Вкус позвоночника

В последнее время с окружающей средой что-то не так. Погода, на первый взгляд стоявшая без изменений, нестабильна и жуткая в своих метаморфозах. Давление атмосферы необычайно мощное, ветра холодны как никогда, солнце словно и не бывает за весь день. Иначе как объяснить то, что и в самое пекло полудня листва деревьев, остриё камней и поверхность любого вида вод покрываются прозрачными кристалликами льда? Они искрятся, блестят и переливаются. Красиво, вне всяких сомнений. Но это ненормально. От этого тревожно. Природа, словно медленно умирая, пытается предупредить и при этом сама боится что-либо проболтать. Она боится кого-то или что-то. И у этой неизвестности достаточно сил, чтобы уничтожить всё. Этой ночью пусть верхушка огромного леса походила на темное глубокое море, в котором утонуть проще некуда было неспокойно. Птицы молчали, деревья не шептались, сверчков или цикад тоже не слыхать. Всё хранило покорное безмолвие. И только тонкий мороз и жгучий холод сотнями змей вились зигзагами среди этого земли и небес, прямо как беспощадные охотники. Только и ждавшие, чтобы кто-то заплутал или потерялся. Этой силе не терпелось кого-нибудь разорвать и сожрать. Их следы, похожие на вечерний туман, поднимались над землей, оставляя белые плавающие потоки. А в этом темном затишье общая картина больше походила на мертвое место, в котором бродят демоны. Кажется, Махито называл это ужастиками, да? Интересно, а люди, когда видят эти ужастики, так же тяготиться неприятным предчувствием? Так подумалось сидевшему у горного обрыва Ханами. Крупное проклятье с мужской полуоголенной фигурой и неспособным к изменению выражения лицом. Его зубы всегда были на виду челюсти сжаты и почти не открывались, а из глазниц кверху торчали два корня, больше походившие на рога. Ханами мирно сидел у края, чуть согнувшись, положив единственную свободную руку на колени. Несмотря на угрожающий вид, когда его плечи и спина поднялись в напряжении, через рот вышел довольно таки приятный вздох утомленной женщины. Голос, которым разговаривал проклятый дух, тоже был женским и довольно таки ласкающим слух, пусть и отдавался не большим эхом. Пользователь проклятий, с которым они заключили выгодный для обоих сторон союз, дал им особое задание — следить за Гакуей и выжидать, когда проклятый дух, использующий тело девушки Ваэми Ровы, останется в невыгодном положении. Да так, чтобы его можно было без лишних проблем захватить и доставить Гето. Единый был наказ — не приближаться и не провоцировать, пока рядом есть Годжо Сатору. Гакуя не выходил за территории Токийского техникума в одиночку, а последние дни так вообще оставался внутри логова шаманов. И всеми ненавистный Годжо Сатору всегда был рядом. Потому все, что оставалось проклятьям — просто ждать. Но сейчас Ханами было не до ловли Гакуи. Причина, по которой он покинул то место, где они устроили временное убежище, была в том, что Ханами переживал за окружающий мир вокруг него. Он слышал, как стенал лес, как кряхтела земля, как сжимался воздух, чувствовал, как деревья дрожали и усыхали, будто поздней осенью. Видел, как зелень теряет цвета и опадает, а так же понимал страх живых существ перед этими изменениями. Вот только одно для Ханами было тайной. Почему наступает зима? Зима не в привычном её понимании, когда природа уходит на покой, чтобы поспать под снежным мягким покровов. Это не то. Наступает то, чего Ханами как раз и не понимает. Холод не успокаивает землю измученную за эти месяцы людьми и их загрязнением окружающей среды. Наоборот, этот надвигающееся мороз, буйный ветер и нетающий лед насильно, как бешенные гончие, разгрызают саму суть жизни. Эта сила, эта мощь… Они беспощадны. Не испытывая жалости, а только игривый садизм, принуждают всё и вся к беспрекословному подчинению себе. Это сводит Ханами сума. Бедная земля и так из последних сил старается выдержать человеческий вес, подобный раковой опухоли, разрастающейся всё больше и больше, а за ней оставляя одну гниль и боль. А теперь ещё и это! Нет ни слов, чтобы описать! Нет мысли, что сформировать! Чувства мешаются, срастаются и рвутся! Охваченный непривычным чувством паники, Ханами хватается одной рукой за голову, не в силах унять судорожную дрожь. Издавая приглушенные стоны, он сгибает спину и сжимается, чтобы не закричать от всепоглощающего страха и глубокого горя, что разделял со всей природой, как если бы его разрывали на куски, а он ничего не мог с этим поделать. Под скрежет зубов от сжатых до боли челюстей, готовых сорваться в яростный крик, его окликнул низкий, грубоватый, но точно такой же уставший голос: — Эй, Ханами, ты чего тут сидишь? Гето же сказал, чтобы мы держались в близь колледжа, разве нет? Дернувшись всем телом, проклятый дух резво повернулся к тому, кто говорил за его спиной. Поначалу встревоженный Ханами понемногу смог успокоиться, когда из тени деревьев вышла сгорбленная фигура с тростью в руке. — Джого? — узнал он своего изнуренного друга и окончательно расслабился, опустив плечи. — Почему ты? — Тебя долго не было, вот я и пришёл, — проворчал Джого, а потом осекся и тут же брюзжащее хмыкнул, отвернувшись. — Всё потому, что Махито мне на нервы действует! — объяснил он, хотя больше походило на оправдание. — Уж лучше с тобой в тишине посижу, чем буду его эти…. Как их там? — задумался Джого, почесывая странной формы голову. — Фил…имы? А! Фильмы! Чёртовы фильмы! — ругнулся Джого, стукнув тростью по земле, и заковылял к Ханами. — Фильмы он мне показать решил, видите ли! Хмм! Вот юнец! Дойдя до края, всё ещё ругавший непутевого Махито, Джого под тихий взор Ханами сел рядом, свесив короткие ноги вниз. Убрав трость, он запустил руку за одежду и вынул оттуда свою необычную трубку с лицом искаженным в муках, когда её затягивают. После не долгой возьни Джого зажег её и, сделав затяжку под подавленное и мелодичное «Нееееет~», выпустил, дым который в миг растворился на темном фоне. Ханами отвернулся к лесу. Оба проклятья молча сидели, обдуваемые студеным ветром. Джого единственным глазам косо поглядывал на подавленного товарища, после чего посмотрел перед собой и, выдохнув с не особым желанием и такой же ворчливостью спросил: — Так что случилось-то? — А? — издал кроткий звук Ханами, прикрывая рот. Раздраженно скривив губы, Джого, с небывалым усилием воли подавив нарастующее кипение (что, клубами дума выходили из его головы) а потом, хрипло выдохнув, пробормотал в своём привычном мрачном настроении, но уже размеренней. — Ты странно себя ведешь, знаешь ли, — объяснил он, подпирая голову рукой, не глядя на удивленного Ханами. — Молчишь, постоянно смотришь куда-то вдаль и часто уходишь не ясно куда. Махито тоже это заметил, но решил не вмешиваться, — договорил Джого. Покрутив в пальцах трубку, он посмотрел на Ханами без недовольства. — Так что случилось? Ханами прикрыл рот и, посидев так немного, понурил голову. Он вновь оглядел огромный широкий лес и неосознанно сжал пальцы руки в кулак. — Мне страшно, — честно признался он. Реакция Джого была по началу сбитой. Он не понял, что сказал Ханами сразу, но когда разобрал смыл, был буквально шокирован. Да так, что чуть трубку не уронил, едва поймав её на лету. Возможно, он бы и выкрикнул бы на это, как делает всегда, но, увидев, в каком неутешительном и даже подавленном состоянии Ханами, оторопев, он лишь выпалил: «Э-э-э?!» и так же быстро, придав себе размышляющий серьезный вид, прочистил горло. Джого постарался переварить все бурлящие в себе эмоции, чтобы как говорит ему в последнее время этот засранец Гето, не поджарить ситуацию. — Чего именно ты боишься, Ханами? — попытался уточнить Джого. Собранным он тоже быть пытался. Однако чем больше сидел рядом с товарищем, тем больше на уровне инстинктов ощущал этот страх. — Я не знаю, — прямо ответил дух, однако голос стал ещё настороженно, и он трескался. — Точнее не могу сам понять. Не могу! — интонация всё больше надрывалась. — Я не знаю, что это такое! Но оно…, — Ханами приглушил рвущиеся эмоции. Дальнейшие его слова были пусты и тихи. — Оно очень злое. Очень древнее. На много миллионов лет старше все этой земли и той, что за морем. Оно просыпается и скоро окончательно выйдет на свет. Джого, — повернулся к нему Ханами, пока одноглазое проклятие с отчетливым недоумением вникало в его слова. — Если оно проснётся, мы все погибнем, — без намека на шутку или ужас выдал он неприятное известие. Глаз Джого вовсю раскрылся. — Не только люди и шаманы. Проклятья так же падут от руки этого чудовища. — Да о ком ты говоришь? — пораженно вопросил Джого, перестав окончательно улавливать смысл услышанного. На это Ханами ничего не ответил. Он ничего более не сказал Джого. Просто опять отвернулся и пусть глаз у него не было. Отчаянье, непонимания, паника, ужас, страх неизвестного — всё это смешалось в душе Ханами, заставляя его трястись и едва не плакать от собственного бессилия перед этим чем-то. А Джого его не понимал. Хотя в чем-то с Ханами соглашался, ибо своей душой и инстинктами так же ощущал что-то неизбежное и страшное. Однако, как и Ханами, характеристику этому дать не мог, сколько не пытался размышлять. Так как первый был куда чувствительней к природе из-за того, что родился из страха людей перед её мощью, способной стереть их в одночасье. Возможно, из-за этой особенности Ханами был куда уязвимей как эмоционально, так и физически к её всевозможным изменениям. В любом случаи, может, после уточнить у Гето об этом? Он же всезнайка, прямо как Махито. Неудивительно, что эти двоя так быстро сплотились и больше всего проводят время вместе за обсуждением душ и всякого дерьма! — Слушай, Ханами, — проговорил Джого необычайно обессилено. — Хочешь узнать, почему я так хорошо отношусь к Гакуи-сама? Перестав трястись, Ханами удивился неожиданному вопросу Джого. Махито и Гето Сугуру очень часто донимали его расспросами об этом, после того, как мастер проклятий объявил им, что Гакуя их главная цель, а дух по своей же глупости так выдал истинное отношения к Гакуе. Правда делали они это, постоянно смеясь над ним и подначивая. А Махито так вообще с Гето как-то вечером целую сценку разыграли, передразнивая благосклонность Джого, отчего проклятый дух в неподдельном гневе, плюясь огонь бегал за ними и грозился поджарить до корочки. Само собой, эти двоя его угрозы всерьез не воспринимали. Всё дошло до того, что Джого более не желал ни с кем об этом разговаривать. Ни с Махито, ни с Ханами, ни с Догоном. И на каждый интерес о Гакуи он моментально закипал и, ворча, уходил куда подальше. Вот и сейчас Ханами был озадачен таким откровением Джого. Не слыша, что бы тот ему что-то сказал, Джого само собой начал злиться и сморщившись, обратился к молчавшему Ханами с дерзостью и гневом: — Что значит твоё молчание?! — И-извини, — приподняв ладонь, сказал Ханами во всей искренности. — Просто в ступор ввело то, что ты захотел об этом поговорить. — Хмм! — фыркнул на него Джого, важно задрав голову. — Всяко лучше, чем твою унылую рожу видеть. — Так ты волновался за меня? — сказал Ханами конкретно, не обращаясь к проклятью, а скорее говоря это самому себе. У Джого тут же задымился вулканчик в голове, а пальцы рук сжались в кулаки. Его переполняло возмущение на такой очевидный вывод. И он бы их изверг, если бы не теплый голос Ханами, сказавший… — Спасибо. Джого тут же замер, растерял весь свой яростный пыл и просто смотрел на Ханами во весь глаз, часто моргая. Издав пару удивленных возгласом, он таки смиренно прикрыл глаз и, как уставший старик, выпустил сиплое дыхание в ночной воздух. — Гакуя-сама вырастил меня, — признался он без утаек глядя куда в окраины этого странного леса. У Ханами приоткрылся рот, выпустив только начало возглас, а тот быстро стих. Джого в такой же мрачноватой манере продолжил: — Как проклятый дух, я уже не молод. В те давние времена я был ещё безбашаней. Сжигал буквально все, что на глаз попадалось. Да, — тяжело выдохнул он. — Был тем ещё придурком, так сказать, — Ханами держался без комментариев, терпеливо вслушивался. — А потом, сам того не ведая, забрел на территорию одно сильного проклятья. Ну тогда я и подумал: «Пф! Да что он мне сделает-то? Сил уже никаких. Почему я должен его бояться?», — пересказал всё это Джого, разведя руки в стороны. — Оххх. Знал бы ты Ханами, как я после пожалел. — Гакуя, — своим мелодичным насторожившимся голосом проговорил Ханами, глядя на угрюмого товарища. — Он тебя ранил? Вы сражались? Джого с сомнением толи стеснением промычал, почесывая голову. — Ну, это не назвать было сражением. Я хорошо так отхватил, это да. Однако Гакуя-сама вместо того, чтобы убить или как-то поиздеваться над жалким мной, протянул тогда руку и сказал: «Поднимайся. Пусть и побитый, но ты усвоил урок. А потому, когда поднимешься, станешь сильнее. Порой боль нужна, чтобы вырасти как личность. Ты же хочешь жить?». На губах Джого заиграла тёплая, но и тоскливая улыбка. — Я же тогда, будучи эмоциональным, откинул его руку и наорал, что мне некуда идти и что я сам не знаю кто я. И жить ради чего тоже не знал. Помню, как Гакуя-сама был очень удивлен моими словами. Но он не разозлился на меня, а только по-доброму улыбнулся. Честно, я никогда не видел, чтобы так улыбались. Он поднял голову и посмотрел на ночное небо. Та же самая улыбка не сходила с его лица, а в голове одно за другим кадром воспоминания наполняли его тело неким душевным теплом. — И что было потом? — трепетно спросил Ханами. — А потом он предложил мне пойти с ним, — уже непринужденней отозвался Джого. — Сказал, что раз я такой не опытный ребёнок, со мной должен быть зрелый взрослый, который наставит на путь истинный. — То есть он, в самом деле, тебя воспитал? — с легким удивлением вопросил Ханами. — Ну что-то типа этого, — дал расплывчатый ответ Джого. — Он и впрямь был мне как отец. Конечно, были и другие проклятья, что обожали его, однако он ко всем относился одинаково. Вот только, — голос Джого резко упал и вид был такой, словно он вспомнил что-то не приятное. Хотя когда заинтригованный Ханами пригляделся, то понял что тот скорбит о чем-то. — На виду он всегда улыбался. Баловал нас, заботился и учил. Однако один раз я как-то ночью увидел, что Гакуя-сама не спит. Он сидел и смотрел на звездное небо. — Свет в его глазу потух, а прямо сейчас тот самый образ ожил и был живым, реальным. — Гакуя-сама был таким… таким одиноким. У него было такое несчастной, пустое и грустное лицо, когда он смотрел в то небо, словно он скучал по кому-то. Я тогда стоял как завороженный, а он меня так и не заметил, после чего просто ушёл. Я же не сделал ничего. Пальцы Джого сжали ткань на штанах, и хруст суставов был слышим в этой тишине отчетливо, как последняя октава, после которой абсолютно всё стихает. Ханами было сложно что либо сказать. Лично с Гакуей он знаком не был, однако раз его так расхваливает Джого, то сомнений он не испытывал и верил во всё без лишних вопросов. Получается, что для Джого Гакуя был очень дорог, и о нём проклятый дух переживал, помнил и любил всегда. Воспоминания приносили ему только радость, но вместе с ней он испытывал и грусть. Кажется, люди называют это «ностальгией»? Когда прошлое не вернешь, но охотно с ним не расстаешься и окунаешься в приятные моменты своей жизни. И при этом одновременно со сладостью глотаешь ещё и горькую пилюлю осознания того, что это всего лишь набор памяти когда-то минувших дней. Это уже прошло. Оно не вернется. Никогда. — Потому я и ушёл от Гакуи-сама, — разогнав атмосферу размышлений, Джого смотрел прямо уже без былых сомнений. Целеустремленно, как и всегда. — Наутро я ему так и сказал, что хочу попробовать жить самостоятельно. — И Гакуя тебя отпустил? — Ханами бы, наверное, брови приподнял, если бы они у него были. Джого чуть призадумался. — Я тоже поначалу думал, что он возражать будет, — сказал проклятый дух. — Но он лишь потрепал меня по голове и сказал, что раз я готов идти вперед и пробовать что-то новое, то имею на это полное право. Попросил, правда в неприятности не влипать и наказал, что я могу вернуться, когда за хочу. Рука Джого сама приподнялась, и ладонь легла на голову. То самое место, где когда-то Гакуя заботливо, по отечески хвалил его. Конечно, он и поругаться мог, и вот тогда приходилось получать не сладко. И это то, что всегда удивляло Джого. Они, проклятые духи, рожденные озлобленными, мстительными и жестокими, всегда млели перед Гакуей по неясной причине. Ладно бы, если они только силу уважали и подчинялись, чувствуя, что это их достойный вожак. Однако Гакуя всегда вел себя с ними, как с детьми, и помогал, когда шаманы начинали на них охоту. Но при этом Гакуя был так же неравнодушен и к людям. Будучи проклятым духом, как те же мстительный твари особого ранга или Король Проклятий Рёмен Сукуна, Гакуя выглядел как обычный человек. Не-маги без проблем видели его, и он был добр, раз заботился о всех этих пресмыкающихся. Не беря ничего в замен. Потерявшихся он выводил, успокаивая, безнадежно больных лечил, довольствуясь исключительно благодарностями, мило общался с любым представителем человеческого общества и заступался за тех, у кого не был сил на это. Кто же тогда получается, Гакуя-сама на самом деле? Это мысль на удивления самого Джого пришла ему в голову впервые после того, как он сверил все эти факты. Ни человек, ни проклятье…. Тогда что? С боку неожиданно заслышалось торопливое шуршание, и окружающая энергия стихла, но внутри накалилась холодным огнем. Озадаченный Джого повернул голову. Ханами, чем-то встревоженный, быстро поднялся на ноги и уставился в одну из сторон темного волнистого моря, где распространялась белая дымка. — Что случилось, Ханами? — не мог понять его резвости Джого. Ханами же молча крутил головой, как олень, почуявший охотника или хищника, но пока не мог понять откуда ждать угрозы. Вот только он быстро сообразил, что сравнения эти были просто идеальными к их ситуации, хотя самим проклятьем ПОКА ничего не угрожало. Шустро поглядев назад, на право, налево и так несколько раз Ханами отчего вдруг вздрогнул и пошел прямо к самому краю, не боясь, когда камешки стали осыпаться под его ногами и падать внизу той лиственной бездны, дна которой не видать. Голова Ханами встретила поднявшийся ледяной ветер, а потом, не смотря на вопросы Джого, опустилась туда, к бездонной равнине, скрытой за плачущими деревьями. Присматриваясь к тому миру и прислушиваясь к своим чувствам, Ханами выдал ошарашенный вздох. — Джого! — обеспокоенно прикрикнул он, от чего дух сам встрепенулся. — Там человек! Услышав это, Джого так же быстро скис, явно не проявив такого рвения и интереса. Потому, когда она поднялся и подошёл к Ханами, говорил с ним достаточно безучастно. — Ну и что? Человек, да и человек. Их пруд пруди, куда не глянь. — Нет, — с опустошением покачал головой Ханами, не отрываясь от того места. Чем больше он смотрел, тем сильнее в нем всё напрягалась. Мысли были беспорядочным от неизвестного страха. Так было пока… — Там ещё люди. — Чего? — озадачился Джого и, вяло фыркнув, решился таки подойти и лично глянуть, что там происходит и от чего Ханами так тревожно. Лучше бы не смотрел! Подобное даже для проклятий было… невыносимо. И запомнилось в насыщенных деталях. Там внизу и впрямь был человек. Парень в легкой летней одежде. Вот только он был напуган до смерти и весь перемазан кровью. Рука отсутствовала по самое плечо. Он впопыхах кое-как добежал до толстого ствола клена, придерживаясь за то месте, где была конечность. Облокотившись спиной, он так же задыхаясь, без сил сполз на землю, оставив спиной растянутый красный след. Даже с такого расстояния, проклятые духи видели на нем многочисленные рваные раны, а точнее укусы, как если бы на него напали волки или стая собак. Человек плакал и был уже на грани, но потом застыл и во всю глотку заорал так, что переполошенные птицы разлетелись в разные стороны. Проклятья, наблюдающие за этим издалека, не сочувствовали ему, но ничего и не могли понять. Только у одного Ханами по какой-то причине друг затряслись колени. — П-пожалуйста, — отчаянно взмолился парень, уже не пытаясь ничего сделать. Точнее, сил просто не было. — Н-не…. Не подходите… Не надо… В тени между многочисленных стволом раздался хруст ветвей и шорох травы. Кто-то приближался. Шаги были неторопливы и нескрываемы. Израненный юноша сильнее сжался спиной в ствол и, стиснув зубы, заверещал, когда перед ним, словно изнеоткуда, встали две высокие фигуры. Их совместные тени утопили парня с головой и заглушали его голос. Присмотревшись к ним Джого удивился. — У этих ребят та же форма, что и у шаманов их техникума! — сообразил он и поспешил поделиться своей догадкой с товарищем. — Ханами они же… Ханами? Проклятый дух, не реагируя на Джого, дышал со всхлипами. Его раздирало из нутрии и неудержимо трясло с наружи. Натягивалось, разъедалось и бурлило… — Это не люди, — прошептал он и сам дернулся от ужаса этих слов. — Это не люди! — закричал дух, не выдержав и хватаясь за голову. Плач, сдерживаемы крики и предсмертный ужас рвались из него волнами безумия. — Ханами, успокойся! — беспокойно осадил его Джого, сам заражаясь паникой. — Что ты… По округе пронесся звук, напоминающий звериный визг. Кричать так человек не может. Проклятья на него среагировали и обомлели в момент. Те двоя, что выглядели идентично людям, проорав, подобно кровожадным шакалам, накинулись на истекающего кровью парня. Алые брызги окрасили темный ствол клена и окрапивили землю. Трава от её тяжести и количества проминалась. Вопли несчастного гремели над долиной на пару с теми жуткими чавкающими, хрустящими и влажными звуками, что иголками входили в ушные перепонки, заглушая все вокруг. Чавкающими, потому что они безжалостно, с наслаждением вцеплялись зубами в плоть жертвы и открывали куски, смакуя и проглатывая сразу же. Хрустящими, потому что вырывали любые кости с легкость, как косточку персика из мякоти. Посасывали во рту и откидывали, желая опробовать новые и более сочные. Влажными, потому что взахлеб глотали кровь, оставлявшую размазанные и неразборчивые печати на рту, на руках, на шее. Да везде. Кровь была везде. Ибо эти двоя заживо пожирали себе подобного, разрывая его на части без особых усилий. — Х-Ханами…, — рассеянно позвал Джого, не в силах оторваться от этого ожившего кошмара. Чем больше он смотрел, тем больше его поглощало. Не только взор, но и разум ускользал в глубины, заставляя потеть и трястись. Он кое-как нащупал плечо Ханами. Оно было каменным и холодным. Сглотнув и собрав последние силы, Джого громче, чем хотел, растормоши заставшего не живого друга. — Нужно уходить! — прорычал он. — Сейчас же! Ханами не шелохнулся. Вместо этого он… — Джого. Они смотрят. — Его голос был мягким и забитым, почти смирившимся. Не пришлось уточнять или поворачиваться для убеждения. Джого и сам ощутил, как невидимые ржавые крючки ковыряли в коже и заражали плоть холодом. Когда Джого таки оглянулся, то в единственный глаз до боли ударила вспышка. Или точнее, это было от осознания? Те двоя в черных одеждах с ног до головы, в алом цвете. С их волос, формы и рук капала кровь. Грязные зубы все еще пожевывали мясо, а лица, обращенные чуть выше деревьев, были спокойны и равнодушны, как маски. И обращено их внимание было именно туда, где стояли проклятые духи. Прямо в них, без промашки или ошибки. Они вгрызлись в них своими светящимися, как огни глазами, как зубами в уже затихшего парня, от которого ни осталось ничего, чтобы напоминало человека. Скорее искаженную плоть чего-то, как отходы на скотобойне. Один был черноволосый, с затянутыми волосами на затылке. Его вид при обычных обстоятельствах можно было назвать скромным и необычайно учтивым. Высокий и крепкий. Узкие глаза с золотым светом не моргали, а с ресниц и одного локона чёлки стекла капли крови. А вот другой… Джого поперхнулся. Телосложением он был такой же, как и первый, только чуть выше. Волосы и кожа как снег. Глаза огромны, как и у первого, светились сапфировым сиянием. Лик его невероятно симпатичен, только вот следы крови пачкали его больше, очерняя всю белизну. Этот парень… вылитый Годжо Сатору! А то, что был рядом, похож на Гето, только младше! Что за чертовщина твориться?! Проклятья и чудовища смотрели друг на друга неотрывно и с тщательным контролем. Первые делали это, потому что понимали: если они сейчас хоть вздохнут не правильно, им конец. Вторые просто думали о них и как им поступить. Они ничего не выражали. Их зрачки, остекленевшие, мигали в этой темноте. Их сумасшедшим и бессмысленным гляделкам пришёл конец, когда чудовища в облике людей зашевелись, поднимаясь с земли и вытягивая спины. Но вместо того, чтобы накинуться, они, как кем-то управляемые, развернулись и стали доедать, что осталось. С таким же статичным безразличием. На высоком обрыве уже было пустота. Проклятые духи сбежали, не ощутив в этом позора или ущемления гордости. Всё, что они испытывали, когда добежали до укрытия — это душевное ликования от того, что смогли остаться в живых.