Sound and Fury

«Что ж ты не спросишь, — молвил мой вожатый, Какие духи здесь нашли приют? Знай, прежде чем продолжить путь начатый,

Что эти не грешили. Не спасут Одни заслуги, если нет крещенья, Которым к вере истинной идут»

© Данте Алигьери «Божественная комедия»

Ад, Песнь Первая

От снизошедшей правды тело его словно остывает. На деле начинает томиться и ждать последней частички, которая даст понять, что делать: вырваться за пределы или уже потухнуть и обратиться в пепел. Чёрствость увлажняется слезами, которые заползают в ожоги в попытках потушить оставшуюся огненную бурю. Чон Хосок трагично щурится, да не может оторвать взгляд от девочки.       — Гён-и… — шепчет он и сам горячими руками хватается за её тоненькие запястья. — Ты слышишь? Тебе не за что извиняться… Слёзы капитана так же горячи и способны обжечь. Они горькие и позабытые. Наверное, и раскалились от долгого бурления в сгоревшей изнутри оболочки. Родные глазки тоже слёзки льют, да не упускают старшего брата из виду. А Хосок вдруг вскидывает брови, потому что понял, наконец. Тянет руки выше, осторожно хватает за шею Гёнэ и всхлипывает отчаянно, когда, заключив в объятья, ощущает, что детская головушка примыкает в зияющей дыре, как влитая. Подобно адской диадеме жёлтые и покрытые трещинами рёбра обрамляют такие же, как у него, чёрные волосы, а сердце, полное огня, тянется ударами к своей кровинке. Хосок щекой укладывается на голову сестрёнке, да рвано твердит:       — Мы были вместе тогда… — остальное всё ещё прячет в себе мерзкая дымка. — Что же случилось?.. Я ведь спас тебя… Спас… Ответ очевиден. Он помнит слова других о взрыве в их части, но этого недостаточно. Появляется вопрос любого военного: как оружие врага попало к ним? Где они допустили самую, что ни на есть, роковую ошибку? Хосок не знает. Пока что. Лишь чувствует, как Чон Гёнэ, его любимая младшая сестра отстраняется, да медленно отправляется в свой путь, дальше бродить и скорбеть. Он её останавливать не смеет. Кое-как поднявшись на ноги, разворачивается, впервые показывая свою опечаленную сторону души остальным. Нет ни сил, ни возможности скрывать. Только желание вылить всё и, наконец, освободиться. Он размытым взглядом замечает, как к нему первым подходит Юнги. Тот, кого Хосок в начале проклинал за цепи сделки. А вот как всё вышло… Юнги — тот, кто помог ему найти самую главную вещь. Открыть самое сокровенное воспоминание и очистить от пороха и грязи, казалось бы, навеки потерянное личико. Поэтому, когда он подходит, Хосок на выдохе говорит:       — Она умерла в моих объятьях… потому что была рядом со мной, — капитан делает тяжёлый шаг, да оступается, но Юнги его ловит и укрывает собой. — Я думал, что спас её…       — Ты не виноват… — шепчет Юнги, да прижимает ближе. — Я знаю, что тебе не станет легче, но поверь мне. Ты правда спас её. Не дал умереть одной.       — Я знаю, — огонь тянется к холоду, желая хотя бы немного ослабнуть. Устал он вечно гореть и искрить. Хосок хватается за плечи Юнги, да лбом утыкается в его плечо. Дрожь по его телу проходится вместе с чужой рукой, что гладит по голове. — Она не заслужила такой смерти… Никто не заслужил. Всем хочется утешить, но мало кто знает, как подступиться. Как дать поддержку, чтобы не потревожить? Юнги сейчас понимает, что нужно делать. Просто быть рядом и дать возможность прожить всё, что накопилось. Всё, что пришло, приходит и ещё придёт. Капитану Чон Хосоку тоже это нужно. Все они что-то в себе да держали и все ощущают нотки облегчения, когда раскрывают свои души. Кто сейчас скорбит, понимают, что это последнее терзание именно для них. А заключается оно в том, чтобы дать прожить тому, что пряталось до последнего. Отпустить, что у них есть, но что держать они больше не в силах. Юнги осторожно отстраняется и заглядывает Хосоку в глаза, в которых слёзы как будто искрят. Гаснут эти огоньки один за другим, скатываясь по щекам.       — Ты знаешь, почему она ушла? — спрашивает Хосок и направляет взгляд на остальных. Он видит, как с лёгким шатанием поднимается на ноги Намджун и ступает к ним. Юнги же слегка улыбается.       — Я — нет… Намджун всё ближе, но не со злостью или укором идёт. Позабыл, как мечтал увидеть слёзы капитана. Даже больше, прочувствовал их на себе, и теперь думает образумить прошлого себя. Слёзы — это не интересно и не смешно. Слёзы — это больно. Но поздно, к тому себе уже не дотянуться, да и совершенно не хочется. Прошлое на то и прошлое, что остаётся позади. Жалеть бессмысленно, того Намджуна уже нет. Есть нынешний, что останавливается около Хосока, пока Юнги осторожно отходит.       — Чхве ушёл, когда я сказал то, что не мог тогда. Это тот мальчик, которому я хотел помочь, но сделал по итогу ужасное… У тебя тоже? — молвит Намджун и, увидев кивок, приседает на корточки. — Они выслушали слова, которые мы не успели сказать, — нет ни нотки кровожадного любопытства. Не хочется надавить, наблюдать с улыбкой или обесценить. Хочется только понять. — Кто эта девочка?       — Гёнэ… — отвечает Хосок. Нет ни презрения, ни раздражения. Не хочется прятать раны, ведь не от чего. — Моя младшая сестра. Я вытащил её из ловушки, но мы потеряли маму…       — Раз они ушли, значит, им от нас больше ничего не нужно. Мы дали им последнее, что осталось, — Намджун становится перед ним, печально усмехаясь. Оба с красными от слёз глазами и какое-то время назад лишь прыснули бы ядом, да унизили. — Нам же остаётся принять и отпустить, — Хосок следит за тем, как Намджун протягивает ему руку. — Раз я смог, то тебе это по колено. И за него хватаются, пока остальные, наконец, подходят ближе. Никто не хотел их тревожить. Это их борьба, и они должны были пройти её сами, с чем успешно справились. Однако никто не выдыхает спокойно, потому что ничего ещё не закончилось. Все семеро уже научены, что здесь заранее лучше не надеяться. Они слышат деревянный стук о камень и направляются к источнику шума. Далёким мраком оказывается некая река, а ударилась о берег небольшая лодка, передняя часть которой увешана черепами. На кончике из челюсти самого крупного свисает лампа, которая, по всей видимости, и будет освещать тьму водной глади. Человек, который громко стучит тонким веслом о нос судна, облачён в серый плащ, что укрывает и лицо, виднеется лишь повязка на глазах. Все без лишних мыслей и уточнений понимают, кто это. Страж первого круга, Харон, что провозит по реке Стикс души усопших. Тот самый, кто практически на грани жизни и смерти. Выглядит он действительно подобно своему назначению. Выпуская из-под длинного рукава костлявую кисть и проводя ею над каждым, он кивает, а затем спокойным тоном говорит:       — По одному… Хосок подходит немного ближе, но лишь для того, чтобы осмотреть лодку. Крепкая, без сколов… как новенькая. Да и понятными слова становятся, ведь места там хватает только на одного пассажира. Окидывает он взглядом и самого Харона, что смиренно ожидает их решения, да, хмурясь, спрашивает:       — Ты развезёшь нас в разные места?       — В одно. Вы встретитесь, — отвечает Харон. — Но добраться до него вам суждено наедине со мной. Каким бы на вид пугающим ни был этот страж, страх он не внушает. Ни кричит, ни сердится, ни преграждает путь. Наоборот, открыто объяснил, как через него пройти. Хосок оборачивается к остальным.       — Тэхён? — окликает он. — Есть мысли? Тэхён тоже проходится взглядом от реки до большого человеческого черепа. Если когда-то такое могло напугать и насторожить, то сейчас эта картина ощущается самой безопасной. Он подходит к Хосоку ближе и думает вслух:       — Харон провозит души от Преддверья, чтобы разослать по кругам… — ступает Тэхён дальше, а Хосок его подхватывает за руку на всякий случай. — Что нас там ждёт?       — Каждому своя тропа, — выдыхает страж. — И она образуется во время прогулки. Капитана одолевает лёгкое раздражение. Пока что этот Харон звучит, как стандартный оракул, который только и умеет, что говорить загадками. Однако что Хосок, что Тэхён отходят, так как всех к себе подзывает Чимин.       — Я понял, в чём суть, — говорит он. — Ну, как мне кажется… не знаю.       — Не тяни, Живоглотик! — за ухо его несильно щипает Намджун. — Любая гипотеза полезна.       — Я думаю, он хочет поговорить с нами, — Чимин на пару секунд поднимает голову в сторону Харона, а затем рукой подзывает Тэхёна поближе. — Помнишь? Он ведь в оригинале много душ за раз мог провозить. Он так делал, когда грешникам предстояло оказаться в Аду.       — Значит, обратно он провожает по одиночке, — Юнги в раздумьях хмурится. — Каждому своя тропа, и образуется она во время прогулки… Может, он про Лес, о котором вы уже говорили?       — То есть всё будет так, — Сокджин потягивается и усаживается на землю. Спонтанное движение повторяют и остальные. — Мы по очереди садимся в лодку, сплавляемся по реке и болтаем с ним. Потом он высаживает нас у этого Леса… и?       — А вдруг наш разговор с ним проложит тропу? — вскидывает брови Чонгук. — Есть же похожая вещь с лесами. Любая тропа там уникальна, каждый идёт по своей. Значит, разговор с Хароном…       — Решит, какая достанется каждому из нас, — заканчивает Хосок, кивая. Картина, выстроенная общими размышлениями, получилась чёткой. Если она и не исполнится, то уже не так нервно ступать к лодке и выполнять указания. Капитан вдруг усмехается и встречается с Намджуном взглядом. — Тогда нужно определить порядок. На болоте у тебя хорошо получилось.       — Вообще тут можно по пожеланию, но для подстраховки одну закономерность лучше учесть, — Намджун поднимается, встряхивая головой. — Предлагаю порядок по мотивам известной загадки с переправой. Только в нашем случае одни на двух берегах не должны оставаться младшенькие, — его палец проходится по Юнги, Тэхёну и Чонгуку. — То есть взрослый, младший и так далее.

*** *** ***

Очень лёгкую схему придумал Ким Намджун, а также решил направиться самым первым. Он смотрит на тёмную гладь и иногда опускает руку в прохладную воду, перебирая пальцами. Мрачно, но красиво. Посреди реки непривычно тихо, окончательно воцарилась тишина после того, как они отплыли на несколько метров. Услада для ушей, особенно после неустанных и несмолкаемых потоков воплей, да криков. Намджун уже практически расслабляется, как Харон подаёт голос:       — Когда ответишь на мои вопросы, сможешь задать свой. Но только один, — массивное весло большим гребком меняет направление. — На какой круг ты попал?       — К убийцам. Малой сказал, что моё место называется Флегетон. Я многих убил… — Намджун слегка мрачнеет. Он всегда придерживался правды, однако сейчас постепенно становится тошно. Не от правды, а от самого себя. — Честно… я даже не знаю, сколько.

«Раз вы здесь, то вы тоже убийца!»

«Я тоже убийца? Ну да, и что дальше?» Новое чувство, что ворвалось в его покои. Едкое, противное и, кажется, несмываемое. Жгучий, пробирающий до дрожи стыд. Намджун опускает голову и смотрит на свои руки. Просачивается в уши гул, затмевает речные всплески и сбивает дыхание. Хочется провалиться, но из транса выбирает удар весла о лодку.       — Гнев. На кого? — спрашивает Харон, и Намджун вскидывает голову от лёгкого испуга. Сначала казалось, что он зол на мир за то, что он не принял его. Не дал те же функции, что и у других людей. Обрёк быть вечно белой вороной, которая никогда не сойдёт за свою. Теперь же в голове всплывает лишь одно лицо. То самое, с которого всё началось.       — На отца, — твёрдо отвечает Намджун, хмурясь от злости. «Больно? Почувствуй мою боль!»       — Каким он был?       — Он им не был… «Почему ты не смотришь на меня? Почему никогда не смотрел? Потому что ты боялся? Потому что был в ужасе и не осмелился заглянуть в глаза бездне, которую сам породил? Объясни мне, что со мной не так?!»       — Чревоугодие…       — И здесь он. «Без тебя правды мне не найти, и меня это бесит! Посмотри на меня! Посмотри, пока я не вырвал твои блядские глаза! Слышишь, посмотри! С этого началась моя жажда. С твоих глаз, что никогда не были обращены на меня!» Гул всё сильнее пронзает слух, но Намджун не может поднять руки, чтобы заткнуть уши. Он понимает, что это не поможет, ведь это доносится именно из него. Если в начале прогулки по воде была ласка и сладость, то в данный момент он слышит свой личный Ад. Тишина, у которой есть звук. Та самая, что росла в нём всю жизнь.       — Кем ты был, когда очнулся? Убийцей. Безжалостным. Корыстным. Психопатом. Бездушной скотиной. Поехавшим. Придурком. Мёртвым внутри.       — А кто ты сейчас? От вмиг наставшего штиля Намджун покачивается и хватается за лодку. Уже знакомое покалывание в глазах заставляет зажмуриться, да вытереть с щёк солёные слёзы. Той страшной тишины больше нет. Именно, она страшная. Самая страшная, какая только может быть. Душевное безмолвие, которое однажды появилось, дабы защитить. Да только так и не разжало свои тиски, до последнего вздоха держала взаперти.       — Я… — хрипит Намджун, поднимает голову в серо-красное небо и теперь уже слушает себя. Самого себя, что смог выбраться из-под толстого слоя льда спустя столько лет. — Человек. Я нашёл все ответы здесь, лишь после того, как жизнь закончилась. Мне поведали, что делать с эмоциями, как их понять. Малой и… Тэхён и Чонгук показали и рассказали мне про эмоции. Я начал ощущать изменения после этого… потому что меня, наконец, заметили. Посмотрели на меня и объяснили. В благодарность я стал им помогать. Да, меня боялись и сторонились, но каким-то образом мы… — неосознанно Намджун оборачивается к берегу, где находятся остальные. — Мы сдружились. Это ведь значит, что я не полностью потерян. Да… я не считал себя человеком, потому что мне не говорили, кто я, что я. А недавно сказали… Нос лодки с громким стуком ударяется о берег. Намджун взглядом проходится от корней ввысь, прямо до верхушек хвойных деревьев. Прогулка окончена. Страж Харон разворачивается к нему всем телом и кивает.       — Я вижу, ты принял свою смерть. Ещё с самого начала, ведь это было первым, что ты вспомнил. Чего же ты хочешь сейчас? — спрашивает он, а Намджун резво поднимается на ноги, держа равновесие, и смотрит на Харона, чьи глаза скрыты, но каким-то образом всё-таки видны. Ощущается его взор даже сквозь ткань.       — Есть одна вещь, но я всё ещё не знаю, достоин ли… — отвечает он скорбно. Это не даёт ему покоя, но раз Харон спросил, стоит ответить от чистого сердца. — Я хочу второго шанса.       — Ты подумал над вопросом? Что бы ты хотел узнать?       — Подумал…

*** *** ***

      — Горючие Пески. Вторым в лодке забрался Тэхён. И, врать не будет, он решился, так как был уверен, что в случае необходимости Намджун, что ждёт их всех, защитит обязательно. Тэхён не сводит взгляд с гребца и терпеливо ждёт следующего вопроса.       — Как думаешь, почему тебя окрестили богохульником?

«Бесы в твоей голове всё сильнее, почему ты им не противишься?! Почему

оборачиваешься к ним лицом, они его украдут, какой же ты глупый!»

«Прекрати это безумие!» «Замолчи!»       — Меня окрестили им ещё при жизни, — горько отвечает Тэхён. — Моя мама была одержима верой и считала меня грешным дитя просто из-за того, что я родился… И, видимо, из-за любви к Чонгуку… Просто из-за того, что родился… из-за того, что он явился на этот свет. Тэхён никогда не поймёт и не узнает, почему его мама так считала. А ещё никогда не перестанет злиться на это.       — Гнев, — Харон словно прочитал его мысли. — Тоже на неё?       — Да. Я видел, что у других совершенно по-другому. Их мамы любили и поддерживали. А моя только и желала очистить, чтобы самой вознестись. Но многие верующие, что были преданы Богу, всё равно попадают в Ад. И моя мама тоже здесь окажется. Эти мысли уже не колют так, как раньше. При жизни было невыносимо, а теперь Тэхён чувствует, что практически отпустил их. Всю свою жизнь отпустил. Нет больше никакого смысла за неё хвататься, она ещё с пробуждением закончилась.       — Тебя мучил вопрос о том, успел ли ты ощутить счастье. Ты нашёл ответ? — Харон стучит веслом, и вибрация отдаётся даже в реку. Тэхён вдруг улыбается. Он ещё не помнит, каким образом покинул этот мир, но свои главные сомнения развеять смог. — Ты вспомнишь, когда уйдёшь в Лес.       — Я успел, — кивает Тэхён. — Мог бы и больше вкусить, но у судьбы были свои планы. Как всегда. И я с этим смирился.

*** *** ***

Чимина всегда завораживала ночная река. Если была возможность и время, он бродил по берегу, даже написал несколько песен об этих прогулках. Нынче она, очевидно, особенная.       — Я попал на круг Жадности, — говорит он. — Потому что при жизни сорил деньгами. Хотел показать менеджерам и компании, что в них нет стопроцентного счастья. Деньги в моей жизни не главное, а меня использовали как машину для их печати.       — В тебе есть Чревоугодие. И Похоть, — Харон оглядывается на несколько секунд.       — Я жаждал сцены. Насыщался во время концертов и встреч с поклонниками. Купался в этом удовольствии, ведь моя мечта стать певцом сбылась. Значит, я замечательно потрудился. Выполнил своё предназначение.       — Чего ты сейчас хочешь? «Вы подарили мне потрясающую жизнь! Вы были со мной с самого начала моего пути. И, как бы грустно это ни звучало, когда настанет день моего ухода, я уверенно пойду дальше, ведь достиг всего, чего хотел…» Чимин укладывается на деревянном дне и рассматривает небеса, что сейчас либо разоврутся вспышками огня, либо начнут затухать. Наверное, этот вопрос — единственный, который был с ним изначально, но так и не застал врасплох. А всё просто, и ответ он уже сказал. Он выполнил всё, что хотел, если так подумать. Да, так и не удалось отправиться в новый тур, но он уверен, что это не главное желание его жизни. Было другое, и он его уже выполнил.

*** *** ***

      — Убив себя, я обрёк на страдания своих родителей. И это единственное, о чём я жалею. Они этого не заслужили. Да что там, я в очередной раз убедился, что мы все не заслуживаем конца, который нам дали. Жажда справедливости томится и разрастается сильнее у тех, кому привили её с детства. Особо ощутимые толчки по телу пробегаются, когда она настигает. Чонгук сидит, поджав ноги, голова его покоится на коленях. В нём поток мыслей, но, благо, не разрушительный. Медленный, размеренный и дающий спокойно отдаться в своё течение.       — Ты хотел снова их увидеть, — говорит Харон.       — Хотел. Но передумал, — Чонгук закрывает глаза и хмурится. — Я решил выбрать лучшее из двух зол. Хоть Юнги и согласился выполнить мою просьбу и помочь маме с папой избавиться от скорби, но… цена слишком высока. Как бы ни было больно, я не хочу, чтобы они меня забывали. Это тоже мучение. И для меня, и для них. Я должен их отпустить… а они меня. И Чонгук чувствует, что у него есть на это силы и желание. Нельзя мешать жизни идти своим чередом.

*** *** ***

      — Я увидел Чхве Ёна и понял окончательно, что натворил. Хотя чёртов круг убийц с самого начала дал мне это понять, но я противился, ведь не знал правды, — Сокджин говорит это с полным смирением. — Поздно сожалеть, поздно просить прощения. Никто не услышит. Поэтому я сожалею и прошу прощения у самого себя, чтобы отпустить.       — Из всех грехов тебе присуща Похоть, — молвит Харон, опуская голову. Сокджин не видит его улыбку с ноткой гордости. — Это не самый страшный грех, особенно в более глубоком смысле его значения.       — Да-а… — на выдохе Сокджин упирается руками в колени и разминает голову. — Моя Похоть — это желание встретиться с семьёй. И, каюсь, она всё ещё есть. Лишь это я не могу отпустить. Да и, если честно, не хочу. Поэтому мой вопрос будет связан именно с этим.

*** *** ***

      — Мне нет дороги к перерождению. Я — Адское Отродье, и этого не изменить. Я противился, сколько мог, но от себя невозможно убежать. Так что теперь я без колебаний пойду навстречу своему предназначению. Сын Дьявола не достоин хорошего конца, но достоин принести его другим…

*** *** ***

      — Ты пронёс с собой гнев из самого центра и не собираешься отпускать. Но не мне тебя осуждать, да и вижу, что тебе это будет чуждо.       — Я не смогу упокоиться с миром, пока не утолю его. Капитан не сможет уйти, пока не принесёт мир и покой на свою родину.

*** *** ⛧⛧⛧ *** ***

Как будто это самый обычный летний сплав по мирной реке, и пришло время остановиться для ночлега. Хотя в их случае это последняя остановка. Путешествие закончилось, пора возвращаться. Хосок, ступив на берег, чувствует свежий запах леса. Они договорились дождаться друг друга, проводить и уйти следом, так как больше они не увидятся. Как и сказал Харон, что уже отдалялся от них, дальше тропа у каждого своя. Зайти в Лес Преддверья им тоже суждено по одному. Вопросы заданы, ответы даны. Лишь некоторым из них предстоит узнать последние воспоминания, и пообещали им, что всё завершится по мере шагов среди лесной чащи. Неожиданно для всех первым к краю подходит Намджун и разворачивается с улыбкой. Ему, как и всем, есть что сказать. И сначала он смотрит на Сокджина, да мягко говорит:       — Вы спрашивали, когда я уже обращусь по именам к вам всем. Ну, сейчас. Я был рад снова тебя увидеть, Сокджин. Я не верил в Ад и Рай, но искренне благодарен, что мы снова встретились и смогли расставить все точки над «i».       — Я тоже был рад, — кивает Сокджин, затем подходит ближе и обнимает его.       — Чон Хосок. Мы с тобой сошлись очень плохо, но потом… сошлись очень хорошо. Кто знает, мы и правда могли бы встретиться при жизни. И даже подружиться, — Намджун, не пытаясь шутить, ровно и гордо отдаёт честь, вызывая смешок у Хосока, да ответный жест. От того, что Тэхён и Чонгук сорвались с места с обеих сторон обняли его, Намджун слегка дёргается, но тут же начинает смеяться, поглаживая обоих по голове. — Мелкотня Тэхён и Чонгук, что показали мне эмоции и дали понять, что они во мне есть. Мне искренне жаль, что ваша жизнь закончилась так рано, но… уверен, что вас ждёт новая. Счастливая и прекрасная.       — Мы будем скучать… — вжимается в него крепче Тэхён, чувствуя в глазах небольшие слёзы.       — Сам удивлён, но, сражаясь бок о бок с тобой, я чувствовал надёжную опору, — Хосок уверенно и твёрдо пожимает Намджун руку. Встретившись улыбками и крепкими дружескими объятиями, Намджун, не сдерживаясь, игриво подхватывает Чимина за шею, да начинает тереть кулаком его макушку под звонкий смех.       — Чимин-щи-и! — задорно кричит он. — С тобой было чертовски весело! Мне кажется, мы с тобой на одной волне.       — Что бы мы устроили, если бы стали друзьями, пока были живы! — всё смеётся Чимин. — Тебе бы пришлось по вкусу стать айдолом?       — Я, скорее, стал бы твоим адвокатом, чтобы надрать жопы менеджерам!       — Не страшно. Я сам это сделаю. Они и правда подружились. Намджун даже пару раз вспоминал слова Тэхёна. «Мне жаль, что у тебя не было надёжного друга». Ведь по итогу он его нашёл. Всё нашёл, хоть и после смерти. Однако от ответа Чимина он неожиданно хмурится.       — О чём ты? Это привлекает внимание у всех. Чимин по очереди смотрит на них и по итогу глубоко вздыхает. Ему хочется быть максимально искренним.       — Я собираюсь в мир живых. Хочу увидеть своих поклонников и посмотреть в глаза мразям, которые виновны в моей смерти. Все понимают, что ждёт Чимина в итоге, но отговаривают не смеют. Понимают, что в этом смысла нет никакого. Разговор с Хароном произошёл, а значит, Пак Чимину тропа уже уготована. Она отныне неизменна, и он всем своим видом даёт понять, что пройдёт его без толики сомнений. Намджун вдруг прижимает его к себе, крепко обнимая. И осторожно шепчет:       — Дерзай, Живоглотик. Покажи им, с кем они связались, — Чимин на него смотрит и чувствует тепло. И ведь действительно, что могло бы произойти, если бы они с Намджуном встретились при жизни. Они явно нашли общий язык сразу. Как будто знали друг друга всю жизнь. — А ты, Юнги… — глаза, в которых уже привычно мерцают блики, останавливаются на нём. — Как я и говорил тебе при первой встрече. Передай Богу, что мы объявили ему войну.       — Обязательно. Отпускают первого в добрый путь. Уходит Ким Намджун, не роняя улыбку с лица. Жизнь его проносится перед глазами, словно желая запутать его и столкнуть с нужной тропы, но он не из робкого десятка. Смеётся в лицо преграде, да выходит победителем. Следом приближается к Переходу Юнги.       — Несмотря на тяжёлые моменты, это путешествие и правда было весёлым, — говорит он. — Вы прекрасные люди. Я искренне верю, что вы исполните свою последнюю волю и обретёте покой. Вы сильные. И я исполню свою последнюю волю. Она страшна и тоже тяжела, но я обещаю, что справлюсь и приму последствия, — Юнги подходит ближе к Хосоку. Осторожно тянет руку, кладёт её на обезображенную ожогами щеку и улыбается. — Спасибо, что провёл меня. Что защищал и был рядом…       — Это ты меня провёл, — отвечает мягко Хосок, да ерошит белые волосы. — Сначала я был зол, что на меня повесили тебя. Однако со временем понял, что не выбрался бы без твоей помощи. Не только из того проклятого озера, но и из своей бесконечной ярости. Ты был прав, она ослепляла меня. И именно ты открыл мне глаза.       — Удачи тебе, — Юнги вдруг обнимает его крепко-крепко и чувствует умиротворение, когда тёплые руки прижимают его в ответ. Раньше это был обжигающий жар. Теперь лишь дающий действительно приятный комфорт. Юнги выглядывает из-за плеча Хосока и смотрит на остальных. — И вам удачи.       — Юнги… — врывается в его ухо шёпот Хосока, и от этого проходятся по спине мурашки. — Знаю, что контракт завершён, но я хочу помочь тебе в последний раз. По своей воле, — Юнги лишь кивает головой и прячет взгляд в чужом плече. — Когда я закончу, моё пламя придёт к тебе и будет защищать. Его тропа покрывает зелёные просторы багровыми тонами, и от этого не мерзко. Мин Юнги больше не будет убегать. В конце концов он обещал своим родителям идти дальше, не сдаваться и не отступать. Он понесёт свой крест до конца и не разочаруется, если он будет ужасным. Юнги примет то, что ему уготовано, с распростёртыми объятиями.       — Наверное, пойду следующим, — говорит Хосок. — Для меня было честью с вами познакомиться. Вы тоже внесли свою долю, чтобы дать мне вынырнуть из гнева. Вы дали мне вспомнить, что капитан должен защищать тех, кому нужна помощь.       — Хорошей дороги, капитан, — провожают Чон Хосока с улыбкой и верой, да берегут тепло, что он им дал. Чимин ступает вперёд и одаривает добрым взглядом Сокджина, Тэхёна и Чонгука. Делает особый акцент на последних двух. — Сокджин, пойдёшь после меня? Мне кажется, будет правильно нашей сладкой парочке остаться наедине! — от налившихся румянцем лиц взрослые хихикают между собой. — Я присоединился к вам последним и не на такое долгое время, но надеюсь, что вам понравилась моя компания. Мне было очень приятно вас встретить. Из нас вышла отличная команда! Желаю вам удачи. Мы прошли достойный путь. Тропа обрастает камнями, и Пак Чимин, пройдя довольно большое расстояние, достаёт из кармана штанов такой же каменный пузырёк. Вертит в руке и с предвкушением улыбается. Хранил этот сосуд долгое время для самого подходящего момента, который, наконец, настал. Он вытаскивает сделанную из камня крышечку, запрокидывает голову и выпивает содержимое, довольно вытирая рукавом кровь с губ. Он не соврал, но и не сказал всю правду. Помимо встречи с поклонниками и компанией, он хочет сделать ещё кое-что…       — Да, Чимин предложил правильное решение, — усмехается Сокджин, да снова заливается смехом, когда мальчишки возмущаются. — Уверен, наша встреча была самой необычной и забавной. Всё-таки вы не каждый день встречаете оторванную живую голову. Простите уж и поймите, что я не мог вас всецело оберегать по сравнению с другими.       — Неправда! — Чонгук подходит к нему ближе. — Ваши идеи спасали нас, всех нас.       — Благодаря вам я оклемался от раны, учитель Ким, — кивает вслед Тэхён.       — О-ой, приятно слышать! — Сокджин щурится от счастья и напоследок даёт им несильные щелбаны. — Моё первое впечатление о вас оказалось ложным. Я был уверен, что вы будете трястись от страха, но нет. Вы очень смелые. Держались вместе и прикрывали друг друга. Вы молодцы.       — И вы молодец… Хоть их и настигло смущение, они всё-таки были благодарны, что их оставили последними. В глазах их чувствуется грусть. Они заключают друг друга в объятия, самые крепкие, тёплые и любимые. И, как, увы, может быть, в последние. Невыносимо больно от слов стража Харона, что их пути разойдутся. Однако оба понимают, что им нужно идти. Тэхён ухватывается за лицо Чонгука и упирает своим лбом в его. Не сдерживает слёзы и слышит тихий плач любимого. Они жмурятся до искр в глазах, не желая отпускать.       — Я спросил Харона, можем ли мы пойти в Лес вместе, — сказал Тэхён. — Он разрешил, но сказал, что мы всё равно пойдём по разными дорогам, — он шмыгает носом и всхлипывает. — Я люблю тебя, Чонгук-и… спасибо, что появился в моей жизни.       — И я люблю тебя, Тэхён-и, — горько отвечает Чонгук. — Спасибо, что пустил меня в свою жизнь…       — Нас ждёт новая. Прекрасная жизнь. Я знаю это. Мы сможем… я буду по тебе скучать…       — Я тоже буду скучать, — в прощальном поцелуе они чувствуют любовь, слёзы и печаль скорой разлуки. Затем всё смотрят друг на друга. Чонгук утирает слёзы Тэхёна и улыбается ему. Все эмоции отдаёт и принимает в ответ. Их история была замечательная. Никакой плохой конец её не испортит. Они ощутили счастье, а после смерти нашли покой. — Ты готов? Лес ветром зовёт их. Они хватаются за руки и глубоко вздыхают.       — Готов. Идут вместе. Будут идти, пока дорога их не разлучит. Что Чонгуку, что Тэхёну становится забавно от того, какие слова звучат в их мыслях. Символичные и правдивые. Кто знает, может, они бы сказали их вслух друг другу, если бы прожили дольше, да отправились в нужное место. В горе и в радости. В богатстве и в бедности. В болезни и в здравии. И даже смерть не разлучит нас. В последнем они убедились.