Вкус позвоночника

— Это какой-то бред!! — рявкнул Масамичи, неверя в услышанное от своего бывшего ученика. — В чем вообще был смысл писать подобное?! — И не говорите, — каким-то гибким, спокойным, но при этом напряженным кивком принял его слова Сатору, сидевший на стуле, пока директор нервно расхаживал взад вперед в своем кабинете. — Сам в шоке до сих пор, — почти порычал он, показав ряд зубов, только уже без улыбки, а в гримасе. Сморщенная натянутая маска, скрывавшая глаза, чуть покосилась в сторону темного деревянного стола, на котором лежала то самое злосчастное письмо. Такое же скомканное, исписанное и чуть не порватое. Искренне ваш… Гето Сугуру. От одной только фразы уже все внутренности местами меняются. Это ведь невозможно. Нереально. Не существенно. Сатору отрицал это всеми запасами японского языка так часто, что голова болела от мыслей, а шея от постоянных покачиваний. Это был язык клана Шибун. Он это знал и Гакуя без проблем данное подтвердил. Сугуру был рожден в этой эпохе, они с Сатору одногодки, а Шибун вымер больше тысячи лет назад. Так что изгнанный из их общества шаман никак не мог знать этого языка. Собственно, и написать это не мог. Гакуя же, в силу своего долгожительства знал этот язык очень хорошо. Он отчетливо, без запинки читал все, что там было написано. Да и его реакция, когда он увидел отправителя… Проклятью, впавшему в такую ярость и жажду крови от одного имени Гето Сугуру не было нужды о чем-то врать Годжо. А он в свою очередь не верил, что это было фальшивкой и ложью Гакуи. А самым ключевым фактором сего было то, что Сугуру мёртв. Вид его израненного, но крепкого тела, когда он из последних сил ковылял, уже теряя сознание на ходу, едкий крепкий запах той раны, где была оторвана рука, то, как он уже со смиренной улыбкой упал, полностью уничтоженный и переигранный. Сатору просто не мог сего забыть. После особой атаки Юты Оккоцу и Рики Оримото было невозможно спастись. Умри шаман, тогда все было бы проще для самого Годжо. Но Сугуру будто бы специально выжил и направился именно туда, где уже был маг. «Судьба издевается над вами, как только может», – горько высказалась Сёко с туманом в глазах, где застыли неозвученные эмоции о Гето. Это было в одной из новогодних попоек, сидя за столом с Сатору, когда он с пьяна этим поделился с той, кто у него остался. Имя Сугуру уже кто-то использовал для своих мерзких целей. Гакуя об этом говорил ему, тем самым оскверняя существеннее его лучшего друга. Этот дурак, не знавший покоя при жизни, теперь мучается и после смерти из-за какого-то эгоцентричного выродка! Складки на черной маске стали тяжелее, зубы заскрипели, а пальцы на руках, скрещённые в замок, сжались до хруста суставов. Белая кожа на крупных кистях еще более потеряла цвет, став блеклой, словно жемчуг. «Я его найду — обещал сам себе Сатору мстительным грудным рычанием. — Никто не имеет права так обращаться с именем Сугуру! Никто! А когда я его найду…». — Сатору, а где сейчас Гакуя? — его мысли, переходившие уже в тревожные тона, прервал более ровный голос Масамичи Яги. — Он был немножко… Буйным после всего этого, — когда он сказал «немножко», то едко усмехнулся, давая понять, что это была далеко не немножко. — Я кое-как успокоил его и отправил в комнату. Масамичи с пониманием опустил голову, снимая очки. Вид у него самого был высохший и озадаченный. Облокотившись на угол стола, он потер напряженную переносицу пальцами, сжав её при вздохе. — Выглядите очень уставшим, директор, — без издевки подметил Сатору, втянувшись на стуле. — У вас неслабые такие синяки под глазами. Да и плечи дрожат. Заработались? — Эххх, если бы только работа, — изнеможённо проговорил Масамичи без всякой утайки, вновь натягивая темные очки. — У меня в последнее время сон какой-то нехороший. Сниться всякая белиберда, ей Богу! — грозно процедил он, еще ругнувшись на беглом английском. — Часто во сне вас, молодых вижу. Сугуру, Сёко и ты. На утро, как не проснусь, почти ничего не помню, но голова словно после похмелья. Дернувшись всем телом, Сатору подскочил с места, выпрямившись с такой скоростью, что ножки стула издали неприятный срежет, отъезжая к стене. — Что такое? — обеспокоенно спросил директор, повернув голову в его сторону. Свет вокруг Годжо трепетал, почти не касаясь его. А вот бледность лица, приоткрытый рот и резвые движение в сторону Масамичи заставили последнего поволноваться. — Вам тоже? — только и выдавил из себя пораженный Сатору, до нечеловеческого страха, на красивом лице которого читалась паника и ужас. Масамичи выпустил из горла надрывный хрип, пока его ученик в упор взирался на него. Далеко никак обычно, а скорее с неким предупреждением для самого Яги и неким подтверждением для себя самого. Их разговор мог продолжиться, на что Сатору и рассчитывал, когда услышал из уст Масамичи про эти странный тревожные сны. Но тут за их спинами на столе резко и громко зазвонил телефон, которым директор пользовался исключительно по своему положению как управляющего колледжам. И долго думать не надо. Звонит кто-то из старейшин или из своры старых пердунов, с которыми хочешь не хочешь, а Масамичи приходилось иметь дело, как и положено начальству. Сатору уже инстинктивно знал, раз звонят маразматики, ничего хорошего не жди. Опять вбили себе в головы какие нибудь идеи. Или будут снова придираться к работе молодых магов, в коим числе был и Сатору. Ой, не дай Бог, они пожалуются на него именно сейчас. Ни то время и настроение, чтобы обычно терпеливый к их детским войнушкам Годжо промолчал, как обычно. Да уважение проявил. Завистливые, уже бесполезные для этого мира изношенные псы, считающие себя пупом мира шаманов, для Сатору просто сгусток порчи на его плечах. Масамичи под уже третий вызов дрожащего телефона сделала Годжо жест рукой, что бы тот помалкивай, а сам повернулся к столу своей громоздкой фигурой и поднял трубку. — Да, это Масамичи Яга, — с полным уважением и серьёзностью ответил он, пока Сатору со скукой зевая, стоял в его тени. — Да… Да, директора Гакуганджи. Да, я всё понял, – продолжал с чем-то соглашаться Яга. Сатору, заслышав имя облезлого хрыча, до этого покачиваясь, замер на носках туфлей. — Что?! — изумился Масамичи достаточно эмоционально. — Вот как. Тогда хорошо…. Через несколько дней, значит? —задумчиво уточнил он. — Хорошо, я объявлю об этом. Да. До свидания. Трубка рабочего телефона опустилась обратно, оповестив это слабым звоном. Когда Масамичи Яга стал в полуоборот, то сразу же первым делом обратился к стойкой фигуре Годжо. — Через несколько дней к нам приедут студенты из Киотской параллели, — важно пояснил он. Брови Сатору поднялись, до этого опущенные, придав ему расслабленный и привычный несерьезный вид. — Они должны были поехать на коллективную практику в Осаку, но там произошёл шторм, и теперь начальство решило перенаправить их к нам. — Х-е-е-е-е~, — игриво растянул мягкий возглас Сатору. Его мрачное настроение дало слабину от такой смены событий. Однако он и не думал расслабляться или спускать ситуацию с письмом и Гакуей на самотек. — Программа обмена прошла достаточно весело, да и ученики не плохо повеселились, — бойко подмечал Сатору, поднимая плечи. — Думаю, будет не плохо, если наши ребята вновь пообщаются с киотскими студентами. Соглашаясь с его выводами, Масамичи закивал головой. Несмотря на постоянную ругань и контроль, директор был с Годжо одного поля ягодой. Их мысли всегда шли в разрез с тем, как был устроен нынешний мир шаманов. Правда, Масамичи в меру своей должности не мог позволить себе такой наглости и дерзости, как это делал Годжо Сатору. — Тогда Сатору, — обратился к нему директор, скрустив руки на груди. — Обговори всё с Утахиме, когда она прибудет сюда с учениками из Киото. — Годжо тут же хохотнул и направился к двери, что бы выйти. Встречи с Утахиме всегда были чем-то забавным. — И когда она сюда приедет, будь так добр, не паясничай! — настиг его суровый наказ Масамичи. — Конечно-конечно! — восторженно помахал у выхода Сатору, в припрыжку напевая песенку. Он закрыл вежливо за собой дверь, когда рассерженный директор продолжал причитать о его непрофессионализме. В коридоре, как всегда, пустота и звенящая тишина. За окнами все тот же приятный свет. Облаков на небе почти уже не было, только растворяющееся остатки, похожие на морскую пену. Наблюдая за их неторопливостью и слушая редкое чириканье птиц за стеклом окон, Сатору по неволе подумал о том, что уж больно слишком все мирно и гладко в последнее время. Прямо как перед новой бурей. Не то чтобы он был скептиком, что верит во всякие знаки или предвещания, но даже Годжо был вынужден признать. Что-то не хорошее было в воздухе. Давление и горечь, как послевкусие во рту после работы дантиста. Он не хотел пока делиться этими ощущениями с кем-то из студентов или своих коллег, пока сам не будет уверен в том, что именно его так гложет во всей этой ситуации. А происходящие продолжает валиться на него снежным комом. И комом этот растет с небывало скоростью, уже придавливая. Да и Утахиме так ему и не позвонила, когда он её просил. Она вообще больше на звонки не отвечала, хотя начальство из Киото говорило ему, что она на месте, продолжает работать, как обычно. Неужто игнор вышел на новый уровень? Хотелось бы так думать, но так как Годжо хорошо знал Иори Утахиме и то, каким ответственным человеком она была, несмотря на неприязнь к его персоне, то уже шестым чувством ощущал, что что-то было не так. Гакуя тоже был напряжен от всего, потому Годжо решил пока не возвращаться в комнату, что бы его не трогать лишний раз. Тот разговор с Двуликим Сукуной о некой, существе Ханно-то-Батти, человек притворяющейся Сугуру. А теперь и это письмо от покойника с того света в придачу… — Серьезно! Мне что, по-вашему заняться больше нечем? — в слух пожаловался Сатору, раздраженно топнув, вновь исказил чистое лицо от ярости. В отвращении дернув голой и хмыкнув, маг, повесив голову, направился к выходу прямо по коридору, никого не слыша и не видя. Обычно пружинистая и едва слышимая походка теперь ясно выдавала напряжение. Шаг был слабым, но при каждом касании небольшого каблука с деревом отдавал гулким стуком. Было в этом звуке что-то надвигающееся, нестерпимое и очень злое. Если бы его сейчас увидели, то автоматически замерли, не сказав ни слова. Сатору лишь догадывался, насколько устрашающим он сейчас выглядел со стороны. А Годжо только и чувствовал, как брезгливо изгибались его губы, как глотка сжималась и выпуская грубое дыхание. Волосы стояли дыбом уже ни только из-за маски, а глаза горели и пылали, передавая импульс в мозг. Из него рвался гнев, бурлили эмоции, как в адском котле. Проклятая энергия нервно двигалась, колыхалась внутри тела и грозилась вырваться, разорвав Сатору, как скорлупу. Скопилась и центра груди, перекатывалась, смешиваясь с кровью, беспощадно скручивала сосуды и мышцы. Оно вырвется, как та тварь из фильма Чужой! — Гмм! — Сатору слишком резко опускает левую ногу. От подошвы пошло подобие мелких трещин. Согнутая спина трясётся, а плечи разрывало. — Гхммм! — согнувшись еще сильнее, Годжо надрывается горлом, рыгнув неестественно горячим воздухом. Вновь неясная силовая волна стала рваться из груди, находя выход лишь в его горящей носоглотки. Прижав руку ко рту с мощных хлопком, Сатору, покачиваясь на ногах, боком отошел к стене, продолжая неровно, тревожно дышать. Сердце билось в самых ушах и затылке. Его рвало. И рвало ни так, как обычно желудок пытается избавиться от всего лишнего и непригодного. Это было больше похоже, что внутри него кто-то пытается вырваться, совершенно не заботясь о его внутренних органах. В этих усилиях было столько желания, отчаяния и озабоченности. Прошло уже несколько минут, а все, что Сатору смог низвергнуть на свою ладонь — это пенную слюну, когда кожу руки обжигало дыхание, а с высунутого языка под стон и рыгание обильно стекала прозрачна ротовая жидкость. Дрожащие колени подкосились, но Сатору не позволил себе упасть. Дыша, как раненный зверь, он нашел силы вытянуться и сделать надломленный шаг. Еще раз и еще один. И вот когда казалось, что хуже быть не может, вся боль и судорога тела со скоростью света ударила его прямо по глазам, ослепив. Как будто к глазным яблокам приложили раскраденный метал, выжигая всё. Оскалившись, Годжо схватился за свои глаза руками, чувствуя их пульсацию очень отчетливо. Ему хотелось расчесать их, вырвать, да что угодно, лишь бы прекратить эту зудящую боль. Не говоря о том, как у него начала раскалываться голова в области висков. Нужно было идти к Сёко. Она врач, она поможет. Но гордость за себя, как сильнейшего шамана, которого увидят в таком жалком виде, заставила Сатору в слепую дойти до служебного туалета, где он, скрипя зубами и грубо стеная от боли, сдернул маску и стал умываться прохладной водой из под крана. Надеясь, что хоть так ему станет немного лучше. На удивлении и радость, стало в самом деле намного лучше. Боль, похожая на прилив, стала отступать так же быстро, как и появилась. Ни рвоты, ни головокружения, ни зуда в глазах. Всё исчезло. Холодная вода стекала по мраморной коже, смывая пот, попадая на ресницы и заползая в глазницы, от чего немножко пощипывало. Выравнивая хриплое дыхание, Сатору прочистил горло той же водой и яростно выплюнул её в раковину. Закрутил вентиль и прекратив шумный поток. — Ухх! — выдохнув, он поднял голову к зеркалу, разглядывая себя. — Да уж. В самом деле, жалкое зрелище, — издевался он над собой. Попытался ухмыльнуться, но даже этот жест не задержался на долго. Опущенные волосы, намоченные водой, липли ко лбу и длинная челка почти накрывала красные опухшие глаза. Брови спущены на переносицу, морщин на ней было столько, что они подымались аж на самый лоб. Сатору их отчетливо разглядел, когда движением руки убрал раздражающую челку. В самих его хваленых глазах не было обычной живности или яркости. Свет в них потух, и сейчас он видел тени мрака, когда смотрел сам на себя. Раздосадованный своим неидеальным видом, Сатору брезгливо скривил губы и сплюнул еще раз, что бы прогнать этот мерзкий привкус тухлятины во рту. Единственным звуков мужском служебном туалете была частая капель. Капли стекали с подбородка Годжо и падали на гладкую поверхность раковины, пока он проклинающее глядел на себя. В меру своего роста ему пришлось нагнуться, что бы видеть своё измученное блеклое лицо, расставив руки по обе стороны на раковину. Ещё одна капля повисла на его чёлке, подергалась и сорвалась, разбившись с характерным звуком. — Какого черат это было? — гневно процедил, сжимая пальцы, ногтями царапая каменную поверхность. — Приведу себя в порядок и всё же дойду до Сёко, — решил Сатору, еще раз пригладив свои белые непослушные волосы. — Господи!! Меня что, реально прокляли? — с усмешкой вопросил он, расслабив спину и закрыв глаза, покачал головой. — А ведь точно! — тут же оживился Годжо, обращаясь к себе в зеркале. — Я вспомнил, что на первом курсе у Сугуру было подобное. Его часто рвало и он жаловался на головокружение. Но что было потом? — задумавшись, Сатору почесал щёку и понял, что ничего об этом подробнее помнит. — Чёрт! — ругнулся маг, сжав кулак. — Даже если я захочу, то у мертвого уже ничего не спросишь. Вот засранец! Отдыхаешь там, пока я тут мучаюсь! Завидую. Мне бы уже в отпуск на месяцок уйти. Это был полный тупик! Вот что думал Сатору, когда, выпустив очередной вздох, склонился, показывая зеркалу свою макушку. Чёлка отлипла и теперь свисала, слипшейся от влажности. Сатору не поднимал головы, пытаясь остудить свои мысли. Мысли о времени, что они с Сугуру провели на первом курсе. Он хотел докопаться, чтобы найти хоть что-то связанное со всем этим. Но всё пошло не потому руслу. Улыбка Сугуру, его праведные наставления, как они ругались и дрались, когда их мнения не совпадали. Проведенное время вместе, это породило в накаленной груди Сатору то приятное тепло и уют, что он не смог не улыбнуться по-настоящему и искренне. Обретя решимость, Годжо протер лицо ладонью, пальцами поглаживая скулы. Голова почти поднялась, как по шее прошёл озноб, похожий на нежное дыхание самой зимы. Тут же, замерев и раскрыв во всю глаза, он услышал знакомый, но сильно искаженный голос за спиной: — А я бы не завидовал так мертвым, Сатору~. Интонация медленная, неторопливо, тянущаяся, похожая на пение кита на глубине океана. Она звучала так, как если бы кто-то пытался до вас докричаться со дна, где кроме тьмы и мглы ничего не видно. Этот голос Сатору всегда знал и хотел услышать вновь. Но это было не доброе или едкое замечание, кои он слышал в юности. В нём была ненависть, злорадство, яд, насмешка и желание убивать. Застав с холодом внутри, Сатору видел, как его руки дрожали от страха. Видел, как вены становились видны синеватыми линиями. И он опять услышал его смех, ледяной и злой. Тогда Годжо набрался смелость поднять тревожный взгляд. Там, с левой стороны… В отражении, за его спиной… Ухмыляясь во весь жёсткий рот. Стоял в той же черной форме молодой шестнадцатилетний Гето Сугуру.

***

Спал Гакуя откровенно плохо. Дело было ни в том, что сейчас пик дня и это ярко-голубое небо с солнцем нагло лезло в окно. Изголовье кровати оставалось в тени, потому линии лучей согревали только голые ступни. Причина была в разыгравшейся паранойи необузданных эмоций, оставивших свой след в голове тяжестью и болью. Потому он одолжил таблетки из шкафчика и просто решил поспать. Но всё, что делал Гакуя, это дремал с полузакрытыми глазами. Хотя это и не дрема была, раз он всё слышал и ощущал себя в реальности. Лежа на животе в той же одежде, его лицо утопало в мягкой подушке, и один глаз все-таки приоткрылся. В комнате все казалось серым, бесцветным, и только этот солнечный кусок в его ногах давал чувства малого покоя. Приподнявшись на локтях, Гакуя тут же зашипел и сморщился. Тупая боль резанула в правой стороне головы. И не только это. Он с досадой опустил взгляд на руку, покрытую кокухо до самого плеча. Чернота немного дергалась, а сама рука под ней садила и горела. Было не так больно, как в первый раз после запечатывания, но, похоже, нервный срыв Гакуи проклятой энергией потревожил кокухо, и оно сразу же отреагировало. — Впредь нужно быть аккуратней, — предупредил сам себе Гакуя, пытаясь пошевелить пальцами — более-менее подаётся. — Оххх, как же стыдно то теперь! — обреченно выдохнув и покрутив головой, разлохматив волосы, он лицом рухнул на подушку. Не похоже, что Годжо Сатору собирался возвращаться, а потому Гакуя хотел еще раз попробовать поспать, пока над душой никто не стоит. Ему приходилось спать с этим шаманом в одной кровати, но благодаря тому, что тело Ровы было маленьким и худым, они с длинным и складным Сатору вполне не плохо умещались. Гакуя знал, что маг ушёл докладывать о переводе письма Масамичи Яга, но до сих пор так и не вернулся. Проклятый дух хотел извинится за вспышку гнева и своё неадекватное поведение, в кое впадал редко. Однако имя этого выродка… Гето Сугуру. Только одно имя вновь заставляло Гакую позволять свой истиной сущности брать вверх. Он проклятье. Ярость, ненависть, злость, — это все его настоящие чувства. Так было, когда Гакуя был еще духом, не знающим, кто он. Как человека он ни себя, ни что с ним случилось, толком не помнит. А спустя много тысячелетий понял, что не только ненавистью и озлобленностью ко всем и на вся мир его может наполнить. Он вполне способен испытывать и нечто большее — привязанность, любовь и заводить друзей. Рёма, по сути, был его первым другом, хотя Гакуя понимал, что слово «дружба» было во многом односторонней. Эпоха магии, духов и шаманов подошла к концу, и Гакуя ушёл в горы с другими проклятыми духами, как их предводитель. Он был врачевателем, выводил потерявшихся путников, помогал нуждающимся. Люди почитали его, пока Гакуя просто не устал. А потом, спустя еще одно тысячелетие, в его жизни появилась Рова. Девочка со странным мутным происхождением, вся в крови и запахе гари. Из той уничтоженной деревеньки. Гакуя думал, что поработали там мощные проклятья, а если и не сильные, то целая стая, не меньше. Но это было странно. Та деревня уже как триста лет стояла не тронутая. Людей там было мало, и никто из лично знакомых духов Гакуи и носа не совал туда, к людям. Похоже, что от пережитого ужаса Рова мало что помнила о себе. Только свое имя. Ваэми Рова. За все те годы она даже не вспоминала ни о родителях, которые, скорее всего, погибли ужасной смертью, ни друзей — никого. А на то пепелище, которое осталось от деревни, Рова всегда смотрела равнодушно и долго не зацикливалась. А потом, видите ли, ей захотело стать шаманом! Гакуя до сих пор был в бешенстве от её решения. Стань она магом, её бы заставили убивать проклятых духов. Оно и понятно. Гакуя понимал. Проклятья убивали и калечили людей. Тут уж нечего было сказать. Но Рова… — Не переживай, пап! Я стану другим шаманом, тем, которому не придется убивать духов. Вместо этого я сделаю так, что мы сможем сотрудничать друг с другом! — лучезарно улыбаясь, объявила в тот день своего уезда Рова, переполненная бодростью и решимостью к цели. Боже. Этот ребенок все никак не мог перерасти свои мечтания. Реальности и фантазии — это небо и земля. Только о последнюю стукаться слишком больно под давлением реального мира. Воспоминая о дочери, согрели Гакуи сердце. Но вместе с этим теплом пришла и боль от потери. Она была смышлёной, резвой и порой слишком доброй к окружающим. Гакуя всегда боялся, что из-за этой же доброты и не знания мира она влипнет куда нибудь. Возможно, у её глупой, нелепой мечты был шанс. Уступать и сдаваться Рова не умела. Даже когда все, что оставалось — это пасть и поплакать, она вставала и шла со слезами на глазах. У это девочки могло быть светлое будущие в окружении верных, любящих друзей и тех, кто заботился бы о ней. Да, это все могло быть. Но теперь… От неё ничего не осталось, кроме этого пустого тела. Она больше не улыбнется, ни заплачет, не будет делиться своими мечтами, не увидит этот гнилой, но по всему красивый мир, который так хотела познать! А всё из-за него! Гето Сугуру! Будь ты проклят! Не будет тебе покоя ни при жизни, ни после смерти! «Я самолично спущусь за тобой в Ад, коли ты мертв! И ответишь ты за всё, что сотворил! — клялся Гакуя, однако гнев его был уже трезв и ясен. Более он не подавался вспышке агрессии и безумия. — Я клянусь, Рова. Я найду, как тебя упокоить. Я обязательно…!!!». Волосы на затылке Гакуи встали дыбом. Он быстро отпрянул от подушки. Каждый нерв на лице дергался, губы плотно сжаты и дрожат. Распахнутые глаза с радужкой, похоже на маленькие точки, трепетали. Там на ногах, где было тепло от солнце, стало очень… холодно. Словно ноги придавило куском ледяной глыбы, а на нежной шее уловился странный поток, похожий на касание пальцев. Кто-то кончиками провёл по шее Гакуи и вызвал сотню мурашек по всему телу. — Кто здесь? — не в силах подавить страх и дрожь в голосе, спросил Гакуя. Это был подсознательный вопрос и не особо обдуманный. То, что ему так никто и не ответил, не сделало ситуацию лучше, и дышать нормально не выходило. Потому что Гакуя знал… За ним, прямо так в конце кровати, кто-то стоял. Энергия, не похожая ни на человеческую, ни на проклятую. В ней нет ни жизни, ни смерти. Один только холод тех дальних краёв, которые уже сгинули за многие тысячелетия этой планеты. Этот холод в те времена всё губил по хлеще и страшнее нынешних природных явлений. И то, что стояло сейчас там, было воплощением того, что должно давно исчезнуть. Но кто? Что? Ни проклятье, ни человек? Какая тварь там может стоять?! — Кто ты?! Что тебе нужно?! — вспыхнул Гакуя, потому что не выдерживал этого давления. Комната, казалось, стала меньше и сужалась все больше и больше. Кислорода не хватало. Гакуя долго смотрел на подушку и только сейчас заметил, что ту окрапил стекающий пот. Нужно было повернуться и посмотреть. Вот только было такое чувство, что если Гакуя сейчас это сделает, произойдет что-то плохое. И опять кто-то или что-то просто стоит, не произнеся ни слова. Гакуя сам старается не подать какой-либо звук. Ибо конец тогда настанет. Вне сяких сомнений. Тварь на той стороне не ждет, она выжидает. — Годжо Сатору. Если ты так придуриваешься, то это не смешно! — прикрикнул Гакуя уже смелее, но на лице вспыхнул ужас, и в сбивчивое дыхание смешался звук стучавших зубов. Он знал, что там не Годжо Сатору. Как и говорилось ранее, там нечто. Умное и терпеливое, но при этом очень злое, кровожадное и хитрое. Гакуя съежился, когда услышал короткий смешок. Голос принадлежал ни кому иному, как Годжо Сатору! Только вот звук этот был как свист, шустрый и более резвый. Как у подростка, а не взрослого мужчины. А после почти не звучные шаги, уходившие в сторону выхода. Гакуя не решался... Нет, он до смерти боялся развернуться и проводить это даже мелким косым взглядом. Потому что, даже слыша тающую ходьбу, Гакуя знал: оно смотрит на него. Наблюдает, ждет. Охотно разглядывает. Ни столько изучает, сколько испытывает. Это взор прямо так и лапает Гакую впивается до озноба. «Уходи! Что бы ты ни было! Уходи!! Проваливай!!», — весь в поту молился про себя Гакуя, не чувствуя тела от этого холода, заполнившего комнату. Он надеялся, что это не умеет читать мысли и просто уйдет, но потом… Как только шаги стихли у самого конца… — ААААААААААААААААААААААААААА!!! — Иииии! Два вспыхнувших, как вспышка молнии, разные голоса просияли одновременно в ультразвуковом ореоле. Тварь заорала, и это было помесь душевного больного смеха и звериного, однако переполнено азартам выкрика. Он был услышан так близко, что, казалось, прокричали прямо над самой головой. Гакуя не выдержал, позорно взвизгнул, закрыл уши и спрятал лицо обратно в подушку. Вибрация от этого возгласа еще вибрировала и терзалась под кожей. И только предлежав так какое-то время, Гакуя сообразил, что дверь так же захлопнулась, громогласно. Эхо еще долго не стихало, барабанило где-то в углах. Холод, что так морозил, стал отступать, и даже мелкие узоры на стекле растекались под солнцем. — Хаа! — как можно скорее вдохнул колкого воздуха Гакуя, слишком быстр поднимая голову. Раскрыв рот, он жадно глотал весь кислород, не останавливаясь, пока в глазах не стало плыть. — Гхх! Кхе! Кхе! — подступил рваный кашель. Подставив руку, Гакуя только сейчас понял, какие у него мокрые ладони. Дух внимательно смотрел на тонкую девичью руку. Она дергалась и дрожала. Пальцы ломило, кожу кололо. — Ч-что это б-было? — в пустоту спросил он и, нерешительно поджав губы, покосился на дверь. Грудь Гакуи вздымалась и опускалась. Дыхание, как бесшумное передвижение кошачьих лап, едва улавливалось слухом. Однако для самого Гакуи оно было подобно бешено трубящей сирене. Он боялся, что то, что было тут, накинется на него, откроет дверь и выпрыгнет с тем же яростным воплем, от которого ещё шумело в ушах. Проклятье понимало, что не стоит так долго пялиться на дверь. Никогда неизвестно, через сколько часов открытия ворот Ада настанет. От безмолвия становилось только хуже и страшнее. Тогда Гакуя вспомнил о словах предостережениях, что говорил ему испуганный Рёма: Если ты в самом деле дорожишь моими советами, как говоришь, то вот тебе один четкий и ясный: никогда не ввязывайся и не ищи ничего, что имеет отношения к Ханно-то-Батти. Нет! Ни то! Гакуя помотал головой, расставаясь с этими догадками. Ханно-то-Батти — проклятый дух! А то, что было сейчас в этой комнате… Даже воображение не может ни нарисовать, ни представить. Что уж про ум говорить. Хотелось бы Гакуи уверить себя в том, что это было какое-то наваждение или бред от всего пережитого. Но тот крик… А что нужно делать, если оно вернется? Что ему предпринять? Шаманы техникума сами знают, что в их коллеже ходит не ведомая тварь?! Но ни это страшило больше. А что если оно нападет на детей?! Вот что пугало Гакую. «Нужно обсудить это с Годжо Сатору, либо с Масамичи Ягой! — бойко было решил Гакуя, но тут же впал в сомнения, остановившись. — А что если это способен видеть и ощущать только я? Если сейчас скажу об этом шаманам, они попросят доказательств того, что тут произошло и моих догадок. И ни только. Это сделает мою ситуацию хуже, — брови Гакут нахмурились. — Они могут решить, что я в самом деле тайный союзник врагов, в случаи моей не способности доказать! Конечно, просто поделиться этим мне никто не запрещает, но всё же. А? Что это было?». Заставив свои мысли стихнуть, Гакуя прислушался, вновь с насторожённостью посмотрев на дверь. Было похоже на скрип. Почти не слышимый. И еще как будто шаги за той стороной. А потом в дверь очень тихо постучали. Если бы не гнетущая болотная тишина комнаты, Гакуя бы и не услышал его, не напрягая слух. Застывший в ожидании худшего дух промолчал. Потом стук повторился. Он был слишком аккуратным, безмятежным и даже не ловким. Как будто кто-то стеснялся это делать. — Да? К-кто там? — в такой же приятной, чуть сжавшейся манере заговорил Гакуя, искренне ожидая, что ему ответят. Но никто не заговорил, и только тот же стук повторился. Проклятый дух вновь задал тот же вопрос, и на него ответил точно такой же стук с той стороны двери. А вот это уже плохо. Дружелюбие Гакуи исчезло с белоснежного лица. Место этого занял нарастающий гнев, паника и какая-никакая смелость. Он всё еще находился в кровати, а до двери шагов пять, не меньше. Неожиданное присутствие той твари выбила его из колеи. Но теперь, когда Гакуя знал, что в этом же месте, где-то находятся дети, он позволил себе осмелеть и был готов к бою в случаи нападения. Острым сощуренным взглядом он впился в дверь. Огрызнулся, вскакивая с кровати. Ноги согнулись, а верхняя часть тела склонилась вперед. В этой позе был вызов и пылкость. — Хватит уже меня запугивать! — рыкнул Гакуя с искажённым выражением как у кровожадного демона. — Только так и можешь? А слабо показаться?! Стук, что был уже чуть настойчивей, резко прекратился, когда Гакуя перестал говорить. За дверью было затишье. Гакуя фыркнул носом и вытянулся, расправив плечи. Никто не стучал. Однако повторился тот скрип. Свет из окна дрогнул. Холод, который должен был сгинуть, опять стал пожирать кислород. Был он, конечно, не таким опасным, как до этого, но спутать подобное было уже не с чем. Проклятый дух оторопел, когда тот же звук, вот только уже более жёсткий, содрогнул атмосферу. Он опустил глаза и понял — это дверная ручка. Её дергали, будто проверяли, открыта дверь или нет. Гакуя вздохнул, сжимая и разжимая пальца. Анемия проходила, но кости стали будто стержни. Глотка окаменела и высохла. А дверную ручку оставили в покое. Но и этот покой продлился не долго. По дереву приглушенно хлопнули, потом Гакуя отчертило услышал царапанье когтей по деревянной поверхности. Глухой стук опять, скорее всего, ладонью, сотряс дверь. Потом раздался рыдающий надрывный вопль. При чем, кто там плакал, было ни ясно. Голос как будто из барахлившего телевизора. — Да что за чертовщина твориться?! — гневно прошипел Гакуя, не спуская взора с двери. Его голова шла кругом от всего этого дерьма. Потом очень резко и неожиданно эту треклятую дверь стало сотрясать целая канонада настырных рвущихся ударов. Петли ходили ходунов, а этот грохот, казалось, сотни бившихся рук, должен был слышать весь колледж. Вот только одно настораживало и вызывало непонимания: дверь была октрыта. Никто не закрывал её на ключ, или цепочку.Так почему её так яростно пытаются открыть? Эти мощные удары, этот грохот, эта вложенная во все дело ярость и зверство… Тот страх, что сжал мозг Гакуи, заставляя кровь в теле твердеть, уступил место нарастающей злости. Ему было страшно. Это не ложь и не позор признавать то, что сейчас происходит. Если пытается запугать, то не плохо выходит. Вот только это все больше походит на детские проделки. Убежденный этой несерьёзностью, Гакуя сорвался с места, погружаясь в бьющиеся удары, как в шумное море. Нельзя останавливаться! Он знал, что если усомниться и застынет, ничего хорошего не произойдет, а потому просто летел к этой двери на всех парах. На одном дыхании схватил пальцами ручку и с силой потянул на себя дверь. С искаженным лицом он оскалил зубы, готовый заорать, но тут же покачнулся и остолбенел. Прямо перед носом пара черных, как чернило, капель упали вниз, размазавшись рядом с ногами. Дрожащими круглыми глазами Гакуя проследил за ними, среагировав на звук. А после, удивленный, стал медленно поднимать голову вверх. — А-а-а-а-а, — протянул Гакуя, полностью открывая рот. Черная тень заслоняла все перед ним. Коридора просто не видно. Но потом эта тень пошатнулась и качнулась в его сторону. Пока все те же капли уже обильней стали капать с высока. — Г-Годжо С-Сатору? — заикаясь, едва слышно проговорил Гакуя, вяло шевеля губами и не отрывая озадаченного взгляда от того, кто перед ним стоял. Этот рост, этот черный костюм и запах, который уже был так знаком Гакуе. Перед ним стоял сам Годжо Сатору. Но… с ним что-то было не так. Длинные ноги неустойчиво стояли, руки опущенны и безвольно болтались вдоль тела, а сам он качался. Лицо было полностью открыто, без той маски, волосы уложены, глаза блеклые, словно мертвые закатились, а с бледно-розовых губ стекала та самая чернота. — Годжо Сатору, что с тобой? — с беспокойством и неким неверием от происходящего вопросил Гакуя, потянув к магу руку. Но тот издал невнятный хриплый стон и, поддавшись вперед всем весом, упал с начала на колени, а потом и лицом вниз. — Э-эй!! Что с тобой?! Эй! ЭЙ!! — встревоженный Гакуя в последний момент поймал его руками за плечи, в результате чего болезненно бледное лицо Годжо врезалось духу в грудь. — Годжо Сатору! Годжо Сатору! Что случилось?! — Гакуя сам сел, уложив голову мага себя на поджатые колени затылком вниз. Он надрывно кричал, склонив голову над его бездыханным лицом. — О чёрт! Он почти не дышит!! — Гакуя ощупал его щёки и шею. Они были холодными. Грудь не двигалась, глаза плотно закрыты, и только эта вязкая чёрная дрянь лилась из его рта. — Я должен что-то сделать! Я же врач и не могу позволить ему умереть! — сглотнул, Гакуя втянул воздух и выдохнул, расслабив грудь. Он уже давно не видел таких симптомов, но вспомнил их и знал, что ему нужно сделать. — Будешь должен мне, Шестиглазый.