Вкус позвоночника

— И всё равно! Я не хочу снова туда ехать! Почему?! — с высокой нотой истерила стройная девушка с уложенными короткими черными волосами. У неё был узкий зрелый взгляд, мягкие губы и сложенная фигура. — Не капризничай ты так, Май, — посоветовала ей подруга, сидевшая за одной партой в классе. — Ты же знаешь, что так начальство решило, а мы можем только подчиниться. — Низкая девчушка светлостью волос и голубизной глаз не походила на коренную японку. Она все с таким же безразличием нанизала на вилку мясной жареный шарик и протянула его ко рту все еще пыжившейся от злости Май. — Вот, съешь и успокойся. Давай, скажи: «Аааа~». Напряженный взгляд Май перебежал на фрикадельку. Позволив плечам опуститься, а груди воздохнуть. Она устало закрыла глаза, подняла брови и открыла рот, принимая даваемую еду. — А почему бы и не поехать? — со всей невинностью вопросила у них другая девушка, сидевшая с левой стороны парты. — Мне очень понравилось в Токийском техникуме! — взволновано воскликнула она, мечтательно закатив глаза и прелестно улыбаясь. — Там столько талантливых и интересных ребят! Мы можем с ними вновь во что-то поиграть или походить вместе на задания! Или… — Или попросить фоточки у Годжо Сатору~, — дразнящей улыбкой закончила за неё Май. Глаза худенькой девушки с длинными голубыми волосами широко раскрылись, а белое круглое личико вспыхнуло ярким румянцем. Она вскочила на ноги, отодвигая от себя стул, и вся красная, активно зажестикулировала руками, пытаясь отрицать слова подруги. Но вместо слов выходило то мычание, то заикание. — Д-а-а-а~, Мива, ты меня крайне удивила этим, — стала так же озорно подстрекать смущенную девушку низкая третьекурсница, прищурив большие чисто-голубые глаза. — Мало того, что смогла с ним сфотографироваться, так еще и распечатывать бегала для… — ААААААА! Нишимия! — заверещала доведенная до нервного срыва Мива и поспешила прикрыть ей рот руками, склоняясь над всей партой. — Прошу! Не говори об этом в слух!! В классе кроме них никого не было. Остальные немногочисленные ученики ушли по своим делам, а трио девушек остались в колледже, после того, как их собрали и объявили о том, что они поедут на неделю в Токийский техникум, так как первое место их поездки было уже недоступно. Само собой, рады были, прямо говоря, не все. Ни только Май, но так же несколько парней из их группы, такие как небезызвестный Наритоши Камо, вечно спокойный, как гладь моря и непоколебимый, словно твердыня скалы, а так же еще один ученик, которому в меру своей физической невозможности передвигаться, да и вообще на свет божий выходит, приходилось сосуществовать с внешним миром через механическую куклу, Ну а точнее грамотно сконструированного робота, известного как «Мехамару», настоящее имя его было Мута Кокичи. Лично для Май сама неприятность была открыто связанна с её сестрой-близнецом Зенин Маки. Она ненавидит ту всем сердцем и душой за давние обиды. Май желала лишь больше никогда не видеть её. Но мало того, что они были связанны одной кровью, узами и семьёй, так именно из-за Маки Май была вынуждена пойти по пути шамана. В семье к ним с Маки всегда относились хуже, чем к собакам. А дело в том, что сила и проклятая энергия, за которую так цеплялись Зенин, была строго поделена между близнецами. Отец их откровенно призирал. Мать нескончаемо много раз, как в бреду, постоянно повторяла, что лучше бы она их вообще не рожала, а остальные родственники либо просто избегали их, либо смотрели с высока, как на обычную прислугу, а не на хозяев этого дома. Но был один человек, которого Май не просто ненавидела, но откровенно боялась. От одного его упоминания у нее дрожали зубы и накатывались слезы, а мысли путались, не зная, куда спрятаться, лишь бы не получить, как всегда, ни за что. От этих мыслей на её красивое лицо налегли тени, когда она опустила голову, видя, как её пальцы сжались и дрожали. — И всё же, куда подевались остальные? — пожевывая вилку во рту, поинтересовалась Нишимия. — Сбежать, часом, не надумали? — Мехамару ушел за деталями, которые пришли по его заказу, — проясняла Мива с задумчивостью. — Камо-кун ушёл сражу на тренировки, не очень то удивлённый тому, что пункт назначения поменялся. — А с этой гориллой что? — сонно вопросила Нишимия, положив локти на стол и руками подперев голову. — Он даже не присутствовал на собрании класса. Без особого упоминания имени, все троя прекрасно знали, о ком именно шла речь. — А! Тодо, насколько я знаю от Камо, пошел на встречу с каким-то популярным человеком, снимающим своё шоу, — любезно ответила Мива, но тут же забеспокоилась. — Надеюсь, он не влипнет ни в какие неприятности. Послышался новый тяжкий вздох Май. — В общем, у всех все как всегда, — без какой-либо значимости сказала она, пожимая плечами. — И всё равно, — избавившись от этой наигранной вялости, она прищурила глаза, обращаясь к подругам. — Вам не кажется, что Утахиме-сенсей в последнее время какая-то странная? Даже жуткая, если честно. Нишимия выпрямилась от мыслей, а Мива подняла руки к груди и, словно не находя нужных слов, опустила глаза с разочарованием и тревогой. А было из-за чего тревожиться. Иори Утахиме уже больше недели ходит, совсем на себя непохожая. Ученики всегда обожали её за добрый, заботливый, но строгий и справедливый нрав. Для неё не важно, кто ты, откуда, из какой семьи. Утахиме всех принимала и с полной отдачей взращивала новое поколение шаманов. Без преувеличений. Она была им как вторая мать. Такие люди, у которых были серьезные проблемы с родными, как Зенин Май и Камо Наритоши, испытывали к ней нечто иное, чем просто привязанность ребенка к родителю. Всегда, в меру своей особой закрытости к подобному, слушались её и старались оправдать ожидания. Потому Май еще могла терпеть морально и физически все мучения как шамана. Ни только из-за подруг, которых она здесь обрела, но и благодаря таким людям как Утахиме, не видящей в ней ничтожество, не издевающейся над ней за неспособность справиться с чем-то. А просто принимать Май любой, без какого-либо гнилого корня её хваленной фамилии. Однако их обожаемый учитель и наставник стала совсем чужой. Непонятной, отрешенной и слишком другим человеком. Иори Утахиме мало разговаривала, все время смотрела в одну точку и что-то бубнила покусанными губами. Один раз Мива окликнула её, и Утахима, остолбенев, с заеданием в теле и хрустом шейных позвонков разверчивала голову, покосилась на неё, раскрыв жуткий стеклянный взгляд. Май и Момо видели это, прячась за стеной в коридоре. Если до этого они задорно посмеивались, думая, что учительница отчитает Миву, то теперь они хотели спрятаться по-настоящему. Видя бледное впалое лицо Иори-сенсея. Женщина не улыбалась, не строила жуткие гримасы или что-то в это роде. Она просто молча глазела на Миву. С какой-то невнятной голодной жестокостью, истлевшим равнодушием и звериной яростью одновременно. Самое странное, что потом скажет об этом сама Мива. Она не видела своего отражения в глазах Утахиме. Будто на неё смотрит глубоководное слепое чудовище. Глаза были пустыми, мёртвыми, незрячими. Растерявшись от испуга, Мива совершила быстрый неуклюжий поклон, громко, с неким призывом прося помощи. Она попросила прощения за свою бестактность. Ей казалось, что если этого не сделать, с ней случиться что-то очень плохое. Потвердеть данное было нечем. Ведь это сама Иори Утахиме — настоящая, из плоти и крови, с той же энергией, духом. И даже так Мива на одних первобытных инстинктах ощущала, как сама смерть решает её судьбу. Бывает порой, что человек может просто чувствовать. Он не знает, не понимает, паникует и истерит, потому что ум не принимает его чувств. А там, внутри себя, уже понимаешь, что неизбежное ползет по тебе, как ядовитый огромный паук, щелкающий жвалами. Молчание и тишина сдавили Миве плечи и затылок. Но больше всего её терзал неотрывный наблюдательный взгляд Утахиме. Май хотела уже было выйти, чтобы помочь, однако Нишимия поспешила попридержать ей за руку и дернула обратно. — Почему ты меня останавливаешь?! — с пылким шепотом спросила Май и тут же бросила дикий взгляд в сторону дрожащей спины Мивы. Нишимия лишь содрогавшимся губами, с ужасом на лице покачала головой, вся бледная и в поту. — Хорошая девочка, — проворковал трепетный ласковый голос, расколовший все напряжением на сотни трещин. Мива, у которой уже наворачивались слезы, оторопела, когда на её макушку легла теплая нежная ладонь. — Хорошая. Хорошая девочка, — с заторможенностью, но осязаемой любовью повторил голос, а рука продолжала гладить растерянную Миву по волосам. Вне всяких сомнений говорила Иори Утахиме. Все троя убедились в этом, когда посмотрели на источник звука. Мива, пораженно открывшая рот, подняла голову, но даже тогда Утахиме не перестала гладить её. И теперь она улыбалась. Такую улыбку без бедняков называют «материнской». Улыбаться так может только мать. Женственно, чутко, будто этот человек знает вас и любит больше всего на свете. По-прежнему не видя себя в отражении глаз в упор смотревшей на неё Утахиме, Мива чуть припускает веки от этой ядовитой теплоты, которой её окружила учительница. Ей стало так спокойно и приятно. Как же не хотелось, что бы это заканчивалось. Искра, что так тревожно мигала между этими двумя, полностью стухла. И, воспользовавшись этим перемирием между безумием и реальностью, Май с Момо быстро выбежали из-за угла. Они говорили слишком быстро, почти не выговаривая слов толком. Спешно протараторили, что их с Мивой искал однокурсник и что им надо как можно скорее бежать. Да, но бежать надо было от Иори Утахиме, гавань, в голове которой пока мирно плескалась. Цунами, могло подняться в любой момент, это было очевидно. Девушки, буквально оторвавшие от рук Утахиме сонную Миву, быстро извинились и развернулись, ускорив шаг, не заботясь о том, что выглядели крайне подозрительно. Утахиме ничего им не сказала. От неё веяло, горным холодом и безразличием. Ни Май, ни Момо не смотрели ей в лицо. Куда угодно: в пол, в окна, потолок, двери, только ни в лицо учителя. Нишимия сказала, что краем глаза завидела, как улыбка Утахиме медленно сползла, когда они утащили Миву за собой, и как это вызвало у нее дрожь по спине. Ну а Май… Май сделала то, о чем жалела до сих пор. Девушка не смогла признаться подругам, но она… Оглянулась. Посмотрела. Тогда ничего не поменялось. Коридор не исказился, не было ничего, что бы выдало какую-то жесть. Да Май и не зацикливалась на внешних факторах. Единственное, что приковало её и так запало в сердце, была учительница Утахиме. Словно центр, как белое пятно в непроглядной черноте. Один раз увидев, взгляд уже было не оторвать. Волосы Утахиме-сенсей были полностью… белыми. Они двигались, развивались. Там, где были уши, вылезли лохматые вытянутые отростки, а на макушке, как прорываются корни из-под земли, стали вырастать два оленьих рога. Худое тело женщины дергалась в странной манере, трещало от смеха, похожего на трескающийся лед. А потом голова, увенчанная двумя небольшим рогами, поднялась так, что лицо было видно отчетливо. Рот широкий открылся в изгибе, показывая клыки вместо человеческих зубов. Из глотки вышел пар дыхания. Это было всего на несколько секунд, но и Май смотрела на это почти мимолетно, а все длилось словно целый час. Радужка поднялась ближе к веку, как будто по зову, и на сетчатке девушки уже заискрилось золоте сияние, и близко не стоявшее с чистым золотом. Глаз Утахиме стал больше, чем её обычный, ресницы полностью белыми и длинными, а зрачок удлинился в вертикаль, как у кошки или хищной птицы. Все три девушки быстро добежали до лестницы и спустились на первый этаж, не переставая бежать. И только Май знала, от чего они убегали. Нишимия делала это из-за колотившегося в груди страха. Мива же все еще не вырвалась в реальность и просто делала то, что и все. Так, запыхавшись, они смогли убежать из самого здания. Однако Май уже будучи далеко, до сих пор ощущала тот зимний холод за спиной и вкрадчивый, надломленный тихий смех, перемешанной с тоскливым плачем. — Думаете, — подала забитый голос Мива. Нишимия и Май посмотрели на неё. — Думаете, у Утахиме-сенсей что-то не так с головой? Момо, по-прежнему живавшая вилку, вытащила её из-за рта. Вид у неё был незаинтересованный, однако теперь она говорила куда яснее и даже серьезней. — Я бы не была так резка в выводах. Однако Утахиме-сенсей ведет себя странно, и это сильно врезается в глаза. Это видно так открыто, но большинство почему-то этого не замечают. Недавно я спросила у Камо, что он об этом думает, а он удивился и сказал, что Утахиме-сенсей ведет себя и говорила с ним как обычно. — Т-тогда! — встрепенулась Мива. — Получается. Может это мы все не так правильно поняли? Возможно это проверка или еще что-то. — Ни то, ни другое и ни третье, — быстро перебила её Май своим властным тоном. — С Утахиме-сенсей что-то не так. — Заключила она, имея при себя доказательство того превращения. Нишимия и Мива не видели этого и скорее всего, они не поддержат Май в её решении. — Нам надо донести об это в совет! — важно выдала она подругам. От неё так и сходила особая решимость, настолько сильная, что Момо выронила вилку на пол, а Мива, пораженная этим, долго не стала молчать. — Так нельзя, Май! — возмутилась она, не скрывая то, как это её задело. — У Утахиме-сенсей будут огромные проблемы после этого! Даже если она в полном порядке, и мы надумали лишнего, то все равно это уже перебор! — Она не в порядке! — не выдержала Май. — Да по ней это видно! Не знаю, почему все активно делают вид, будто их это не касается, но мне не плевать! — Тогда! — Мива поднялась со стула и впилась в Май злым взглядом. — Пойдем сейчас к Утахиме-сенсей! — объявила она и уже разворачивалась к дверям, готовая на всё. — Лично её расспросим и поговорим! — Стой!! — вскрикнула Май, хватая спешившую однокурсницу за руку. Приложила она больше сил, чем нужно. Мива чуть сморщилась. — Не нужно к ней идти! Мива, всегда кроткая и добродушная, впервые уперлась в подругу таким зорким, острым взором. Её губы были поджаты, а ноздри раздувались от нетерпеливого дыхания. — Почему? — порывисто вопросила Мива, недоверчиво сощурившись. У Май же перед глазами в это время стояло чудовище того дня. Оленьи рога, белые, как чистый снег, волосы, золотой орлиный взгляд и оскал хищника, желавшего кинуться за ними в след. Если Мива пойдет одна, никто не знает, вернётся ли она вообще. Май ценила и любила друзей, а потому была готова пойти на все, лишь бы не пускать Миву к тому, что притворялось Иори Утахиме. — Просто не ходи к ней, — проговорила Май с отчаяньем. Она опустила глаза, чтобы никто не видел, как у нее бегает взгляд и трясутся губы. —Просто… Не ходи. Хватка на руке Мивы заметно расслабилась, и вся та дрожь, что знобило Май, передалась и самой девушке. Мива поняла, что переборщила со всплеском эмоций, которых обычно от неё не ждешь. Но и почему Май так хотела доложить на Утахиме-сенсей ей было не ясно. — Эм-м девочки, простите, что отвлекаю, — неровным голосом привлекла их внимание Нишимия, обнявшая себя хрупкими руками и согнувшееся она стучала зубами. — Н-но с-скажите-ка. Мне о-о-одной так х-холодно? Май, сидевшая в летней форме, только после слов Момо стала замечать, что в пустой классной комнате и в самом деле стало как в морозильнике. По её нежной оголенной коже, будто лезвиями прошлись, и она, так же дернувшись, обняла себя за плечи, быстрым дыханием выпуская клубы пара. — К-к-какого ч-черта! — выругалась она, спиваясь ногтями себе в кожу. Зубы громко стучали, ноги тряслись. Холод был такой, что невозможно нормально дышать. — На улице с-сейчас п-плюс тридцать! Т-так какого?! Лишь одетая в строгий деловой костюм, Мива еще кое-как могла терпеть этот мороз. Пока двоя ее друзей содрогались и гневались таким необъяснимым явления, она, раскрыв рот, смотрела на окно. Вот только не зелёный, цветущий жизнью пейзаж привлек такое неотвратимое внимание, а прозрачное стекло, по которому, скрипя и треща, вырисовывались всевозможные красочные кристальные узоры. А на веточках деревьев, что были рядом, листва покрылась колючим инеем. *** В непроходимых горах, глубоких лесах, а так же в вечно шумных городах всегда было видно, что происходит. Если первое дает высоту, второе — тишину, то третье, несмотря на многолюдность, дает точное определение возможностям. Конечно, у всего этого были и отрицательные черты, но они не так сильно волновали человека. Что нравилось ему во всем этом больше, так тот факт, что эти три пункта объедены еще одной общей чертой. Непрекращающимися смертями. Ведь серьезно. Сколько людей ежегодно умирают, пропадают без следа или становятся жертвами скрытности гор, безмолвия леса и плотности городов? Его всегда забавляло, как люди этой эпохи купаются в иллюзиях о том, что их нынешний мир более безопасен, чем раньше. Они настолько срослись со своими фантазиями, что близорукость равнодушия для них уже как второе дыхание или третий глаз. Эти люди даже мысли не ведут о том, что самое страшное может случиться абсолютно в любую минуту и их никто не защитит. Во время войн, катастроф или простых несчастных случаев никто и никогда не будет думать о другом. О том, кто, возможно, сейчас жертвует собой ради этой мнимой безопасности. Для не-шаманов незнающих ничего об этом мире, спасения не будет. Что в те времена, что сейчас. Меняются поколения, но не умы. Именно из-за вот таких вот обычных людей, для магов места в мире не осталось. Они разрастаются как раковая опухоль. Их жадность и желания власти не контролируемо. Оно все уничтожит. А когда эти слепые очнуться будет слишком поздно. Вот почему нужна очень жестокая, но необходимая реформа этого мира. Она нужна была много тысяч лет назад, когда не-шаманы решили, что они короли этих земель, При этом нагло позабыв, кто спасал их от нечто хуже, чем сама смерть. Чёртовы обезьяны! Он не произнес их в слух. Эти мысли сами всплыли в недрах головы. И человек, поначалу удивленный, издал короткий смешок. Господи, порой ему кажется, что тот неуспокоенный еще живой или слабая часть его воли никак не хочет умирать. В любом случаи это забавно. Насколько же люди упрямые существа. Он никогда не питал к ним ненависти. Скорее всего желала их переделать. Саму природу, душу, разум, что бы они смотрели на мир по-другому. Эта эпоха слишком скучна и изощрена по-своему. А он тот, кто может этим управлять. Когда то он и сам был человеком, хотя возможно он и сейчас относиться к этому виду. Даже много веков спустя. Для него жизнь — это то, что любой может создать и отнять. Переделывать и ломать. Благословлять и проклинать. Сколько же у людей неосознанной власти. А он уже давно её осознал и пользовался. Он может породить жизнь и отнять её, как ничто. Может воссоздать и без труда сломать. Правда, он никогда не благословлял, а только проклинал. Сидя на самом краю одного из небоскребов, человек хорошо отличался на фоне голубого неба и сияния солнца. Его просторная одежда была подвижна от едва ощутимого ветра. Длинные черные волосы топорщились в разные стороны, подхваченные воздушными порывами. Его зрелое лицо было спокойным, а на губах играла открытая улыбка. — Хе-хе-хе, — вновь мягко рассмеялся он, подставляя лицо к солнечным лучам. — Чему ты ухмыляешься? — задал ему вопрос безразличный голос за спиной. Мужчина положил ногу на ногу и почал ими на весу. Мелкие узкие глаза, до этого закрытые, плавно приоткрылись. — Я просто думаю о человеке Гето Сугуру, — не теряя своего хорошего настроения, ответил он. — В самом деле, — отдалась фраза вздохом. — Либо это я уже себя забываю, либо мы настолько похожи, что и разницы не видать. Закончив говорить, он потянулся рукой к голове и указательным пальцем поскреб лоб прямо по длинному шраму. На сей раз, улыбка стала зловеще, а глаза сузились в темные опущенные дуги. Другой человек за ним терпеливо стоял, но даже так он чувствовал его прискорбное расположение духа, не видя самого выражения. — Ну, как оно, Ураюме? — только и спросил человек, звавшийся Гето Сугуру. Вопрос его нес острое любопытство и неприятный азарт. Он сам знал ответ, но хотел услышать от стоявшего позади человека. — Вырывается, — дал маг короткий и мрачный ответ. — Ты же знаешь, что вырывается. Эта дрянь лезет прямо из Киото. — Сил еще как таковых нет, — рассуждал Гето не с таким драматизмом, будто и, не слыша шипения союзника. — Скорее всего, ждет, когда сможет добраться до Токио. Сейчас подпитывает себя, чем может. — Это надо остановить, — с нарастающей паникой проговорил Ураюме, руки которого тряслись, а он и сам не знал, от чего именно. — Когда оно попадет в Токийским техникум, оно… — его дыхание срывалось. — Это будет конец. Ты же понимаешь, что даже твои планы потерпят фиаско! — гаркнул он в непоколебимую спину Гето. — Еще не поздно это прикончить! Надо уничтожить… — Нет нужды, — сказал ему Сугуру. Улыбки больше не было. Говорил он строго, если не сурово. Подобное поведение было настолько редким, что Ураюме изумился, подавшись дыханием. — Ни ты, ни остальные не должны этому помешать. Лучше сосредоточьтесь на Гакуе и его деятельности. А еще проследи, что бы Махито, Джуго и Ханами дров не наломали с ним. Особенно Джуго. — Гето смолкает и от него идет что-то ледяное. — Он в последнее время совсем доверия не вызывает. Всё, что осталось сделать Ураюме, это, скрипя зубами, удалиться от этого человека. С ним невозможно разговаривать, а договориться еще сложнее. Ураюме примкнул к его стороне из-за Двуликого Сукуны. Соглашался с планами о Годжо Сатору и Итадори Юдзи. ИГакую щадил, хотя просто мечтал о том, как голову будет ему отрывать да слушать крики. И мага сильно бесило, что пользователь проклятий прекрасно понимал, что за тварь скоро войдет в этот мир. Понимал, но делал все так, что бы это в любом случаи случилось. Если его желанием избавиться от Годжо Сатору все понятно, то зачем ему этот ублюдок Гакуя и то, от чего у Ураюме мышцы сводило? Гето как-то упомянул Ураюме, что тварь будет на их стороне. Он знает, чего это хочет и почему все никак не может оставить в покое белый свет. И нынешний Гакуя — главный ключ ко всему этому. Вот почему шаман из кожи вон лезет, лишь бы Гакуя принял их сторону. «Все просто помешались на этом Гакуе! Даже господин Сукуна при их встрече вел себя излишне дружелюбно. Не так должно было быть! Господин должен был быть собой, а не слушать просьбы той гнилой крысы! Гакуя предал его. Так почему господин…?». Ураюме застыл в тот момент, когда хотел уйти. Никто не окликнул его. Ничего из этого. Маг сам замер в шаге, потому что услышал кое-что. Песня. Нежная, неторопливо, словно игра арфы, простая мелодия, но по одному её звучанию понимаешь, что язык не человеческий. Невозможно разобрать и понять. Ураюме стоит на месте и только голову развернул. Мелодию безмятежно напевал этот человек, покачивая головой в такт и постукивая пальцами в ритм. Чем больше слушал Ураюме, тем сильнее в смятения, бледности и ужасе искажалось его маленькое юное лицо. И слыша её, он в мыслях понял одну вещь. Господин Сукуна был прав, когда сказал ему, что Ханно-то-Батти самое жуткое и смертоносное существо, которое уничтожит этот мир.