Сидим-вопим, А

      У Ани есть маленькая особенность. Аня мертвовидящая.       Вернее, она мертвочувствующая. В радиусе десяти метров (у Ани плохой глазомер, поэтому на самом деле радиус составляет семнадцать метров и двадцать два сантиметра) от мертвого тела ее тленные присоски начинают беспокоиться. Тленные присоски покрывают всю ее верхнюю часть тела вместо волос и имеют вид полупрозрачных микро-ладошек, которые при приближении мертвого духа начинают покрываться потом и мелко трястись. Очень неприятные ощущения.       На голове у Ани, к счастью, обычные волосы.       Ее лобковые волосы тоже имеют вид лобковых волос и не реагируют на мертвецов, спасибо им большое.       Возможно, тленная присоска выросла у нее на большом пальце правой ноги, но ей точно там не место, к тому же она жутко чешется под обувью.       Впрочем, для окружающих ее тленные присоски едва ли заметны и выглядят как обычный пушок на теле. Только внимательный любовник или въедливый врач сможет углядеть крошечные пальчики, которые настойчиво тычут в него, покрытые потом от напряжения. Ведь, конечно, ни один живой врач не притронется к Ане.       Она терпеть не может врачей.       И она слишком крута для любовников (нет, просто она одинока и не хочет, чтобы ее лапали, особенно ее тленные присоски, которые вообще-то крайне чувствительны).       Сама Аня не потеет, когда потеют ее тленные присоски, но она чувствует крошечные капельки пота на подушечках тысячи пальчиков. Сложно сказать, пахнет ли от нее неприятно из-за этого, но иногда она проводит шариковым дезодорантом по рукам. Просто на всякий случай.       Ах да, Аня понятия не имеет, как на самом деле называются тленные присоски. Наверняка у них есть какое-нибудь жуткое название на латыни, которое невозможно произнести. Наверняка для них найдется отдельное название и в русском языке, но тогда оно скорее всего имеет уничижительный оттенок, как, впрочем, и все в русском. Так или иначе. Такая уж у русского судьба. Аня не хочет воспринимать часть себя как проказу, поэтому ласково зовет аномалию своего тела тленными присосками. Не без доли брезгливости, конечно, но только в пределах разумного.       Ну так вот. Аня мертвовидящая. Или, вернее, мертвочувствующая. В любом случае, ее тленные присоски работают что надо. - Тьфу ты, - ежится она, наблюдая за тем, как мимо проезжает белая газелька с безвкусными рекламными наклейками салона ритуальных услуг.       За лобовым стеклом болтается крестик и будда, часть его голого затылка видно из-за прикрепленного к стеклу листа с надписью ГРУЗ 200.       Аня провожает неприязненным взглядом газельку, которая тормозит неподалеку на светофоре. На газельке сидит мертвый дед и безучастно болтает ногами, совершенно не заботясь о том, что может свалиться прямо на дорогу. Никто не видит мертвого деда, кроме Ани, тленные присоски на теле которой встают дыбом и разом разворачиваются в сторону газельки, тыча в него тысячью указательных микро-пальчиков.       Это уже третья газелька за последние десять минут, пока Аня ждет автобус. Рядом с автобусной остановкой находятся целых два салона ритуальных услуг. Ане интересно, обедают ли вместе работники ритуалок или обкидывают друг друга окурками скорбящих в знак презрения к конкурентам.       Стоит лето две тысячи двадцатого года.       Помимо лета две тысячи двадцатого года на автобусной остановке стоит еще семь человек. В маске одна лишь бабулька. Перчатки не носит никто. Жара для сибиряков была страшнее смерти от свирепствующей болезни.       Что? Уже никого не штрафовали.       Аня тоже стояла без маски. Как и остальные, она считала себя бессмертной сибирячкой, а еще была глупа, молода, и ее маску, честно говоря, не мешало бы постирать месяца так два назад. А лучше заменить на новую.       Аня задумывается, пришлось бы ей заказывать тысячу микро-перчаток для своих тленных присосок, если бы она носила перчатки?       Не будем о грустном.       Для провинциального затерянного в соснах городка пробка на дороге довольно муторная. Газелька почти не двигается. Мертвый дед продолжает сидеть на ней, его обнаженные мертвые пятки бьются о двери газельки. Аня понятия не имеет, куда души мертвых девают обувь, но пятки у них обычно очень неухоженные.       Аня решает всегда следить за своими пятками на случай собственной смерти, чтобы выглядеть прилично в глазах других мертвочувствующих.       Честно говоря, она даже не знает, существуют ли другие мертвочувствующие. Что, если она подойдет к этой женщине, которая тоже смотрит на газельку, и спросит, показывают ли ее тленные присоски на мертвого деда?       Эй. Аня не настолько социально адаптирована.       Мертвый дед поворачивает в ее сторону голову. Наверное, это потому что Аня долго на него пялится. Она обычно тоже ловит людей на подглядывании. - Ты что, не можешь просто лежать в гробу? - едва слышно бурчит она.       Вряд ли мертвые, которых она видит, имеют проблемы со слухом. Учитывая, что физическое тело мертвого деда наверняка покоится в тесном гробу в газельке, а его душа стучит голыми ужасными пятками сверху, вряд ли здесь вообще существуют какие-либо условности.       Не то чтобы Аня знала. Ей ведь не у кого спросить.       Как бы то ни было, души умерших жутко не любят сидеть со своим мертвым телом. Все они вылазят, чтобы стучать ужасными неухоженными пятками сверху на похоронной газельке.       Анины тленные присоски потеют от напряжения. Она всегда напрягается, когда видит мертвых, но те никогда не проявляли агрессию, даже если замечали ее.       В одной из квартир девятиэтажки позади автобусной остановки отлетает чья-то душа. Тленные присоски на теле Ани единой волной поворачиваются в сторону дома, тыча в него тысячью крошечных указательных пальцев. Это ощущается как дуновение ветерка - щекотно, но все же неприятно. Кому будет приятно знать, что кто-то только что умер? Только если этот кто-то странный. Ты странный? Или, может, ты?       Ладно, не говорите. Лучше храните некоторые мерзости при себе, хорошо?       Передернув плечами, Аня поворачивает голову в сторону девятиэтажки. На первом этаже к окну липнет белая рожа души еще одного бессмертного сибиряка, который оказался смертным. Какая жалость.       Затор на дороге никак не исчезает. Газелька продвигается до тех пор, пока мертвый дед не равняется с Аней. Мертвый бессмертный сибиряк все еще залипает у окна. Наверное, он еще не осознал факт своей смерти. Или, может, души не могут осознать факт своей смерти. Ане-то откуда знать, она ведь живая.       Они оба пялятся на нее. Тленные присоски на Анином теле, растерявшись, показывают то на мертвого деда на газельке, то на дом позади нее. Вся верхняя часть ее тела зудит из-за этого.       Скрестив ноги на неудобной высокой лавке на автобусной остановке, Аня едва удерживается от того, чтобы не завопить.       "АААААААА, - закричала бы она. - ХВАТИТ НА МЕНЯ СМОТРЕТЬ, У МЕНЯ ГРЯЗНАЯ ГОЛОВА!"       Как же это все-таки раздражает, когда кто-то смотрит на тебя, пока у тебя грязная голова.       Ее терпение кончается, и она вскакивает с лавки. Да ну эти ваши автобусы. Быстрее дойти до дома на своих двоих. Тут и идти-то две остановки, но Аня такая ленивая.       Она растирает руки ладонями, чтобы успокоить тленные присоски. Те ласково касаются ее в ответ, позволяя себя успокоить.       Женское тело такое странное временами.       Аня доходит до дома за десять минут. Это меньше, чем она ждала автобус на остановке (он пришел, как только она отошла достаточно, чтобы ей было лень бежать обратно). Жизнь довольно подлая штука.       У дома Аня натыкается на двух престарелых соседок, которые общались с ее семьей. Не то чтобы семья Ани хотела этого. Никто не хочет общаться со своими престарелыми соседками.       Если вы чья-то престарелая соседка, прекратите. Просто хватит. - Анька, - охает одна из соседок. - Ты почему без маски, негодяйка!       Обе престарелые соседки сидят в масках, правда, у обеих нос торчит из-под них, поэтому в этом нет никакого смысла. Жизнь вообще не имеет смысла, но эта мысль для философских дебатов, а не для бытовой зарисовки вроде этой.       Да, это бытовая зарисовка. Вы удивлены? Продолжайте. - Здрасьте, - неловко мнется Аня, останавливаясь перед престарелыми соседками. - Да я, это... Ну забыла че-то... - Нет, у меня невестка чуть не померла, а эта коза маску забыла, вы посмотрите на нее!       Вообще-то Аня уже слишком старая для того, чтобы ее ругали престарелые соседки. Ей двадцать два. Солидный возраст. - Да я, это... Ну да, - бормочет она. - Ну потом возьму. - А потом поздно будет, - заявляет вторая соседка и на минуту оттягивает маску, чтобы явить миру блестящую от пота сморщенную старческую кожу на нижней части лица. - Фу ты боже, дышать нечем.       У соседки, которой нечем дышать, какая-то неизлечимая болезнь. Тленные присоски на теле Ани ошибочно думают, что она уже умерла, но что-то все же сбивает их с толку, поэтому они в замешательстве чешут своими крошечными пальчиками кожу Ани. Поморщившись, она раздирает ногтями предплечье. - Ладно, я пойду, до свидания, - говорит она и нащупывает в кармане ключи, не переставая чесаться. - Аня! - кричит ей вдогонку соседка, у которой чуть не померла невестка. - Ты работу-то нашла?       Аня нехотя поворачивается. - Нет еще. - У меня зять на кладбище работает, съезди к нему на собеседование, может, он тебя посадит венки продавать на въезде. Что? Работы нет, а тут какая-никакая на лето. И платят нормально. - Э-э, - говорит Аня, подавляя мученическое желание завопить снова, и издает нервный смешок. - Нет, спасибо. Я пока, это... Ну, в общем, не надо мне. - Тьфу ты, молодежь, - расстраивается соседка. - Совсем работать не хотят. Это что такое. Я в их годы где только не работала.       Тленные присоски на теле Ани совсем вспотели.       Она скорее бежит в прохладный подъезд, чтобы наконец помыться, и очень сильно надеется, что никто сегодня не помрет в ее подъезде.       Душное лето две тысячи двадцатого года.