Осколки Смерти
16 декабря 2023 г., 12:36
Примечания:
Путешествие по Аду подошло к концу. Время всё расставить по местам.
Последние три главы выйдут одновременно.
ТАйМСКВЕР — Я пришёл [не] с миром (Чон Хосок)
NF — Wake Up (Мин Юнги)
Philip Sheppard — Kara Main Theme (Ким Тэхён)
NF — Hope (Ким Намджун)
Thirty Seconds To Mars — The Kill (Ким Сокджин)
Three Days Grace — Fallen Angel (Пак Чимин)
Linkin Park — Crawling (Чон Чонгук)
«Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины»
© Данте Алигьери «Божественная комедия»
Ад, Песнь Одиннадцатая
Горе Чон Гёнэ не успокоить теперь никогда. Хосок старается изо всех сил, хоть и понимает, что это бессмысленно. Только и может её обнимать, да забирать неисчерпаемую скорбь утраты. Сердце его чувствует сестру и вместе с ней горюет. Оба потеряли родную и любимую маму. Я убью их. Всех убью. Он не говорит это вслух, сейчас Гён-и это слышать ни к чему. Срывается лишь надломленное обещание: — Я положу конец этому ужасу… даю слово. — Братик… — Капитан, — Хосок злобно оборачивается на голос полковника, от чего тот дёргается. Глаза капитана пропитаны чужой кровью и свирепой яростью, что растёт с каждой секундой. — Нам нужно поговорить. Всего пару минут. Тон Хве Куана тревожит, уж больно серьёзный. Хосок поднимается на ноги, приказывает военным медикам оставаться с сестрой и направляется вместе с ним на выход из медпункта. Под звуки подготовки оружия, обсуждения дальнейших действий и стойкий тихий грохот они доходят до конца коридора. Сегодня у них очередная ничья. Практически все пленные спасены, но подорванный собор унёс за собой соседние здания. Лишь одно радовало, район успели эвакуировать. Но именно практически все пленные. Трое отправились в мир иной, и их кровь не только на руках террористов, но и Хосок чувствует её, потирая пальцы. Ему до жути скверно и стыдно, что он не сберёг чью-то жизнь. В очередной раз. Капитан видит напряжённое лицо полковника Хве и спрашивает: — О чём ты думаешь? — Это… — начинает Куан, да опускает голову и складывает руки на груди. — Было слишком просто. — Просто? — вскидывает брови Хосок и скалится. — В каком, блять, смысле просто?! Было просто смотреть на мёртвую мать? Просто смотреть в глаза сестрёнке, которая узрела смерть воочию? Что ты несёшь? — В таком, что они не стали подрывать здание, когда ты подал сигнал, Хосок! — громко отвечает полковник. — Сержант сказал, что террористы, караулившие вход, даже не достали оружие. Буквально позволили себя убить. Здесь что-то не чисто… Они как будто позволили нам совершить перехват. Хосок отшатывается. Очевидно, из-за гнева не заметил этого. Хве Куан прав, абсолютно прав. Перехват был намного быстрее, чем обычно. Террористы не боролись в полную силу, а главарь даже не шелохнулся, хотя видел, что на него направили оружие. Какой в этом смысл? Словно они решили поиграть. Идей нет совершенно никаких. Лишь после крика военного медика, что донёсся из рации, они понимают, что к чему. — Срочно сапёров в медпункт! Капитан и полковник срываются, что есть мочи, с места, мчатся вместе с одним из сапёров. Страх застилает Хосоку глаза, сердце панически бьётся, а в голове лишь белый шум. С ноги он выбивает дверь медпункта и застывает в ужасе, пока Хве Гуан и сапёр проносятся мимо. Кровь застывает в жилах, парализуя тело, лишь виски сжимает нечто сильное и беспощадное. Его сослуживцы с обеих сторон садятся около Гён-и, которая сидит в слезах с открытым любимым рюкзачком. Доносится писк спрятанной в одном из отделений взрывчатки. Сквозь тяжесть и оцепенение Хосок приближается к своей маленькой сестре. Спасёт, хоть под землю провалится. Слёзы Гён-и впиваются иглами, кусает его вина, да обдаёт вспышками огня ярость. Он хватает её за щёки и на выдохе кричит: — Гён-и, всё в порядке! Всё хорошо, не бойся, — жгучий взгляд обращается на сапёра. — Чего ты медлишь?! Делай, что велено! — Вот, почему всё было так быстро! Они хотели, чтобы мы пронесли бомбу в часть! — поражается полковник, но замолкает, стоит встретиться с разъярённым капитанов. — Да какая, блять, разница?! Быстро, действуем! — не успевает он раскричаться на всех, как видит, что на взрывчатке находится таймер. Поэтому сапёр лишь в ошеломлении смотрит на обратный отсчёт. 0:03 Руки сжимают любимого человека в объятиях, желая спрятать от неизбежного конца. Хосок жмурится. Спрячет Гён-и от всего, он сможет. Он себе этого не простит… 0:02 Бежать уже нет смысла, но все, кто мог, таки бросаются прочь. 0:01 — Прости… — дрожащим голоском молит Гён-и. 0:00*** ⛧⛧⛧ ***
Небольшое помещение освещается свечами на канделябрах. Все, как один, облачены в плащи, скрывают свои лица, да выстраиваются в круг. Лишь один становится рядом со столом, дабы начать церемонию. Стоит тем временем на коленях перед распятием в зале и молится Святой Отец. Молит о помощи и благе на успех. Не ему проводить этот обряд. Умертвить Адское Отродье суждено тому, кто зачал и породил его. — Коли пути Господни неисповедимы, отрёкшиеся грешники могут Его кару поменять или растоптать в клочья, Дьявол руку в помощь подаст, и будет совершён главный грех — предательство Христа Спасителя… — твердит земной родитель, руки возводя перед собой, готовый пророчество начать исполнять. — И ведомых этим безумием, за руки подхватит сын Люцифера, Антихрист, начав ломать кресты и веру в нашем мире Божьем! — следом в унисон слышатся безумные слова податливой толпы, что перед ним преклоняется. Лишь четверо впереди с кинжалами в руках, войдя в круг, молча смотрят на своего второго лидера. Голова раскалывается, а тело от слабости обмякает. Юнги вертит головой, пытаясь очнуться. Голоса сводят с ума и затмевают единственный свет. — Дабы в храме Божьем не сесть, как Бог, выдавая себя за Бога, должен спуститься к отцу, испить муки из ледяного озера Коцит и захлебнуться, в пасти родного отца раскрошиться, — они подходят ближе, завидев кивок. По двое с двух сторон над ним стоят те, кого окрестили Всадниками. По очереди поднимают они кинжалы. Юнги, щурясь, оглядывается и тут же округляет глаза в ужасе. Двигать руками и ногам мешают кандалы, что смеются над ним, звеня цепями. Его поймали. Так просто и так глупо. Он видит круг из плащей, да перед собой лицо отца, что одаривает холодом, но глаза его выпучены. — Вобрав в себя оружие Всадников апокалипсиса! Болезни, Войны, Голода и Смерти, уйдёт навсегда, утащив за собой все души грешные! — говорит он, а Юнги скалится, да пытается вырваться, но всё тщетно. — Где она? — рычит в крике. — Где Соён?! — Не гневайся. Отпустили, как и обещали. Сверкают в красных глазах кинжалы, да лица тех, кто утратил человеческий облик. Хватка их становится крепче и увереннее, а воля Юнги ломается и слабеет. — Болезнь пронзает глотку… — Что… — говорит Юнги охрипшим голосом. — Нет! Отойдите! — Коли вдыхаем мы её зловоние! — первый кинжал вонзается в рот, который отец своими грязными руками, до дёсен оголяя зубы, раскрыл. Давится Адское Отродье, закатывая глаза, но крик мучительной боли всё же вырывается. Больно, невыносимо больно. Помогите! Юнги пробирает дрожь, неконтролируемые дёрганья ногами и руками, что сжимаются в кулаки, стучат по каменному столу. — Война терзает разум, коли помним мы её спустя века, а в ушных раковинах покоятся крики! — второй кинжал ловким движением вонзается в ухо, проходя практически насквозь, вместе с кровью выпуская новую порцию страдальческих криков. Выпученные дьявольски-красные глаза, полные злобы и страданий, желают сожрать их всех. Он обязательно сожрёт, когда дотянется. Вот оно, предназначение.«Ты дотянешься, когда окрепнешь…»
— Голод терзает живот, оттуда воет грешная душа, моля о насыщении! — третий кинжал вонзается под стоны и кровавый кашель. — Смерть терзает сердце, ведь с ней, как и с Жизнью, мы бок о бок до последнего удара!«Сын мой»
*** ⛧⛧⛧ ***
— Мама… — шепчет Тэхен. — Не подходи ко мне. — Прости меня… — чуть ли рыдает Ким Ханыль. — Уже поздно, мама, — голос его становится грубее и увереннее. — Ты сама в этом виновата. Я сказал, не подходи ко мне… — Я каюсь… — мама продолжает гнуть свою линию. — Бог тебя любит… — Богу плевать на меня! — ещё громче говорит ей сын. — Если бы ему было дело, он бы давно нас разлучил. А по итогу я сам на это пошёл! — Ты не знаешь, о чём говоришь. Это Дьявол за тебя твердит, — а мама всё подходит ближе, пытается дотянуться, но Тэхён не даёт, отходит от неё. Она не подберётся к нему. Он больше не позволит себя пересиливать. Будет царапаться и кусаться, если потребуется, но не подпустит её. — Прошу тебя… Голос матери подобен яду. Он колется и разъедает всё на своём пути. Он подобен и одичавшему зверю, и боевому кличу, и даже крикам адских кругов. Тэхён рассматривает её внимательнее. Это уже не та страшная фигура чистого Божьего создания. Это лик Дьявола. Она сутулится и даже слегка шатается, смотрит на него и плачет. Корчится от солёных слёз и молит приблизиться. — Зачем ты это делаешь? Зачем я тебе, мама? — спрашивает горько Тэхён. — Ты меня не любишь… не любишь… — Твой отец оставил мне тебя. — Это ты не давала ему со мной видеться! — в нём закипает злость. Врёт и не стыдится, прямо в лицо швыряет эту ложь. Она всегда так делала. — Он мне всё рассказал. — Ты счастлив? Тебе только сейчас стало интересно узнать? Где ты была раньше? Тэхён держится из последних сил, чтобы не заплакать вслед. Он не хочет, чтобы она видела его слёзы. Она не увидит. — Счастлив. — Сынок… — слышит он уже мягкое и ласковое, от чего столбенеет. Мама… сынок. Впервые он слышит это обращение от неё. Впервые и щурится от боли, сыт по горло. Она давит, специально давит. Тэхён ей больше не поверит никогда. Она давно растоптала доверие. Заперла в мотивленной комнате среди икон и распятья, выжгла свечами и оставила без единого лучика надежды. Мама не отпустит просто так. Мама сделает всё, чтобы оставить Тэхёна себе. Будет врать, будет играть роль любящей. А Тэхён вырос. Духовно и морально. Он её не боится совершенно. Руки его трясутся от злости, он видит, как мама на него смотрит, продолжая лить слёзы, в глазах её не видно уже ничего. Она словно кем-то околдована, медленно бредёт к нему, взгляд не сводя. — Когда ты уже от меня отстанешь? — дрожащими губами спрашивает Тэхён. Его нервы на пределе. — Я тебя давно отпустил, отпусти и ты меня! У тебя было столько шансов, мама… и ты их все упустила. От вида её, упавшей перед ним на колени, крича от боли и печали, становится тошно. Тэхён лишь опускает голову и проходит мимо. Он устал от этого. Всё это бессмысленно. Мама пытается посеять зёрна на выжженной земле, и ей даже в голову не приходит, что это бесполезно. Она не вернёт Тэхёна. И он никогда больше не вернётся. — Молю, сынок… Прости меня, — слышит он вновь, но обернуться не смеет. — Я люблю тебя… И желаю добра. Не хочет видеть правды. Не хочет видеть, с каким выражением лица говорит его мама. Оно явно не хорошее. Она специально нажала на самый больной рычаг, чтобы сбить с толку. А голос её такой добрый и с нотками сожаления, словно она сейчас погладит по плечу, развернёт к себе и обнимет. Всё совершенно не так. И не будет никогда… — А я тебя ненавижу. И скоро уеду отсюда, — только и говорит Тэхён. — Ты больше меня не увидишь. Придётся тебе жить с этим. — Господи, Сыне Божий… — она бормочет прямо в землю, и это пробирает до мурашек. — Тебе это не по силам уже… Он уже не понимает, кому и что мама говорит. Да и, будет честен, не хочет понимать. Он просто хочет уйти. Вернуться в спортивный зал, найти Чонгука, который, он надеется, это закончил разговор с учителем. Позвонить родителям, чтобы они увезли домой. Мама испортила «самый крутой день», но Тэхён не отчаивается. У него впереди ещё целая жизнь, таких дней будет очень много. Он сделает всё ради этого. — Очистит его от скорбного гнева, похоти, брани и жестокости лишь сам Дьявол. Тэхен стискивает зубы от резкого удара в плечо. Пронзающая боль парализует, он тянется рукой и чувствует тёплую влагу. Снова боль, ужасная от мерзкого хлюпа вытащенного лезвия. Тэхён разворачивается, опираясь всем телом о стену здания и видит перед собой маму. Маму, что с застывшими глазами, полными слёз, держит в руке окровавленный кухонных нож, смотрит в душу и безпорядочно шевелит губами. Тэхён же хватается за рану, щупая, чувствует, как из глубокого пореза большим потоком начинает литься кровь, пачкая клетчатую рубашку Чонгука. — Уничтожь в нём язву греховную, — снова говорит мама, хватая за руку, тянет на себя со всей силы и роняет на землю. Тэхён вскрикивает от боли, ударившись раненым плечом и лишь с одной рукой, перебирая ногами, пытается отползти прочь. Хочется кричать, но он уверен, что мама его не услышит. — Тэхён… сын мой… сын, которого я выносила от Дьявола, пошёл по стопам отца, Господи… Слушая стоны своего дитя, она подходит всё ближе, расставив ноги между боков его, прижимает своим телом, садится, придавливая, всё смотрит и плачет. А Тэхён от веса мамы стискивает зубы и руками пытается оттолкнуть, но боль в плече невыносимая, не даёт противиться. — Уподобился ему, и его уже не вернуть, — она хватает рукоятку ножа двумя руками и вздымает голову вверх. — Ты видел, как я пыталась, как старалась, видел ведь! Но больше он не в нашей власти, путь у него только один, Господи Боже! — никакой материнской любви. Никаких сожалений и жажды извиниться. Этот голос, зовущей меня сыном, лишь обман и ловушка. Хитрая и жестокая. Тэхёну больно и страшно. Никак он не переборол страх перед мамой. Из плеча по земле вытекает кровь, и он видит, как мама постепенно опускает взгляд прямо на него, а нож поднимает выше. — Только один… — повторяет она. — Мама… — Только один. Прямиком в Ад! — Ма… Нож под тяжёлыми руками мамы вонзается прямо в грудную клетку, Тэхену спирает дыхание, и снова пробирает приступом дикой невыносимой боли, но он и звука издать не может, всего парализовало от неё. Он лишь чувствует, как нож, застревая между костями, вынимается снова. — Душа его очиститься способна лишь в адском пламени! — говорит мама и снова замахивается ножом, снова то же место. Руки обессиленно падают, а из глаз начинают течь слёзы. К горлу подступает кровавый кашель, острие вонзается вновь и вновь, пока перед глазами его мама, что пытается очистить грех. Скалится, да игнорирует хрипы и боль своего дитя, хотя в глазах её скорбь. Он уверен, по себе любимой, вовсе не по нему. И лишь ей и её проклятому Богу известно, по чему она плачет. Следующих ударов Тэхён уже не чувствует, видит лишь, как мама постепенно превращается в незнакомый силуэт, как светит одинокая лампочка. Слышит хлюпы и трескучий звук костей, как рвутся внутри мышцы, как где-то под рёбрами сжимаются лёгкие и сердце, стараясь биться дальше, стараясь выжить. Тело его расслабляется, вздрагивает лишь от новых ударов, вбирает в себя чужие крики, что эхом постепенно рассеиваются. Мокрые от слёз глаза Тэхёна стекленеют. И вдруг перед ним мама, совершенно другая. Моложе, лишь взгляд её не отличается. Смотрит она на сына, как на бесовское отродье. Лицо её начинает таять подобно свече в молитвенной комнате, воск каплями падает на детское личико, а тот начинает плакать от боли, что ему невыносима. Он идёт по школьному коридору, слыша насмешки, поправляет очки, которые уже давно не носил. Лица одноклассников размазываются в звериные оскалы, оголяя едва сменившиеся зубки. Маленькие зубки, которые такого же маленького Тэхёна могли сожрать и не подавиться. Больно, одиноко и очень страшно. Его снова закрыли в шкафчике. Темнота не даёт увидеть ничего, но Тэхён только слегка радуется, что не видит эти омерзительные улыбки. Даже звонкий смех угасает вместе с надеждой. Один остался маленький мальчик.*** ⛧⛧⛧ ***
Смеяться хочется, да остаётся курить и смотреть на полудохлую лампочку. Намджун стряхивает пепел, улыбаясь безумно. Не понятно ему, каким образом раззадорил разговор так сильно. Может, сломать его? Вылить напиток? Оскорбить? Тогда работу потеряешь, Намджун-а, и всё веселье пропадёт. Ночь спокойна, но нигде так тихо и безмолвно не было, как внутри. Разве что звук всё равно какой-то слышится. Настолько приелась, что перестала быть тишиной. По коже проходится ветер, в нос забивается дым, а голова полна мыслей и терзаний. Лишь глаза его пусты и всегда такими будут, он уверен. Ни лампочка, ни солнце, ни огни не дотягиваются, не дают блики, потому что бликует душа через своё личное зеркало. А её нет. Спряталась или с рождения покинула, узнать как будто не суждено. Кто вообще решает, что суждено, а что нет? Намджун смеётся своим вопросам в лицо. То ли от отчаяния, то ли от абсурда. Размножаются, как проклятые, да не уходят, не вылетают подобно птенцам из гнезда. Приходится их доставать и душить. Надоело. Он швыряет на землю окурок и топчет ногой, наблюдая за гаснущим пеплом. Разворачивается, открывает дверь чёрного хода и тут же лыбится во все зубы, видя знакомое лицо. Новое и завораживающее. — Что-то ещё? — спрашивает он задорно. — Как раз думал о тебе, — а в ответ сильный удар по лицу, да толчок ногой. Намджун ударяется о крупный мусорный бак, но пробирает его не боль, а смех. Бьют те, кому нечего сказать. — Пускать кулаки — это жалко. Считаешь себя жалким? А тот посетитель подходит ближе, да прожигает взглядом. Отсутствие страха и мольб о пощаде его злит неимоверно, а Намджуна веселит это. Он поднимается на ноги и всё хихикает. — Сказать нечего? — Ты зря меня выбесил, — говорит интересный человек. — Говоришь, ещё ни разу не пожалел? Хочешь, я это исправлю? — Изобьёшь меня? Сразу скажу, что не исправишь, — Намджун щурится с улыбкой на лице. Веселье переходит в восторг. — Вот надо вам вечно что-то доказывать. Дать понять другим… другим, другим и другим. Забываете про себя и гниёте. Это забавно. Какими бы гнилыми ни были, интерес вспыхивает и вспыхивает. Каждый раз новый, который хочется обнять и понять, что же творится вокруг. Папы не было рядом, маме было плевать, сопляку не до этого, клычки не прорезались. Намджун же свои успел заточить как следует. От колющей боли он отшатывается и касается шеи. Что-то под кожей бурлит, а он оборачивается и наблюдает, как ещё один неизвестный бросает на землю опустошённый шприц, чем смешит до искр в глазах. Намджун спиной падает на тот же мусорный бак и срывается на дикий хохот. — Так неинтересно! Как крыса! — кулаком он стучит по пластику, сотрясая содержимое. — Там твои сородичи. А его пинают в голову и валят на землю. Все сильнее злятся, когда слышат смех. Однако они даже не догадываются, что он сдерживает обречённые крики. Под удаляющиеся шаги становится ясно, что он не о том подумал. Уже представлял, как его берут на руки, швыряют в фургон и куда-то увозят. Так действительно было бы веселее и задорнее. Скука, да и только. Намджун не может встать, чувствует, как таинственная пульсация распространяется по всему телу. Над ним та самая лампочка, что начинает мигать. То ли хихикает вместе с ним, то ли подаёт сигнал. Мышцы расслабляются… …и разгоняется сердце, сотрясая тишину и вечную мглу. Намджун округляет глаза, учащённо дышит, но делает это всё с нарастающим триумфом. Чувствую. Чувствую! Вакцина жизни? Тогда он тем более не пожалел в очередной раз. Или же вакцина смерти? И тогда он не жалеет, ведь чувствует. Наконец-то.*** ⛧⛧⛧ ***
Мусор, камни. Камни, мусор. Камни на пути, мусор в душе. Сокджин устал думать ещё в первый год. Запросто теперь отключает голову, отдаваясь процессу. Шаркает ногами в такт метёлке, на фоне стучат кирки и гнутся монтировки. Лишь в голове покой, в голове улыбка любимой жены и смех драгоценных Соджуна и Оби. Однако вбивается раздавшийся стук колёс о рельсы. Заключённые уходят с железной дороги, ведь близится поезд. Сокджин наблюдает, как он становится всё ближе, да замечает украдкой, что один из его сокамерников разговаривает с надзирателем о чём-то. Может, в очередной раз просит перевестись в другую камеру? Да он сам не против направиться в одиночную, чтобы не дышать этим ядом. Перед глазами тот самый день. Сколько времени не пройдёт, всё равно он останется. Выстрелы, единственный взрыв, кровь, патроны и двое мальчишек. Мёртвый Чхве Ён, да удивлённый живой Ким Намджун. Судьбоносный день… разве что судьба отвернулась от меня в самый последний момент. Сокджин закрывает глаза и думает. Нужно ведь будет искать работу после окончания срока. И как это сделать при судимости? Одно ясно, придётся переехать в другой город. Время пройдёт, а люди нет, будут проносить слова об убийце из поколения в поколение. Может, и правда стоило не двигаться? Не стрелять и дать себя убить. Лучше мёртвый отец, чем отец-уголовник. Первым не клеймят, хоть второе и сохраняет семью… Мёртвый Чхве Ён и живой Ким Намджун. А до этого было наоборот. Намджун явно не подавал признаки чего-то живого. И куда смотрели его родители? Ещё и часто отец увозил его на охоту прямо во время учёбы, Сокджин много жалоб от классного руководителя слышал. «Учитель Ким, смотрите, как Чхве возмужал сразу!» Из рук падает метёлка, а Сокджин распахивает глаза от настигшего страшного изумления. Что ты имел в виду? От удара по голове монтировкой все мысли сбиваются в кучу. Он отшатывается, да чувствует, как хватают его несколько рук и волочат по каменистой земле. Шум поезда уже совсем близко. Но заглушает его лишь восторженный крик школьника по имени Ким Намджун. Словно это он хорошо постарался, чтобы Чхве Ён возмужал.*** ⛧⛧⛧ ***
— В моей смерти винить компанию… Первый день в комнате царил страх и спёртый воздух, даже открытое окно не помогало. Свет ламп как будто никто не видел, кроме него. Метания и попытки достучаться пропали из-за слабости, Чимин не мог шевелиться и с силой биться о дверь. Когда сменились сутки, он лежал перед зеркалом и неустанно смотрел на себя. Знал, как выпирают кости под одеждой, чувствовал их и злился. Свою последнюю волю Чимин поведал поклонникам, когда очнулся. Он смотрит в экран телефона, что был заряжен уже в седьмой раз, видит комментарии, полные слёз, ужаса и паники. А ему уже чуждо, он слишком устал, слишком ослаб. В горле сухо, вода с лимонным соком была выпита ещё утром. А никто так и не пришёл. Они там совсем безмозглые? Вопросы и вопросы, а ответами даже не пахнет. Живот сжимается от спазмов. Чимин поворачивается лицом к потолку и рассматривает лампы. Похоже на тот самый белый свет. Он не хочет смотреть на себя ещё и через камеру, но всё равно тянется медленно рукой к телефону, да нажимает на кнопку завершения трансляции. Он понимает, что происходит, и не хочет, чтобы его любимые поклонники это видели. В тур он уже не поедет. Новых песен не напишет. Не подаст в суд на компанию. Не увидит фанатов и огней софитов. Не услышит собственный голос и подпевающие крики. Ничего больше. Уже больше часа сердце бьётся, будто сорвавшаяся с цепи собака. Только если она кусать и рычать на кого-то побежит, то сердце сделает всё, чтобы не остановиться. Отодвигает и мозг неизбежное. Лишь Чимин почему-то уже всё знает и сдаётся. Ему безумно хочется спать, но глаз надолго не сомкнуть из-за режущей боли в разных участках тела. Да и свет всё-таки красивый. Он сам выбирал тип освещения для этой комнаты. Жёлтое противное, холодное пронзает мурашками. Лишь дневное ему по вкусу. На этот свет приятнее всего идти.*** ⛧⛧⛧ ***
— Мам, приезжай за нами. И позвони родителям Тэхёна, пусть тоже приедут. — Да, хорошо… — Чонгук судорожно вздыхает. Движения и странные звуки не прекращаются, а сердце волнуется. — Всё в порядке? — Не знаю, — лишь отвечает Чонгук, да сбрасывает. Не может стоять, хоть тело и сковано. Нельзя, чувствует он. Осторожно, но спешно подходит ближе и разглядывает человеческую фигуру. Кажется, кто-то перепил алкоголя, и теперь ему не очень хорошо. Но мысли эти испаряются, когда звуки становятся ударами и хлюпами. Не похоже на чей-то приступ рвоты. Воздух холодит уже не так приятно, как при первых минутах, а когда он замечает дорожку крови, обдаёт уже морозом. — Вы в порядке? — встревоженно спрашивает Чонгук, и неизвестный замирает. Вместе с ним замирает и сердце. Под тусклой лампочкой виднеются знакомые лохмотья, седых прядей стало значительно больше. Под этой страшной женщиной целая лужица крови, а звуки издавались ножом и ею же. Взгляд затуманивается от слёз, когда виднеется рука, спрятанная под клетчатой рубашкой, которую он дал Тэхёну, чтобы тот не замёрз. Добралась… Добралась и забрала… Чонгук не слышит чужих криков и проклятий, не слышит хруст костей руки и не чувствует сожаления, когда тянет за длинные волосы с яростью и швыряет в дверь машины. Не видит крови, когда пинает по лицу. Лишь обернувшись, разум решил показать правду. Сигнализация автомобиля теряется на фоне его криков и родного безмолвия. Он хватается за любимое лицо, что застыло в объятиях смерти, пытается найти лучик жизни в потухшем взгляде, да душа раскалывается, пуская боль по всему телу. Тэхён хоть и с открытыми глазами, но смотрит вовсе не на него. Никогда уже не посмотрит. Дрожащие руки касаются ран, размазывая кровь, впитывают её и светлые штаны. Чонгук может лишь кричать, ни единого слова не способен вставить. Способен трясти за плечи, да молиться кому угодно, чтобы это оказалось кошмарным сном. И осталось лишь закрыть влажными и липкими рукам лицо, чтобы пробудиться. Прости меня… Прости… Оборачивается он, окроплённый кровью любимого, на голос папы. Чон Доджин с ужасом отшатывается, но бросается к сыну, падая на колени. Пропадает его голос, крики в трубку о просьбе скорой помощи. В этом нет никакого смысла. Ни в чём больше нет смысла. Ни в надежде, ни в мечтах, ни в поступлении, ни в радости. Ни в дальнейшей жизни без Тэхёна. Чонгук под зов отца срывается на бег. Опустевший разум не тянется до тела, слишком больно. Слишком страшно и невыносимо. Руки помнят, глаза знают. Папа редко закрывал машину, если планировал вернуться спустя пару минут. Он показывал сыну, как переключать скорости и как водить. Они выезжали иногда в отдалённые места, чтобы попрактиковаться, за что, разумеется, мама на них ругалась. Чонгук знает, что делать. Чонгук не хочет жить в мире, где нет Тэхёна.
