Peremo / Убийство

Ее суп подгорал. Он загустел, стал похож на деготь и агрессивно пузырился, наполняя кухню дымом, и… — Мам?! Гермиона закрыла глаза, массируя виски, между которыми пульсировала тупая боль. Когда она не ответила, к звуку ее пульса присоединилось тихое топанье ног, постепенно приближающихся. — Ты не видела Далию? Гермиона оторвалась от своего месива — потому что, давайте смотреть правде в глаза, это уже вряд ли можно было классифицировать как суп — ровно настолько, чтобы сурово посмотреть на Клауса. — Что я тебе говорила о том, чтобы держать ее в террариуме? В ответ на ее бесполезный ответ Клаус раздраженно фыркнул и собрался вернуться к поискам, но внезапно остановился и повернулся обратно, сморщив нос. — Здесь воняет, как будто что-то сдохло, — сказал он ей. Гермиона фыркнула и жестом отослала его прочь, взмахнув руками, и он снова выбежал. Звук его шагов по паркету последовал за ним, становясь громче, когда он достиг лестницы. — И не бегай по лестнице! — крикнула ему вслед Гермиона. Ворча про себя о том, как в прошлый раз он споткнулся и растянул лодыжку, Гермиона достала палочку и заклинанием очистила свою кастрюлю, затем открыла кухонное окно, чтобы выветрить запах испорченной еды. Затем она откинула голову назад и издала долгий, унылый вздох, после чего направилась обратно в кладовую, чтобы снова достать все свои ингредиенты. Во что превратилась ее жизнь? Она начала свой путь с того, что весь волшебный мир зависел от нее, нуждался в ней, а теперь следит за змеей в собственном доме, не может даже сварить простой суп… — Ой! В последнюю секунду ей пришлось сделать шаг шире, чтобы избежать змеи, свернувшейся в дверях кладовой, и она уцепилась за одну из полок, чтобы сохранить равновесие. — О, ты гребаный мелкий… Клаус! — закричала она, взглянув на проклятую змею. Ее голова была поднята — она смотрела прямо на нее, мерзкая маленькая тварь — но ее тело оставалось свернутым, удобно устроившись. — Она здесь! Иди и забери ее, пока я ее не раздавила! Язык Далии высунулся наружу, и раздалось еще более громкое топанье — он снова бежал по чертовой лестнице — прежде чем снова появился. — Прости, — пробормотал Клаус, вбегая обратно на кухню, глаза лихорадочно искали змею. Когда он заметил ее в кладовой, его плечи заметно расслабились, и он поспешил к ней. — Она сегодня немного нервничает. — О, да? — сухо сказала Гермиона, молча задаваясь вопросом, что, черт возьми, могло заставить самую избалованную змею во всей Британии нервничать. Клаус заворковал со змеей, протянув ей свою руку, и после небольших уговоров та наконец начала разворачиваться, скользя вверх по его руке. — Ага, мы… мы, наверное, разлучились вчера в музее, когда я пошел с Оливером, — виновато сказал Клаус, вставая. — Думаю, она меня еще полностью не простила. Клаус был уже ненамного ниже ее, но это не помешало Гермионе неодобрительно посмотреть на него сверху вниз. — Ты потерял ее? Он хмыкнул, нежно поглаживая узорчатую чешую. — Я не специально, — заныл он. — Я только на минуту положил ее, чтобы она могла насладиться растениями у фонтана, но потом я… просто… немного отвлекся. Гермиона встретилась с маленькими блестящими глазами змеи, чувствуя себя виноватой за то, что обругала ее. — Хм. Бедняжка. — Потребовалась вечность, чтобы найти ее, — сказал он, раздраженный сам на себя. — Она добралась аж до второго этажа, до лесного экспоната, но, к счастью, какой-то парень нашел ее раньше, чем маггл наступил на нее. — О, Господи… Клаус. Два лестничных пролета — это впечатляющее достижение для змеи такого размера, как Далия, и они с этой чертовой змеей обычно были неразлучны. Он, должно быть, был серьезно отвлечен, чтобы расстаться с ней так надолго. — Я знаю, я не специально, — настаивал сын. — Я сказал ей, что прошу прощения. Гермиона вздохнула и начала набирать в охапку ингредиенты, необходимые для второй партии супа. — Ну, по крайней мере, ее нашли, и никто не пострадал. — Я знаю… да… Гермиона, почувствовав по его тону, что в этой истории есть что-то еще, повернулась и подняла брови, глядя на него из-за своего мешка с картошкой, словно говоря: «ну?» — Просто… тот парень, который нашел ее, он… он… говорил с ней, — сказал Клаус, хмурясь на змею, — и она с тех пор беспокоится. Как будто… как будто она больше не хочет быть со мной. — О, не говори глупостей, — сказала Гермиона, немного отвлеченно пересекая кухню и сгружая ингредиенты на кухонную стойку. — Конечно, она хочет быть с тобой. Она любит тебя. — Она же змея, мам, — сказал он ей, как будто это ускользнуло от ее внимания. — Они не любят так, как люди. Им нравятся люди, которым они могут доверять, а я взял и потерял ее, так что, если… что, если она решила, что он ей нравится больше? — Нравится больше? — недоверчиво переспросила Гермиона, не совсем понимая, к чему он клонит. — Что ты… подожди, что ты имел в виду, когда сказал, что он говорил с ней? — Я имею в виду, он говорил с ней. Как я, — сказал он, прежде чем добавить обвинительно: — Ты никогда не говорила мне, что есть другие, кто это умеет. — Я… — Гермиона замолчала, сердце пропустило удар. — Я не думала, что есть. Змееусты были редки. Очень редки, и почти всех змееустов, известных в истории, можно было проследить до одной и той же семейной линии… Далия подняла голову с плеча Клауса как раз тогда, и при этом резком движении он сказал ей что-то, тихое шипение, которое Гермиона не могла понять. Могло ли… могла ли существовать еще одна выжившая линия, потомков Слизерина, помимо Гонтов? Или… выживший Гонт? Она предположила, что это могло быть просто… невозможным совпадением, но вероятность того, что способность говорить со змеями просто случайно проявилась в другой семейной линии, в той же части страны, была настолько бесконечно мала… так мала, что было гораздо более вероятно, что… Далия скользнула выше по плечу Клауса и прошипела что-то в ответ. Фу. Достаточно странно было слышать, как Клаус говорит на змеином языке, но она никогда не могла привыкнуть к звуку, когда змея отвечала ему тем же. Мерзкая маленькая тварь. — Эм… Мам? — неуверенно сказал Клаус, переводя взгляд с нее на Далию. Гермиона закусила губу, все еще размышляя об еще одном предполагаемом змееусте в Ноттингеме. — Мм? — Она… кажется, она хочет, чтобы я кое-что тебе передал, — сказал Клаус, хмурясь и застыв в дверях. Гермиона посмотрела на змею, и змея посмотрела в ответ. Обычно змея не хотела иметь с ней ничего общего, что Гермиону вполне устраивало, спасибо большое. За те несколько лет, что Клаус владел ею, случаи, когда Далия хотела обратиться к ней, происходили всего два раза. Первый раз был зимой, и она хотела, чтобы Гермиона отошла от камина и не загораживала тепло. Второй раз был просьбой начать покупать для ее ужина мышей чуть крупнее. Разумные просьбы, в общем-то. — Она говорит… — Клаус сделал паузу, чтобы снова прошипеть на Далию, его хмурый взгляд стал еще глубже, когда она прошипела в ответ. — Она говорит, ей велели передать тебе… «ты упустила кое-кого»?.. Извини, я не понимаю, что она имеет в виду… Гермиона резко вдохнула, пошатнулась у стойки, и лук, который она держала, выскользнул из пальцев. — Ой. — Клаус быстро нагнулся, поднял лук и протянул его обратно. Когда она не взяла его, он сказал: — Эм… Мам? Все… все в порядке? Гермиона встряхнулась. — Да, — сказала она слишком быстро, прочищая горло. — Да, все в порядке. Знаешь, я просто… думаю, пришло время отказаться от супа, как думаешь? Теперь, когда ты знаешь, что она в безопасности, может, пойдешь, устроишь Далию обратно в террариуме и найдешь свою обувь, и мы вместо этого пойдем куда-нибудь поужинать? Глаза Клауса сузились от подозрения — он был так похож на своего отца, когда делал так, что это было больно, — но затем, при перспективе нормальной еды, сказал: — …Ладно. Я ненадолго. Гермиона выдавила из себя маленькую ободряющую улыбку и жестом отослала его. Затем, с Далией, обернутой вокруг его плеч, Клаус взбежал по лестнице — быстрым шагом, который не был совсем бегом. Как только он скрылся из виду, Гермиона двинулась. Она поспешно схватила свою палочку и начала призывать вещи в аккуратную стопку на обеденном столе — только самое необходимое, немного еды, воды, детские фотографии и другие незаменимые безделушки из гостиной. Пока они сами сортировались, она вышла из кухни, взбежала по лестнице наверх, чтобы забрать свою сумку. Думай, думай, думай — что им нужно? Ее сумка, камень и коробка со старыми книгами Тома, которые Гермиона все эти годы хранила в шкафу. И все, правильно? Все остальное… она сможет обойтись без этого. Они с Клаусом смогут купить новые вещи. Пока у них есть необходимое, со всем остальным они справятся, и… о. Нельзя забывать мантию… В панике она поскользнулась на второй ступеньке сверху. Гермиона с трудом поднялась на ноги, тихо ругаясь, открыла дверь спальни, поспешно вошла и… Он был там, сидел на ее кровати. Он выглядел старше, чем в ее кошмарах. Уставшим. Потрепанным. Но это был безошибочно он — Том, во плоти, сидящий непринужденно, с локтями на коленях, в изножье ее кровати. Она замерла, подняв на него палочку только по мышечной памяти, но его, казалось, это не беспокоило. Вместо этого, когда он увидел ее, он ничего не сказал, только поднес один палец к губам. Предупреждение не нужно было произносить вслух. Не дай ему услышать тебя. Гермиона не дышала, не смела пошевелить ни мускулом, и петли ее двери скрипнули, когда та медленно закрылась за ней, тихо защелкнувшись. Когда Том встал, она прижалась спиной к двери, сильно моргая, не доверяя тому, что говорят ей глаза. Но он не исчезал, и он… он всегда был таким высоким? Разве его плечи всегда были такими широкими? Он непринужденно пересек ее комнату, и, когда реакции «бей или беги» отказали, Гермиона вжалась в дверь так сильно, как только могла. Но вместо того, чтобы приблизиться к ней так, как она ожидала, он прошел мимо, остановившись у ее комода. Он взял одну из многочисленных фоторамок — в ней было ее любимое фото, черно-белая фотография ее и Клауса, сделанная маггловским фотоаппаратом. — В этом году тринадцать, не так ли? — пробормотал он, и звук его голоса, этого мягкого, бесконечно знакомого баритона, сломал ее самообладание. Она зажала рот рукой, чтобы сдержать вздох, и уголки его губ приподнялись, когда он поставил фотографию обратно туда, где взял. — Как… — потребовалось усилие, чтобы найти слова, и еще больше, чтобы сохранить их ровными. — Как ты здесь? Том по-настоящему улыбнулся, приближаясь к ней, остановившись только тогда, когда кончик ее палочки уперся ему в грудь, и его глаза скользнули по ее чертам. Они были возбужденными, голодными, как у кота, и только теперь, когда он был так близко, она смогла это увидеть: теплых карих глаз, которые она помнила, больше не было. Его радужки были полностью поглощены багровым цветом. — И все? — мягко пробормотал он, и в ее оцепеневшем состоянии он легко выхватил у нее палочку. — Никаких любезностей? Ни «как ты поживал», «рада тебя видеть» или… «я скучала по тебе»? Гермиона не могла дышать. Реален ли он? Выглядел так. Он забрал ее палочку. Он выглядел таким реальным. — Что ж. Я точно скучал по тебе, — сказал он. — На самом деле… я думал о тебе почти каждый день, пока меня не было. Я думал обо всех вещах, которые сделаю с тобой, когда верну свое тело. Можно даже сказать… ты вдохновляла меня, поддерживала во мне жизнь, и теперь, когда я наконец здесь, я… — Его губы приподнялись, и он быстро вздохнул, улыбка расширилась. — Ты даже красивее, чем я помнил. — Это… Дамблдор? — прошептала она, ее разум лихорадочно пытался понять. — Это был он, да? — Но это… замечательно, не так ли? — перебил он, прищурившись, изучая ее черты. — Двенадцать, почти тринадцать лет, и… ты словно ни капли не постарела. — Он оглядел ее с ног до головы. — Не так ли? Она не слышала его. Слова не имели смысла. — У тебя уже была она? Диадема? Том проигнорировал ее. — Как ты это сделала? — В ту ночь, после… ты вовсе не искал меня, да? Других твоих крестражей больше не было, так что ты создал еще один. Но он только улыбнулся. — Я расскажу тебе свое, если ты расскажешь мне свое. — Том… — Это больше не… — Том ударил, его руки сомкнулись вокруг ее шеи, перекрывая дыхание, когда он с силой прижал ее к двери, ручка вонзилась ей в спину. — …мое имя. Гермиона жалко дрожала в его хватке. Потому что она бесконечно много раз мечтала об этом за эти годы, о его руках на своей шее. Иногда в кошмарах они сжимались, иногда выкручивались, а иногда было еще хуже, и он трахал ее, в то время как они сдавливали, удерживая ее, не давая ей кричать. И… о Боже… эти красные глаза были бездонны, и что она наделала? У него был еще один крестраж, должно быть, тот, которого у него не должно было быть, и… эти глаза. Сколько их у него теперь было? Что они вообще собой представляли? Что она наделала? Внезапно раздался легкий шипящий звук, и Том отвлекся, слегка ослабив хватку, когда взглянул вниз. Пока она хватала ртом воздух, он издал свой собственный шипящий звук, более плавный, чем то, как это говорил Клаус, изысканный и соблазнительный, и когда Гермиона проследила за его взглядом, на полу она заметила Далию, скользящую мимо ее ног. Достигнув ноги Тома, она начала обвиваться вокруг нее. Гермиона побледнела, и ее состояние шока нарушилось. — Что ты сделал… — Ш-ш-ш, все в порядке, — пропел он, прижимаясь своим телом к ее, чтобы остановить ее сопротивление, одна из его рук поднялась, чтобы прижать большой палец к ее губам. — Все в порядке. Она просто усыпила его для нас. Ты ведь не хочешь, чтобы он нас услышал, правда? — Нет… оставь его в покое, — прошипела она, дергая его за руки, — оставь его… — О, нет, — сказал Том, останавливаясь, чтобы рассмеяться. — Я не могу этого сделать. — Только не его, — взмолилась она, обмякая в его руках, и его мертвая хватка смягчилась, превратившись в нежную ласку на ее коже. Она могла выдержать все, что он на нее обрушит, она знала, что может, но Клаус… — Что угодно. Пожалуйста, только… не его. Улыбка Тома была жестокой, самодовольной, и он прильнул к ней, проводя носом по ее шее, вдыхая ее, словно она была напитком, стеная прямо в ее кожу. — Я скучал по тебе, — простонал он. — А ты… ты сохранила мои вещи. Ты родила моего ребенка. — Он приподнял ее подбородок, заставив посмотреть на него. — Не говори мне, что ты тоже не скучала по мне. Нет. Да… нет. Нет. — Пожалуйста. Том впился зубами в губу, улыбаясь, его красные глаза пылали. — Ты будешь делать в точности то, что я скажу, — медленно пробормотал он, слово за словом. — Ты достанешь мне этот гребаный медальон. Ты отдашь мне все, что ты хранишь здесь. — Он провел рукой назад, по ее коже, до самой линии волос, его пальцы застучали по ее виску. — Каждое воспоминание, каждый секрет, каждую гребаную мимолетную мысль. Ты отдашь мне все, что я попрошу, на этот раз, не так ли? Потому что ты хорошая мать. Ты любишь своего сына. Моего сына. Она дрожала всем телом, не только там, где он касался ее. — Не трогай его. Пожалуйста. Пожалуйста… — О, не буду. Не буду, если только ты сама не заставишь меня, — мягко сказал он. — Ты понимаешь? Гермиона изо всех сил пыталась проснуться. Проснись, проснись, проснись. Но она не проснулась. И кивнула. — Хорошая девочка, — промурлыкал Том, на его губах промелькнул намек на смех. — А теперь я хочу, чтобы ты оставалась очень, очень тихой. — Он опустил руки, скользнув ими по ее горлу, по изгибу груди, талии и вдоль бедер, пока не начал дергать ее юбку, задирая ту вверх по бедрам, сжимая ткань в руках. — Ты сможешь это для меня сделать, правда? Когда он коснулся ее, Гермиона прикусила язык так сильно, что почувствовала вкус крови. Что она наделала?