и дневника, что выместил это на своих собственных вещах? Она надеялась, что так оно и было. Гермиона начала поиски, и, без опасений быть пойманной, это не заняло много времени. В его столе, в третьем ящике снизу, запечатанная хитрым сковывающим заклинанием, лежала палочка Дамблдора. Бузинная палочка. И та праву принадлежала ей. Гермиона сказала себе, что дело не в том, что у нее был камень. Не в том, что она знала, где мантия, и не в том, что она хотела все три Дара. Нет, Гермиона сказала себе, что забирает палочку, потому что не может позволить Бузинной палочке попасть не в те руки, и ее собственная временная линия научила ее, что просто захоронения вместе с Дамблдором недостаточно. Ну… и еще ей в любом случае нужна была новая палочка. Спрятав древко, она перешла к следующему ящику и выудила тетради Тома, те самые, на которые наткнулась в прошлый раз, когда рылась в его вещах. Все до одной. Ей не нужно было листать их, чтобы знать, что они содержат бесценную, опасную, ужасную информацию. Это был слишком большой риск — оставить их там, чтобы Диппет решал, что с ними делать, поэтому она начала складывать их в свою сумку, одну за другой. Она остановилась, когда дошла до последней тетради, самой новой из всех. У нее было мало времени, но любопытство было выше ее сил. Она просто не могла осановиться и потратила мгновение, чтобы пролистать страницы. И это… Гермиона чуть не выронила книгу. Вся тетрадь была… о ней. …открыто насмехается надо мной, перед всем моим классом… наследник… …знает о Гонтах… Уоррен… придется убить ее… …если она умрет, то исчезнет, но если нет, то она знает, она должна знать… …она там каждую ночь, говорит в темноте… иногда с кровью на лице… руки на моей шее… …не могу убить ее… Страницы и страницы, запись за записью… все о ней. Гермиона не смогла смотреть на это. Она захлопнула тетрадь и быстро добавила ее к остальной стопке. Затем она вытерла глаза и пошла к Диппету.

***

Прошли месяцы, прежде чем ее имя было полностью очищено. Инцидент в нижних подземельях в канун Нового года потряс не только весь замок, но и все магическое сообщество, и раздавались требования предать гласности имя убийцы блестящего профессора Риддла, наследника семьи Эйвери и многоуважаемого Альбуса Дамблдора. Гермиона была одна, без денег, без семьи, без влияния, чтобы бороться за себя. Она была легкой мишенью и провела дни в камере Министерства, снова и снова пересказывая свою историю. Она добровольно отдала им все воспоминания о том, что произошло — все, что им могло понадобиться, кроме подробностей о ее путешествии во времени, — и в конце концов, только благодаря чертову Сигнусу ее в итоге отпустили. Будучи единственным свидетелем, он попал на допрос одновременно с ней, и хотя Блэки суетились и бросали столько денег Министерству, сколько могли, его извлеченные воспоминания — это все, что им понадобилось, и их в конце концов сочли достаточными, чтобы подтвердить ее историю. Это было очень тяжело — разбираться с последствиями убийства Тома и удерживать себя подальше от Азкабана. Она постоянно ходила в Министерство, должна была готовиться к суду над Сигнусом и давать показания на нем, ее имя было публично втоптано в грязь, ее увольняли и снова нанимали Диппетом дважды за весь этот процесс, и когда все, казалось, закончилось, Гермиона наконец нашла время, чтобы оплакать случившееся. И поэтому неудивительно, не совсем, что среди всего этого кое-что довольно важное оказалось совершенно забытым.

***

Гермиона совершила бесчисленное множество ошибок в юности, но Клаус был лучшей из них. Клаус Джеймс Грейнджер — родился в сентябре одна тысяча девятьсот пятьдесят третьего, идеальный маленький мальчик с карими глазами и копной волос на голове. Джеймс — в честь Гарри, потому что Гарри звучало не так хорошо, а Грейнджер — потому что не было ни единого шанса, что она когда-либо признает вслух, кто его отец. С годами Гермиона активно избегала воспоминаний о Томе. Она ни разу не призвала его с помощью камня, и у нее не было его фотографий, но ей не нужны были все эти вещи, чтобы знать, в кого пошел Клаус. Он был маленькой, но точной копией монстра из ее кошмаров, но, к счастью, без его злобы. Когда он рос, стало очевидно, что он остр, как его отец, и в нем развилось дьявольское чувство юмора, которое трогало ее за живое и напоминало о некоторых первых столкновениях с Томом, до его первых попыток убить ее. Но у Клауса также были ее любопытство, ее веснушки, ее доброта, ее теплота. Он пошел в Тома, без сомнения, но и в нее тоже, и после того, как он вошел в ее жизнь, Гермиона не могла представить свою жизнь без него. Он был ее светом. Он заполнил пустоту, оставшуюся внутри нее, ту, что жаждала семьи, любить и быть любимой, и жизнь с ним рядом была лучше любой жизни, которую она представляла для себя. Она не планировала свою жизнь в пятидесятых — ту жизнь, которая наступила без Тома и Волан-де-Морта, но время, казалось, сделал ей одолжение, и с Клаусом Гермиона наполнила его столькими увлечениями, сколько могла вместить. Она писала больше. Она никогда не переставала писать. Она вложилась в зелье для волос «Простоблеск», и когда их улучшенное укрепляющее зелье появилось на полках, она заработала приличную сумму денег. Но несмотря на это, когда мадам Шпиндель в конце концов объявила о своей отставке с должности в лазарете в пятьдесят восьмом и Диппет предложил это место Гермионе, она согласилась. Она не нуждалась в работе, но Хогвартс был единственным местом, которое она считала домом. Она чувствовала себя немного виноватой за место, которое отняла у мадам Помфри, но решила, что уже и так достаточно жертвовала. Ей было позволено быть эгоисткой. Клаус поехал с ней — договоренность, ради которой ей пришлось надавить на Диппета, — и он провел свои детские годы, взрослея между Хогвартсом во время учебного года и небольшим домом, который она купила недалеко от Ноттингема на каникулах, что дало ему возможность сочетать магическую и маггловскую жизнь. Другие профессора в Хогвартсе, казалось, любили его — неудивительно, — и хотя она была уверена, что Слизнорт и Диппет знали… они ни разу не спросили, кто его отец. Она была осторожна с Бузинной палочкой и еще более осторожна с камнем… но не была совершенна. Она позволяла себе видеться с Гарри время от времени на протяжении многих лет, разговаривала с Эйвери несколько раз. А мантия… что ж. Это было постоянное искушение. Она не была совершенна. Она встречалась с мужчинами на протяжении многих лет, но ничего толком не приживалось. Должно быть, было что-то в женщине, которая просыпалась с криками чаще, чем нет, которая вздрагивала от резких прикосновений, которая не выносила темноты, что казалось слишком сложным для большинства мужчин. Но это было ничего. Она не нуждалась в мужчине. У нее было все, что нужно. У нее были взлеты и падения. Она совершала больше ошибок. Но несмотря ни на что… Гермиона жила.