Sound and Fury

«Пора идти, дорога не мала».

Так он сошёл, и я за ним спустился, Вниз, в первый круг, идущий вкруг жерла.

Сквозь тьму не плач до слуха доносился, А только вздох взлетал со всех сторон И в вековечном воздухе струился.

Он был безбольной скорбью порождён, Которою казалися объяты

Толпы младенцев, и мужей, и жён»

© Данте Алигьери «Божественная комедия»

Ад, Песнь Червёртая

Среди тишины позднего вечера хлопнула входная дверь и заперлась на замок. Скрипнула наспех отремонтированная лестница крыльца. Мин Юнги вернулся из университета пару часов назад и время это потратил не на отдых или домашнее задание, а на то, чтобы подготовиться к особенной встрече. Если не с самим Господом, то с его приспешниками. Шаги его были уверенными, несмотря на дрожь по всему телу. Он мог бы предупредить хотя бы Чон Соён о своём уходе, но решил, что сделает всё сам. И так впутал её в это безобразие. Он слегка ускорился, оглядывая дома. Надеялся, что сегодня сможет всё прояснить, может даже ему удастся вернуть покой. Пропажи прекратятся, и дальний район Мунгёна будет спать спокойно. С сокращающимся расстоянием от церкви всё громче голоса. Юнги слушал ту же самую молитву, те же голоса, и лишь один оказался особенно знакомым. Под покровом завываний был и отец, что зачал его. И стало до конца очевидно, что Юнги не только ждали, но и знали, как он выглядит. От этого понимания стало более нервно. Однако он не отступит. Придёт в покои Божьи, да встретится с ними. Ему надоело бежать от себя и своей сущности. Пора встретиться с ней лицом к лицу.

*** *** ***

Чонгук и Тэхён вышли из туалета растрёпанными, вспотевшими, но блаженно счастливыми. Держась за руки, они отошли к столу с закусками и напитками, чтобы промочить горло какой-нибудь газировкой. Налили в одноразовые стаканчики и дружно отпили, но затем поморщились и сорвались на смех.       — Кто и каким образом вообще протащил алкоголь через полицейских? — удивился Чонгук, откашливаясь. Приходилось им говорить громко из-за музыки.       — Учитывая то, что при входе никого не осматривали, это не составило труда! — улыбнулся Тэхён и глубоко вздохнул. — Не хочешь выйти? Я бы подышал свежим воздухом. Чонгук ему кивнул, но вдруг обернулся от касания на плече. Перед ним была знакомая девушка, которая была их одноклассницей. Также она являлась одним из членов школьного совета. Подойдя поближе, она прикрикнула:       — Вот ты где! Чонгук-щи, тебя просил позвать учитель Чан! Он ждёт в мужской раздевалке.       — Зачем это? — спросил Чонгук, на что одноклассница пожала плечами.       — Не знаю, может, хочет дать какую-нибудь консультацию перед поступлением? Это звучало логично, потому что учитель Чан преподавал у них информатику. Чонгук посмотрел снова на Тэхёна и сказал:       — Мне нужно отлучиться на пару минут!       — Я подожду тебя снаружи! Так они и разминулись. Открыв двери спортзала, Тэхён глубоко вздохнул. Поправил рукава клетчатой рубашки, что отдал ему Чонгук, чтобы не замёрзнуть, и сделал пару шагов, кивнув сотрудникам полиции. Ночь была красивой, немного проглядывались звёзды, да светила полная луна. Ему было очень хорошо сегодня. Определённо самый крутой день. Тэхён этой мысли усмехнулся, ведь именно так назывался один из его любимых фильмов. Он уже хотел немного пройтись вдоль здания, как его окликнул довольно знакомый голос:       — Ким Тэхён? — Тэхён обернулся и среди трёх полицейских заприметил, что один из них был одет не по форме. Его подозвали поближе. — Помнишь меня? Я друг твоей мамы, — а от этих слов захотелось попятиться назад и вернуться обратно. — Как ты? Давно тебя не видел.       — Всё хорошо… — настороженно ответил Тэхён и невзначай задумался. — А… как дела у мамы? Довольно занятно, но немудрено, что это действительно его интересовало. В конце концов он с ней даже не попрощался. Просто убежал, выбравшись через окно, и покинул навсегда. Вопросы о том, как она отреагировала, как живёт сейчас, все два года мелькали на периферии. Только вот не было возможности получить ответы, да и не особо хотелось. А тут она появилась и разожгла огонёк любопытства.       — В целом… бывало и лучше, — опустил голову полицейский. — У неё ухудшилось здоровье. Если раньше она могла нормально ходить, то последние пару недель практически не встаёт с кровати, — Тэхён неожиданно свёл брови от толики беспокойства. — А ещё… она постоянно твердит, как ей стыдно и горестно. Сказала, что знает, куда ты делся, и хочет встретиться, даже просто взглянуть на тебя. Поклялась не забирать обратно к себе, а просто увидеться.       — Зачем? — взгляд Тэхёна уже подозрительно нахмурился.       — Она хочет поговорить с тобой, — ответили ему. — Спросить, как у тебя дела. И, уверяю, извиниться.       — Почему вы мне это говорите? — раньше такие слова бы прошлись трепетом по телу, а ноги сорвались на бег. Однако сейчас… — Вы думаете, я к ней приду после всего, что она со мной делала? Она превратила мою жизнь в кошмар! Сейчас это пустой звук. Этот полицейский — её друг, так что вполне мог оказать ей помощь. Мол, раз уж другой человек тебе говорит, то это правда. Тэхёну стало смешно. Это не правда, а давление на жалость. Сейчас его просили прийти к маме, чтобы ей стало легче. А почему они не пришли к Тэхёну, который два года назад чувствовал себя так же? Почему ему помогли другие люди, а не так называемые стражи порядка?       — Тэхён…       — Нет. На этом всё, я хочу прогуляться. Не волнуйтесь, я не буду отходить от здания. Он поставил точку. Дал свой последний ответ и, развернувшись, таки направился вдоль спортивного зала. Он на это не купится. Слова о сожалении, мольбы прийти, простить… всё это ложь, причём наглая и грязная. Маме ничего не помешает нарушить свои обещания. Ей не впервой. Тэхён прошёл всего несколько метров, упёрся спиной в стену и сполз на асфальт. Поджал колени и оскалился. Он злился неимоверно. Каждый раз его мама умудрялась снова и снова просачиваться в его счастливую жизнь, хотя ей там нет никакого места. Когда же она от него отстанет? Когда исчезнет? Никогда. Это Тэхён должен исчезнуть. Он обязательно поступит в университет в Дэгу и уедет прочь из Мунгёна. Не от настоящих родителей, а именно от неё. Она не суётся в другие районы, поэтому в другой город даже не попытается. Да и она не узнает, что её грешное дитя скоро отправится туда. От приближающихся шагов он вскинул голову и со злым выражением лица крикнул:       — Да не пойду я к этой твари! Ложь. Все слова полицейского были ложью. Всё это — огромная ложь, что снова дотянулась до сердца и сжала со всей силы. Тэхён не понимал, что такого сделал, чтобы заслужить её. Неужели это наказание за счастье? Это несправедливо… Все они несправедливы, а значит, и Бог тоже.

*** ⛧⛧⛧ ***

      — Лишь проклятые грехом заслуживают кары… Окутанный змеями, остроухий старик расслабленно сидит на земле среди тьмы подобно мудрому монаху. Глаза его закрыты, а руки упокоены на коленях. К нему они подходят ближе после тяжёлой тропы.       — Проклинают они себя сами, а не мы, — продолжает страж Похоти Минос. — И сами вольны избавиться от проклятья, да думают, что недостойны. Змеи тихо сопят, общей кучек разрастаясь от макушки до пят и даже до самой земли. Окружённый искусителями, старик не двигается и не смотрит на них. Словно и не дышит. Хосок и Юнги подбираются первыми. Отсутствие копошения длинных извилистых тел успокаивает, однако при этом всё-таки настораживает, потому что покрытые чешуёй хищники вполне могут укусить. Юнги слегка хмурится и спрашивает:       — То есть… мы можем пройти? Просто так?       — Искусители уже растерзали бы вас, если б вы заслужили. Да и не здесь остались ваши терзания, — Минос таки одаривает их взглядом, поднимая голову. Его серые глаза проходятся по каждому и снова смыкаются. — Последнее принятие вам уготовано выше. В объятьях Харона они, ждут вас и жаждут встречи. Хосок осторожно касается плеча Юнги и проходит мимо, чтобы проверить. Останавливается рядом со стражем, оглядывая спящих змей, да делает ещё один шаг. Никакая неведомая сила его не отталкивает, не поднимается пение искусителей, да и воздух словно становится теплее. Вот так просто? Они действительно заслужили? Капитан оборачивается и лишь взглядом даёт понять, что дорога безопасна. Мороз отступает, стоит оставить Миноса позади, утихают крики агонии, и слегка освещается тьма. Намджун напоследок рассматривает стража и тихо говорит:       — Вот это да… неужели всё? — глазами он находит Тэхёна. — Малой, ты уверен, что в Лимбе нас никто не тронет? После всего пройденного слабо верится всё-таки.       — Уверен, — кивает Тэхён. — Однако, как нам сказали, терзание ждёт. Кажется, не физическое.       — Последнее принятие, — повторяет слова Миноса Сокджин. — Может, это будет связано со скорбью? Оно ведь является наказанием.       — Вполне может быть, — говорит Юнги. — Есть только один способ узнать. Пойти дальше. Конечная цель постепенно выстраивается в голове каждого. Вместе с приходящими воспоминаниями, пережитыми эмоциями, признаниями и изменениями складывается во всё более чёткую картину. Прошедшие практически все круги Ада путники ступают дальше вслед тёплому воздуху. Возвращаются уже более приятные багровые тона, скалы и пропасти. Мрак окончен, тёмное время суток ушло из зенита. Время начаться рассвету. И крики, и вопли покидают их, оставляя лишь вздохи, тихий плач, да приглушённые шарканья ног по земле. Виднеются владельцы в нескольких метрах. И взрослые, и подростки, и дети бродят, склонив голову в безмолвной скорби, да где-то слышны одинокие завывания младенцев. Несмотря на цветовую гамму, что присуща Адским покоям, здесь намного светлее. Далеко-далеко расползается очередная тьма, но лишь из-за того, что из неё вырастают хвойные деревья, чьи кроны тенью падают на землю. Первым, повернув голову в сторону, останавливается Намджун. На лице его удивление, однако сведённые брови придают ему черты досады. Он медленным шагом ступает туда, выбиваясь из компании, и следует за кем-то. Никак не обращает внимание на вопросы остальных. Перед ним знакомое лицо, из самого прошлого. Из жизни. Что тогда, что сейчас то же самое заплаканное лицо, опущенная голова и понурый загнанный взгляд. Только реакция Намджуна отличается. Если при жизни он наблюдал за ним, как за животным в зоопарке, то теперь ему больно. Как будто специально окружают его и другие, то и дело кажется, что сейчас схватятся за руки и начнут водить хоровод. Те, кого он лишил жизни. Не смотрят на него, ведь им не велено. Намджун оборачивается на каждого, а перед глазами не эти чистые дети, а испачканные кровью, с дырявыми от пуль головами и телами, взгляды их застыли в страхе и ужасе. И Намджун застывает вместе с ними. Когда мальчик, за которым и погнался, развернулся, он тихо выдыхает:       — Чхве… — он, точно он. Это лицо не забыть. Намджун срывается на бег, когда названный снова идёт в противоположную сторону. — Подожди! Чхве, подожди! — во второй раз глаза его начинают слезиться. Больно и горестно на душе. Хоть и идёт Чхве Ён медленно, догнать его не выходит никак. Однако решает он обернуться, да застыть. Намджун, завидев это, запинается и валится на землю. Упирается в неё руками, вскидывает голову, а голос его надрывается криком. — Прости! Прости меня, Чхве! Я хотел помочь! Я не знал, что нужно было по-другому это сделать! Хотел помочь и этой помощью всё разрушил. Всё испортил, сделал всё только хуже. Как всегда, проносится в его голове. Ты всегда делал людям только хуже, Намджун. Именно поэтому ты здесь. Вот оно, последнее терзание. Ким Сокджин это понимает всецело, когда подходит ближе. Следит, как после слов Намджуна мальчик Чхве Ён уходит дальше скорбеть, и не пытается ускориться. Не просить прощения они должны, а принять, что поступили тем или иным образом. Это он и говорит Намджуну, когда опускается на корточки перед ним и гладит рукой по плечу. А тот смотрит на него глазами, что полны слёз, рвано дышит, ибо лёгкие его обжигает вмиг начавшаяся буря. От этого вида у Сокджина разрывается сердце, ведь Намджун сам сейчас похож на загнанного мальчишку. Не знает, куда себя деть, поэтому закрывает лицо дрожащими руками и впивается ногтями в кожу. И вдруг начинает рыдать, когда чувствует объятия. Не понимает, почему его учитель обнимает именно его. Почему он не погнался за Чхве Ёном, ведь именно его сейчас нужно утешить. Он этого заслуживает, а Намджун — ни коим разом. Он заслуживает одиноко рыдать и задыхаться в своих же грехах.       — Застывшего в скорби не утешить… — печальным тоном говорит Юнги, который тоже тихо подошёл к ним. Да и все ещё после Сокджина направились следом. — А себя и свои ошибки принять можно. Принять и отпустить.       — Он прав, Намджун, — шепчет Сокджин. — Только это нам и остаётся сделать. Ему и Намджуну. Они оба совершили непоправимые ошибки, которые унесли напрасно чужие жизни. Такова судьба заложников Флегетона, пояса, где обречены на искупление убийцы. Во благо, ради помощи или защиты, убийство есть убийство, и считается оно самым страшным грехом. Намджун громко всхлипывает, руками цепляется за одежду Сокджина, выглядывает из-за плеча и, смотря на Юнги, хрипит:       — Я не смогу…       — Сможешь, — третьим обходит их и, присев, начинает осторожно ерошить светлые волосы Чимин. — Тебе по силам это сделать. Мы верим в это. В тебя верим!       — Почему вы в меня верите? — Намджун глазами впивается во всех по очереди.       — Потому что мы видим, что ты раскаиваешься, — позади слышится голос Тэхёна. — Признание вины — это большой шаг к принятию, и ты его сделал.       — Твои слёзы искренние, — кивает Чонгук. Лишь Чон Хосок молчит, но из-за того, что сам увидел, к кому стремился. Стёртое из памяти лицо снова становится чётким. Красивое голубое платье, заплетённые тёплыми рукам косички, да новые белые туфельки. Сам бредёт, повторяя чужие муки. Тэхён с Чонгуком оборачиваются к нему и уже хотят направиться следом, но их останавливает Юнги и отрицательно мотает головой.       — Поддержка нужна Намджуну, — говорит он. — Хосок же должен сам всё сделать.       — Почему? — удивляется Тэхён, хмурясь.       — Потому что Намджун уже всё вспомнил, — Юнги смотрит тёплым взглядом на капитана, что идёт уверенно, без запинок и попыток остановиться. — Хосоку предстоит узнать последнее воспоминание.       — Кто эта девочка, Юнги? — спрашивает Чонгук. Шаги капитана всё тяжелее, сердце, учащая удары, обрастает ярко-рыжими артериями, пока рёбра громко хрустят, и он хмурится от боли в голове. В неё сильным потоком врываются воспоминания. Теперь Хосок понимает, почему Бог посчитал его предателем родины, но злости от этого становится только больше. Несправедливость и абсурд, добавить нечего. Он не выдерживает и поражённо падает на колени, а девочка замирает, вдруг оборачиваясь. На её глазках такие же жгучие слёзы, как и в тот день, то же самое лицо. Именно такой он её видел в последний раз. Она подходит ближе, и Хосока это удивляет. Почему тот мальчик не подошёл к Намджуну и Сокджину? Потому что они прямые виновники? Или, может, сам Люцифер дал ей эту возможность, раз пообещал встречу? Хосок не знает. Всё, что он может сделать, так это поднять голову голову от касания холодных ручек, рассмотреть личико и губами безмолвно проговорить:       — Тебе было не за что извиняться…