Sound and Fury

«Мы пересекли круг и добрались

До струй ручья, которые просторной, Изрытой ими, впадиной неслись.

Окраска их была багрово-чёрной; И мы, в соседстве этих мрачных вод,

Сошли по диким тропам с кручи горной»

© Данте Алигьери «Божественная комедия»

Ад, Песнь Седьмая

      — Зачем ты напугал других ребят? Протянутая рука, таблетки, стакан воды. Показать язык, вывернуть карманы, ответить, как самочувствие. Уйти и желательно не отвлечься. Такова была его рутина последние два года. Скучная, мерзкая и злящая до скрипа зубов. Ким Намджун сидел в кресле напротив психиатра, что не сводил с него глаз. Он видел прекрасно, как на на него смотрели. Анализируя и оценивая, словно выбирали себе питомца из приюта и искали любые изъяны, которые заставят отвернуться. Намджун привык к этому взгляду, в какой-то момент его это начало забавлять, потому что похожим образом наблюдал за людьми. Но ему не нужно было именно выбирать, лишь хотелось понять, почему те или иные люди работают таким образом.       — А чем я их напугал? — спросил Намджун. Своих родителей он тоже уже не видел два года. Те, разумеется, догадались, что именно их сын устроил стрельбу. Отец, будучи на смене, услышал по радио о вооружённом нападении. И лишь вечером, решив захватить из гаража некоторые инструменты, чтобы починить кран, увидел, как Намджун стоял около стены, где пустовали крючки для дробовика. И в голове отца всё стало вмиг чётким и ясным. Тогда пятнадцатилетний мальчик впервые в своей жизни просчитался и поплатился за это. Отказаться и сдать его в психиатрическую лечебницу было именно решением отца. Мама с этим спорить не смела. Причём осознание того, что от него открестились, пришло лишь спустя время. Почему-то первые полгода он верил, что они вернутся. Глупо, порицал Намджун себя из прошлого. Глупо, ведь и родители глупы. С каждым днём он убеждался, что все люди глупы, странны и даже мерзопакостны. Однако ни капли это не убавляло интерес познать их природу.       — Ты выстрелил из рогатки в птичье гнездо, в котором были птенцы. Откуда ты вообще её взял? — ответил психиатр. Это детское, но хитрое оружие лежало перед ними на столе. — А когда гнездо упало, ты схватил птенцов за горло и, задушив, поднёс к другим детям, хотя они просили тебя перестать.       — Они хотели посмотреть на них. Я им показал. В чём я не прав? — пожал плечами Намджун.       — Такие детские шалости для семнадцати лет неприемлемы! Да для любого возраста… Неужели ты не понимаешь? В сотый, если не в тысячный раз.       — Нет. Не понимаю, — почему-то полезла улыбка. Хотя ответ прост. Потому что они не понимали очевидных вещей. Всё равно спрашивали, хотя Намджун уже сказал ответ. — А ещё я не понимаю, почему вы игнорируете ответы, которые я уже озвучил. Задаёте вопросы, хотя я уже дал всё, чтобы они исчерпались. Вы глупый? И не соврал. Намджун никогда не врал — это был его принцип. Он всегда говорил, что думал, и ему было совершенно всё равно, что людям не всегда нравилась правда. Хотя за этим безразличием глубоко внутри скрывалось лишь негодование. До недавнего времени. Не выспавшийся врач неожиданно зевнул. Намджун же лишь усмехнулся. Этой особенности он не придавал значение до попадания сюда. Все удивлялись, как он умел это делать. Все люди, завидев зёв, тоже зевали, а он нет. Ему сказали, что это связанно с эмпатией, которой у Намджуна не было. Он не мог поставить себя на место другого человека. Так начал зарождаться интерес к реакциям людей. Непонимание перешло в жажду, и он не мог ей противиться. Никогда не отворачивался от своих ощущений и хоть каких-то внутренних процессов, ведь это единственное, что наполняло его душу, но в основном недостаточно. Душа его огромна и необъятна, от того и чувствовалась эта пустота особенно сильно. В остальное же время Намджуна настигала бесшумная скука. Однако порой ему казалось, что он слышал её внутри себя. Он считал, что у тишины тоже есть звук. Она звенела и гудела в ушах, и его это раздражало. Она сотрясала его тело и грызла черепную коробку. Бок о бок с неутолимым голодным любопытством. На его ответе нотации закончились, и его отправили в палату. Он лежал в самой дальней, одноместной, потому что за два года на него жаловалось столько соседей, что медперсонал устал переводить всех в другие палаты. Вот и решили не нагружать себя и отправили его подальше от всех. А Намджун от части был рад, потому что его раздражали плачи и бессмысленные разговоры. Его бесила слабость других пациентов, и он её пытался закупорить, задавить. Но вместо нахлынувшей силы получал лишь ещё более жалкие человеческие лица и недоумевал от такой тупости. И самое неприятное — никто ничего ему не объяснял. Почему люди так на него реагировали? Почему обижались, расстраивались и плакали? Почему не отвечали за свои слова, почему успокаивали друг друга и почему сожалели кому-то? Что это вообще за словно такое странное? Сожаление… Почему они все прекрасно понимали, как это работает, а он нет? И почему ото всех шло лишь удивление, злость и напуганные взгляд, когда он спрашивал об этом? Его трясло, ведь внутри этот вопрос отдавал трепещущим потоком, и никто не мог его утихомирить, даже сам Намджун. Это стало порождать гнев.       — Может, хоть вы мне скажете, почему я так себя веду? — спросил он медсестру, когда настала пора пить дневную дозу таблеток.       — Я не могу знать, как ты себя чувствуешь, — лишь ответила она. — Это известно только тебе. Прислушайся к своим внутренним ощущениям. Намджун же выпил таблетки и направился обратно в палату. А, как только зашёл и закрыл дверь, высунул их из-под языка и спрятал под подушкой, где уже лежала утренняя доза. От таблеток ему становилось плохо, разум затуманивался, а координация ухудшалась. Поэтому он сгребал их, чтобы потом перед сном смыть в унитаз. Как он мог прислушаться к тому, чего практически не было? Лишь голод и порыв утолить его. Что он такого делал? И почему на его вопросы никто не мог дать чёткого и ясного ответа?       — У тебя психопатия, Намджун. Это были единственные слова, которые слегка пролили свет на истину. И то это был ничтожный лучик, который тут же погас. Он не мог даже самостоятельно об этом прочитать, на книжный полках были лишь дурацкая фантастика и сказки. Это слово он видел лишь в одном месте — в своей карте пациента. От этого хотелось кричать. И Намджун кричал. Пинал тумбу и кровать, швырял бельё и личные вещи в стены, только вот не бился головой и не пускал в ход кулаки, потому что считал это глупостями. Из-за самого себя он страдать не желал. Но, увы, он не понимал, что всю жизнь как раз это и делал.

*** ⛧⛧⛧ ***

      — Все вы пропитаны гневом, — говорит Флегий, шлёпая веслом по топи. — Кто-то от скорби, кто-то от обиды. Твой же… — он указывает сморщенной костлявой рукой на Чон Хосока. — Твой гнев слеп. Как и ты. Намджун его не слушает, даже не смотрит. Наблюдает за глупыми грешниками, что вокруг избивают друг друга ногами, руками, кусаются и выдирают волосы. Что кричат подобно одичавшим животным и царапают свои обезображенные лица. Это зрелище привлекает его внимание больше.       — Раз в нас есть гнев, почему мы тогда не попали сюда? — низким тоном спрашивает Хосок.       — А вот это уже интересно! — коряво улыбается Намджун. — Как мне кажется, я больше подхожу либо сюда, либо под чревоугодие.       — Первым делом Бог карает за поступки.       — Вот как? — Хосок привстаёт на лодке, и Намджун на него оглядывается. Вспыхивает его маленький огонёк интереса. С самой встречи с каменным лицом Чон Хосока он хочет увидеть, каков тот при эмоциях. Это самое занятное в стойких людях. Каковы их истинные лица и зачем их скрывать? — Тогда уж скажите, что я такого натворил, что отправился в самый центр? Предал родину? Я защищал её! — старик на его слова молчит, даже не оборачивается. — Отвечай мне!       — Остынь, Горелый! — бросает брезгливо Намджун. — Про наше прошлое он нам не скажет, откуда ему знать? Если ты забыл, то мы сами скоро вспомним. Так что прижми задницу, если не хочешь, чтобы лодка перевернулась.       — А ты не лезь, дрянь! — Хосок его пронзает взглядом, а в ответ видит тёмные глаза без единого блика. Если и появилась искорка внутри Намджуна, то до глаз ей добраться не в силах. Он ухмыляется. Нашивка нынче очень вкусная. Намджун смотрит исподлобья и с кровожадной улыбкой довольным голосом спрашивает:       — А то что? Этого он и ждал. Чтобы пылающий Капитанишка разгорелся подобно своему обнажённому сердцу. Оно как раз правду и говорит, вернее, показывает. Бьётся часто в рёберных оковах и с каждым словом становится всё ярче.       — А ну успокойтесь оба! — вклинивается Сокджин. Юнги же за руку тянет Хосока, усаживая обратно. — Как дети малые…       — Гнев тем и смешон, что люди превращаются в капризных детей, — говорит Флегий. — Но взрослым, сильным телом они причиняют больше вреда и проблем.       — И что с ним делать? — вдруг подаёт голос Тэхён. — Как его вылить и обуздать?       — Оглянитесь, — гребец стучит веслом о лодку. — Эти грешные души только и делают, что утоляют его и пытаются обуздать. Как вам зрелище?       — Честно, они выглядят, как идиоты, — Намджун руками опирается о край плота и кладёт голову на тыльные стороны ладоней, сцепленные в замок. — Этим и забавляют.       — И пугают, — продолжает Юнги.       — Избавиться от злости можно, лишь отпустив её, — говорит страж. — Принять факт неизбежного и идти дальше с новыми чистыми эмоциями. Чонгук тем временем молчит. Его гнев самый очевидный, и понять это помог Юнги, сказав, кто именно убил его любимого. Лишь до одной правды он ещё не дотянулся. Почему свой гнев он направил не на того, кто этого заслуживает, а на самого себя? За ним у него прячется скорбь, а сверху лишь грусть и стыд. Он решился въехать в мусоровоз и, очевидно, погиб. Стыдит его то, что он не подумал о родителях. Как они сейчас там? Однозначно им очень плохо. Потерять единственного сына так рано…       — Чонгук? — слышит он голос Тэхёна сквозь свои мысли. — Всё хорошо? А то ты притих.       — Я думаю о маме и папе… — отвечает лишь и смотрит на болотистую гладь, где на небольшой глубине на него выглядывают гневные души. — Убил себя, потому что чувствовал, что не смогу без тебя. И совершенно не думал о том, что без меня не смогут они…       — Да уж, быть может, они сейчас… — тянет Намджун, но вдруг получает оплеуху от Сокджина и тихо смеётся. — Молчу-молчу! — Каким же скучными они ему кажутся. Намджун и правда затыкает рот, потому что научен. Если живые его ненавидели и боялись, то эти запросто могут просто вышвырнуть с лодки. Особенно Силач и Бледный, что уже дважды его откинул силой мысли. — Утонуть то не хочется, это была бы очень глупая… — Намджун вдруг хихикает от своих же слов. — Ах да… Я ведь уже умер.       — И как о таком можно забыть? — спрашивает его Хосок.       — Вот так, — только и бросают ему в ответ, как будто даже выплёвывают прямо в лицо ради забавы. — Хоть я и помню досконально момент смерти, почему-то не чувствую особой разницы.       — Потому что ты был мёртв ещё при жизни, — вдруг говорит Юнги. Наверное, он надеялся вызвать толику вины за все сказанные ранее слова. Или до конца приструнить, Намджун не знает наверняка, только и может, что на эти слова посмеяться. Колкие, как людям казалось, слова до его сердца не доставали никогда. И сейчас так же ударяются о крепкую преграду, природы которой не понимает её же владелец. Такой уж уродился. Или стал? Это Намджуну тоже неизвестно.

*** ⛧⛧⛧ ***

Мысли одержимых разгонялись в голове Юнги с огромной скоростью. Именно они каким-то образом были громче всех. Он сидел на диване и лишь изредка глядел на телевизор, ему он был неинтересен. Ни новости, ни телесериалы, ни кулинарные каналы. Зато хоть немного отвлечения от этих голосов. За окном стоял поздний вечер. Его чтение мыслей — очень странная для него вещь, которая как будто не имела пределов. Хотя один всё-таки был. Чем дальше люди, тем тише их мысли. Так он бы точно сошёл с ума. Он пытался это исправить, тренировался, учился отделять ненужные голоса, но пока что это ни к чему не приводило. Оставалось только просто отвлекаться от одних мыслей на другие, да продолжать попытки. Когда-нибудь он научится. Резко Юнги услышал мотор автомобиля, а затем два голоса. Знакомых, но тех, которых рядом быть не должно было. Он подскочил с дивана и выглянул в окно. Не верил своим глазам и мыслям. «И как же это сказать?.. Это разобьёт ему сердце» Он не стал дожидаться и сразу открыл входную дверь, выбежав на крыльцо. Перед ним тут же удивлённо замерли его дядя Мин Соджун и тётя Мин Юнджи из города Чонджу. Юнги смотрел на них по очереди и сам боялся пошевелиться. Это определённо плохой знак…       — Здравствуй, Юнги-я… — кое-как сказала тётя.       — Почему вы здесь? — тут же спросил Юнги. Их разумы не давали никакой точной информации, были полны мыслей лишь о нём. Отдавали они скорбью и ужасом. — Где мама и папа? Мин Юнджи не смогла сдержать слёзы и, подойдя ближе, трясущиеся руки положила ему на плечи. Мин Соджун тоже направился к ним.       — Юнги-я… — прохрипела женщина. — Мальчик мой. Санджи и Джунг Хва, они… Тётя не могла даже слова произнести, слёзы захлестнули её с головой. Поэтому вмешался дядя.       — В Чонджу произошёл теракт… — сказал он. — Санджи и Джунг Хва в этом время поехали за нами в торговый центр. Не говорите этого, прошу… Нет…       — Они проезжали мимо оккупированного собора, и их машину расстреляли… Юнги как будто окаменел. Рук рыдающей Мин Юнджи он уже не чувствовал, нервные окончания как будто собрались в единое целое прямо в груди. Не сводя глаз с дяди, Юнги повалился на крыльцо и замотал головой, зажмурившись.       — Нет… неправда… — то и дело говорил он. Юнджи опустилась к нему и обняла, но почувствовала сопротивление. Юнги неожиданно грубо оттолкнул её за плечи. — Уйдите. Жгучий сгусток внутри разрастался, сдавливая всё на своем пути. Перед глазами проносился каждый момент, проведённый с мамой и папой. Их первая встреча, первое касание. Радостные лица, выписка об усыновлении. Второй шанс после неудачного раза. Складывание небольшого количества вещей в новый чемодан. Радость при одном лишь виде, тепло чужих рук, что постепенно становились родными и самыми любимыми. Первый раз в парке аттракционов. Семейный поход в кино и сладкий попкорн. Уютный и вкусный ужин, не менее вкусный завтрак и тающий во рту чизкейк. Умиротворённая рыбалка с отцом, новые школьные принадлежности, на которые не скупились. Подаренные книги Стивена Кинга с уважением к его интересам. Обволакивающая и долгожданная родительская любовь и забота. И всё это в миг исчезло.       — Юнги-я… — Мин Юнджи осторожно вытянула руку к нему и погладила по голове. — Мы…       — Я сказал, уйдите! — что есть мочи, выкрикнул Юнги и поднял на тётю бешеные красные глаза, из которых мигом вытекли слёзы. Глазные яблоки устрашающе начали чернеть. Мин Юнджи ничего не успела понять, как неведомая сила отбросила её с крыльца. Она упала на спину прямо перед своим мужем, что от испуга даже не шелохнулся. Смотрел на племянника, что поднялся на ноги, схватившись за перила. Что дышал свирепо, вздымая грудь. Услышав стоны Юнджин, Соджун таки помог ей подняться и удивлённо спросил:       — Ты что делаешь, Юнги? Зачем ты её толкнул? Он, придерживая жену, сделал шаг вперёд, но Юнги лишь вытянул руки и выпученными глазами прожигал их до мурашек по всему телу. Обоих с криком вновь отбросило неимоверно сильной волной, и они ударились о собственную машину.       — Прочь отсюда! — вопль его был подобен отчаянному рёву. Дядя и тётя, позабывшие обо всём от дикого ужаса, поднялись и тут же забрались в машину в попытке спрятаться от неизвестной силы. Мин Соджун трясущимися руками завёл двигатель, и машина, подобная дрожащей твари, выехала на проезжую часть. Горе и гнев смешались друг с другом, начали застилать глаза. Юнги сжал кулаки, не обращая внимание на впившиеся до крови в ладони ногти, глотал горькие слёзы. Машину дяди и тёти словно что-то с ощутимым ударом толкнуло на встречную полосу и начало везти уже не собственной скоростью, а огромным потоком боли, что полностью вышел из-под контроля. Их доносящиеся крики Юнги не слышал, лишь резко взмахнул рукой в сторону, и автомобиль по его указке вмиг понёсся быстрее и столкнулся с другой, ехавшей навстречу машиной. Обе смялись до передних сидений с громогласным грохотом и скрежетом. Пара фонарных столбов, оборвав провода, рухнули сверху, искря и прогибаясь. И этого было недостаточно, дикий взгляд чёрных глаз с вопиюще яркими красными радужками впились мёртвой хваткой, перепрыгивая то на одну, то на другую разнесённую всмятку машину. И вдруг обе вспыхнули огнём, что, как живое голодное существо, обволокло их до последнего миллиметра. Крыльцо под ногами Юнги дало трещину. Он развернулся и зашёл в дом, хлопнув дверью. Лицо его искривилось от душераздирающей боли, ярости и скорби, и он вновь завыл, беспомощно упав на колени. Влетел головой в пол и схватился за грудную клетку, что словно адским пламенем раскалялась всё сильнее и сильнее. Такие же горькие и горячие слёзы постепенно окрашивались в чёрный, пачкая ламинат светлого оттенка. Воздуха становилось всё меньше, собственное дыхание его обжигало. Всё вокруг причиняло боль. Первым на пол, разбившись, упало семейное фото, радостные лица на которых теперь словно заливисто и со злорадством смеялись. Взмыли в воздух осколки, а также всевозможные предметы интерьера: другие фотографии, столовые приборы, книги и журналы. Все ящики до единого распахнулись, всё более тяжёлое лишь тряслось, как будто началось землетрясение. Вылетали сухие продукты, доски для резки, ножи и тарелки, разбиваясь вдребезги. Воцарился Хаос в родном доме. Его мама и папа не вернутся. Ничего уже не вернётся в прежнее русло. Юнги остался совершенно один. Он ещё не понимал, что натворил, ведь тягучая и бьющая по самому больному тьма поглотила его за считанные секунды.

*** ⛧⛧⛧ ***

Лишь сейчас он с новой волной стыда осознает всё, что случилось. Ад всё-таки творит неимоверные, но отнюдь не приятные чудеса. Какому греху посвящён тот или иной круг, то и возвращается из жизни. Трудно успокаивать себя мыслями о том, что это уже произошло. А будучи мёртвым, точно ничего не исправить. Он прекрасно знает, что ещё столкновение машин оказалось летальным как для его дяди с тётей, так и встречных пассажиров. Он осознает, что убил их самолично, поддавшись гневу. После смерти мамы и папы всё пошло по наклонной, абсолютно всё. Но в его мыслях возникла фигура. Женщина с чистыми намерениями, которую на тот момент он знал от силы неделю. Своими руками, мыслями и глазами смогла дотянуться. Он ей всё рассказал, а она не отвернулась. Наоборот прильнула ближе и спрятала за собой, укрывая от всего больного и страшного. Юнги чувствует, как его глаза слезятся, не сдерживаясь ничем. И он вдруг тихо говорит:       — Твои родители замечательные, Чонгук. Особенно мама, — тот на него поднимает застеленный грустью взгляд. — Когда я узнал, что мои родители погибли при теракте, я взбесился и сделал ужасное. Дядя и тётя приехали и рассказали мне об этом, а я убил их, столкнув машину с другой. Затем направился в свой дом. Чуть не разнёс и его, потому что был очень зол… и очень напуган, не мог принять тот факт, что мама с папой больше не вернутся. После этого пришла Чон Соён… Я чуть было не оттолкнул и её, но каким-то образом остановился. Не смог… она на тот момент стала единственной, кого я не боялся пустить к себе. Чон Хосок невольно оборачивается на Юнги. Услышанное отдаётся где-то в голове, постепенно переходя в сердце, что пускает несколько искр.       — А зачем она к тебе приходила? — спрашивает Чонгук.       — Я тогда начал копать под этих сраных сектантов, к которым на тот момент снова начала ходить твоя мама, Тэхён, — теперь на него уже смотрят две слегка испуганные пары глаз. — Чон Соён помогала мне, ходила в ту церковь и узнавала о их намерениях, так как я туда зайти не мог из-за своей сущности. Она также была со мной в момент моей смерти. Нас обоих поймали… Чонгук со слезящимися глазами поднимается на ноги и нависает сверху. Очевидно, впервые об этом слышит.       — Она тоже?..       — Нет. Она сбежала и жива, не переживай.       — Подожди, Юнги… — Тэхён немного проползает по поверхности лодки ближе к нему. — То столкновение на перекрёстке твоих рук дело? Юнги ему кивает, а в груди Тэхёна на смену горечи приходят нотки злости. Но что-то ещё спокойно шепчет, что уже поздно злиться. Обо всех вещах, что произошли при жизни, поздно даже думать. Они ничего не изменят.       — Во второй машине были Чон Давон и Пак Хёнджин, — дрожащим голосом молвит Тэхёни. — Люди из опеки, которые занялись мной и моей мамой.       — Что? — Юнги окидывает их встревоженным взглядом.       — Они везли с собой все документы, что были у них на руках, чтобы привезти в полицию… а из-за этой аварии… «Из-за тебя…» — проносится в голове. Вслух он этого не говорит, но Юнги прекрасно слышит его мысли. Чонгук всё стоит над Юнги, и глаза его наполняются яростью. Он тоже всё понял. Если бы не Юнги, Тэхён бы раньше выбрался из оков своей матери. Если бы не Юнги, они бы сейчас не находились здесь. Они бы не погибли. И возможно были бы счастливы. И эти мысли Юнги слышит. Но взгляд не опускает и не опустит. Это было бы ещё очередным мерзким поступком. Он лишь говорит с хрипом:       — Простите… я не знал… но, Тэхён, это не то… Тэхёну невмоготу ответить. Он просто закрывает глаза и отсаживается от него. А Чонгук, не двигаясь, низким тоном говорит:       — Принести возмездия, говоришь? После того, что сам сделал? На эти слова оборачиваются и вслушиваются в разговор уже все. Лишь Страж Флегий остаётся неподвижным, гребя веслом.       — Я не собираюсь убивать всех подряд, если ты об этом, — отвечает Юнги уже более спокойным тоном. — Моя задача — сравнять церковь с землёй и вместе с ней всех, кто причастен. Только это. Чтобы больше никто от их рук не пострадал.       — Я пойду с тобой, — Чонгуку Юнги на миг показался загнанным напуганным зверьком. Однако его тон и манера говора твердит сама за себя, его это уже не волнует. Чонгука это гневает. — Но не для того, чтобы помогать. Наоборот, это ты мне поможешь, и не смей отказываться!       — Я и не отказываюсь. Чего ты хочешь?       — Чонгук, — хватает его за руку Тэхён. — Что ты такое говоришь? Хорошая мысль пришла в голову Чонгука. Так ему, по крайне мере, кажется.       — Раз умеешь управлять эмоциями, пойдёшь со мной к моим родителям и полностью избавишь их от скорби по мне, — твёрдо говорит он. Юнги округляет глаза в лёгком ужасе. Однако тут же смелеет и отвечает:       — Хорошо. Но, Чон…       — Ты вообще понимаешь, чего просишь? — неожиданно подаёт голос Хосок.       — А вы не лезьте! Вас это не касается! — огрызается Чонгук.       — Не касается? — вскидывает брови капитан. — А тебя касается моя дружба с Доджином? Ты спокойно жил и без этого знания, однако всё равно полез с вопросами, хотя даже не знаешь меня! Не понимаешь, что хочешь с ним сделать, так молчи!       — Чонгук, ты правда просишь не о том, — добавляет Сокджин. — По крайне мере, не то, чего хочешь. Послушай нас, мы здесь дольше.       — Раз такие умные, то будьте добры, посвятите и меня! — Чонгук не выдерживает и бьёт ногой по лодке от злости. Совершенно забыв о том, что умеет. Своим ударом он пробивает дно и проваливается по самое колено, пуская мощную волну и встряхивая болотную трясину. Вода прорывается сквозь пробоину, реагируют все быстро. Юнги и Тэхён встают на ноги и хватают застрявшего Чонгука с обеих сторон. Тянут вверх, но замирают от его сдавленного крика.       — Не тяните, глупые! Вы так ногу ему подвернёте! — Сокджин осторожно подползает и хватается за конечность. — Чонгук, расслабь её! Тот, ухватившись за плечи держащих его друзей, слушает и зажмуривает глаза от тупой боли. Сокджин тащит более осторожно и высвобождает его из дыры, которую тут же чёрной кровью закрывает Намджун. Хосок же пускает лёгкий поток огня, постепенно испаряя затёкшую в лодку воду. Быстро и даже оперативно справились с пробоиной.       — Ну даёшь, Силач! — Намджун даёт Чонгуку легкий подзатыльник. — Чуть не потонули из-за тебя! Чонгук лишь молчит. Понимает, что сглупил. Поддался гневу. Тэхён же взволновано смотрит на Юнги. Здесь что-то не так определённо. До прихода сюда они себя… контролировали. Он оборачивается испуганно на гребца Флегия и спрашивает:       — Что с нами творится?       — Вы полны гнева, и вас тянет в его лапы, — Флегий, наконец, отвлекается от болотистой глади и недовольным взором оглядывает всех, лишь на Сокджине его взгляд задерживается дольше. — Кроме тебя…       — Ну, что сказать, я ни на кого не гневался при жизни, — говорит ему Сокджин, затем начинает осматривать мокрую и испачканную болотом ногу Чонгука. — Болит?       — Слегка ноет…       — Ран нет, уже хорошо, — учитель несколько раз поворачивает ногу Чонгука и облегчённо вздыхает. — И целая.       — А я уж понадеялся, что без происшествий проплывём, — следом вздыхает Намджун. — И правда, этот круг хорош в своём предназначении.       — Это странно. Флегий сказал, что и в тебе есть гнев, — говорит ему Чон Хосок, да с подозрением проходится взглядом. — А ты тут самый спокойный. Намджун лишь пожимает плечами. Как всегда.       — Я думал, что ты от балды сказал. Но нет, — говорит Юнги, слегка хмурясь. — Гнев в тебе есть, но лезет он из чревоугодия.       — Значит, меня жахнет где-то там? — спрашивает Намджун, поднимая голову вверх и показывая пальцем в багровое небо. Да вдруг смеётся. — Буду иметь в виду. Тэхён осторожно пододвигается к Чонгуку, который вновь притих. Лишь смотрит на него и обнимает, а затем укладывает головой на свои колени и зарывается руками в его волосы, нежно поглаживая. Чонгук выглядит расстроенным. Не мудрено. И правда чуть не потопил их всех.       — Я и правда вспылил… Извините, — только и говорит.       — Да мы почти все отличились… — в голосе Чон Хосока звучит разочарование. Он смотрит вдаль и замечает, как всё ближе из топи выглядывает густая грязь и вырастает странного красного оттенка камыш. От увиденного он слегка расслабляется. — Хоть проплыли. Как дойдём до более плотной почвы, сделаем привал. Нам всем нужно остыть. Никто не спорит. Им действительно нужно передохнуть. Все, в чьём сердце при жизни зародился гнев, сполна ощутили его на этом проклятом болоте. Самые потаённые уголки прошлого оголились и практически погрязли в трясине. Предстали друг перед другом с оскалом и каким-то чудом остались на плаву. Чонгук, слегка прикрывая глаза, спрашивает:       — Что вы имели в виду насчёт моих слов?       — Эмоции о человеке сохраняются из-за воспоминаний. Особенно горечь утраты, — Чон Хосок на него оборачивается, брови его нахмурены. Однако впервые его лицо отдаёт грустью.       — А чтобы избавиться от неё, нужно избавиться от воспоминаний, — продолжает Юнги.       — О чём вы? Последним говорит Сокджин:       — Если ты хочешь, чтобы твои родители освободились от скорби, нужно, чтобы воспоминания о тебе полностью исчезли. Ты этого точно хочешь? Это буквально половина жизни… — он поворачивает голову на Юнги с беспокойным выражениям лица. — Раз ты согласился на его просьбу, значит, и лишать воспоминаний умеешь… Юнги на эти слова безмолвно кивает.

*** ⛧⛧⛧ ***

      — Что значит, вы не будете регистрировать заявление?! Чон Соён была в ярости. Она сделала всё так, как ей сказала Чон Давон. Для начала обработала раны Тэхёна, пока Доджин с Чонгуком готовили машину к выезду. Накормила его, приготовив наспех парочку сэндвичей, и привела в чувства. Обнимая его и Чонгука на заднем сидении, привезла в департамент полиции. Сын таки урвался с ними. Да и, смотря, как они друг к другу головушки положили, она поняла, что у неё не получилось бы его отговорить. Удивило её другое. Тэхён до последнего отказывался от того, чтобы они обратились в полицию, по крайней мере в этом районе. А сейчас, пока он с Чонгуком сидел в коридоре после небольших вопросов, Соён стояла перед столом полицейского и не смогла обуздать гнев.       — Госпожа Чон, успокойтесь, — коротко ответил полицейский.       — Вы что, не видите его состояние? — Соён рукой указывает на дверь кабинета, не отрывая взгляд от человека. — Как я могу успокоиться, когда друг моего сына получает такие побои от родной матери? Мне к вам приходить, когда она его убьёт?!       — Разумеется, видим, госпожа Чон, — сотрудник полиции по имени Хве Чансу, если верить бейджу, облокотился на стол и поднял на неё взгляд. — Побои мы сняли, мальчика допросили. Но органы опеки прибудут только завтра, там и зарегистрируем заявление. Без них я ничего не могу сделать.       — Они сами мне сказали, что уже едут! Регистрируйте чёртово заявление!       — Видимо, они ещё не сообщили вам. Нам поступил звонок о том, что они приедут завтра, госпожа Чон. На этом её вежливо попросили покинуть кабинет. Соён, наполнившись злостью и обидой, обречённо выдохнула, от чего Чонгук и Тэхён подняли свои головы на неё.       — Что такое, мам? — спросил Чонгук. Та лишь медленно помотала головой.       — Сказали ждать до завтра… — только и ответила. И вдруг потянулась за телефоном. — Что с ними не так? Можно вполне сделать регистрацию до приезда опеки! Самые правильные что ли?       — Они ничего не будут делать… — только и вымолвил Тэхён, опустив голову. Если он в этом был уверен, то Чонгук с мамой удивлённо к нему приблизились. Чонгук слегка поправил чужие волосы, убирая от свежей повязки, а Соён с жалостью заглянула ему в глаза, осторожно взяв его личико в свои руки.       — Что ты такое говоришь, Тэхён-и? — спросила она. На сердце Тэхёна всё тяжелела безысходность. Так было уже несколько раз до этого.       — Это в опеку я обратился впервые, и они хоть что-то сделали. Потому что они из другого района, — продолжил они. — В полицию я приходил уже несколько раз, но, когда они видели меня или слышали моё имя, они… резко начинали давать заднюю.       — Как так? — напрягся Чонгук. — Почему это? Тэхён оглядел коридор участка. То и дело проходили люди в униформе, а также другие жители района, которым была необходима помощь. И всем здесь её оказывали, но не ему…       — Их главный однажды со мной разговаривал, — Тэхён щурил глаза от очередных слёзок слабости, но тут же стёр их. — Сказал, что он друг моей мамы, и что она желает мне только добра. И что все эти ситуации — просто случайность, ведь я то не так упаду, то оступлюсь на лестнице, — в их словах была доля правды. Он получал более сильные удары, потому что от пощёчин или толчков спотыкался о ступеньки или ударялся о тумбу или диван. Однако факт оставался фактом: он ушибался именно из-за того, что сначала прилетало от матери. У Соён по спине прошлись мурашки. — Они наверняка уже позвонили моей маме. И либо они меня отвезут к ней, либо она за мной придёт. От каждых слов казалось всё больше, что не было совершенно никакой надежды. Чонгук, не удержавшись, приобнял Тэхёна за плечи и с мольбой глянул на Соён.       — Мы тебя не отдадим! Да ведь, мама? — женщина была готова от стыда провалиться под землю, ведь она не могла ответить уверенно сыну. — Должен же быть какой-то выход, мам… Чон Соён словно оттаяла, схватила мальчиков за руки и потащила за собой. Лишь сейчас поняла, что некоторых полицейских и других людей где-то видела. Не где-то, а церкви.       — Уходим отсюда. Срочно! — сказала она.