Unhealthy love

Хёнджин плачет. Лежит на своей кровати, уткнувшись лицом в подушку и плачет, скрывая тихие всхлипы, чтобы родители не услышали. Ему невыносимо тяжело. После расставания с Джисоном прошло уже больше месяца, а Хёнджин так и не может выбросить из головы мысль, что нужно как-нибудь связаться с ним через общих знакомых. Может кто-нибудь расскажет: как он там? В порядке ли? Не забыл ли он Хвана или бросился в новую жизнь с головой, оставив всё позади? Любил ли он так же, как любил его Хёнджин? Перед глазами всплывает момент, когда они, двое радостных парней, идут, держась за ручки, по темному парку, где никто их не видит, наслаждаясь тишиной и Хёнджин влюблён. Он вспоминает мимолётное касание к чужим губам своими и скромную улыбку в ответ, а после более глубокий поцелуй, полный внимания и жажды большего. Нет, Джисон точно любил. Парень пытается не убить себя в этих эпизодах: он загрузил себя по уши различными кружками, репетиторами, занятиями, чтобы не думать. Порой не остаётся сил даже на то, чтобы снять одежду, принять душ и лечь спать, когда он возвращается домой, и он просто валится на кровать в том, в чём был. Но иногда случаются неожиданные приступы воспоминаний и Хёнджин ничего не может с ними поделать, потому что эти моменты – часть его жизни. Часть, которую никак не убрать из головы, только если амнезия искоренит её, но ему не нужно. Сколько бы боли не приносили мысли о Джисоне, он всё равно не хочет его забывать. Ему кажется, что он просто обязан помнить. – Э-э, добрый вечер, не ожидал, что у тебя сегодня депрессивные часы, – Минхо стоит в дверях не двигаясь. – Всё в порядке. Тебя мама впустила? – Хёнджин делает вид, что это не он проплакал в подушку полтора часа до неожиданного визита. – Ну да, сказала, что я опять поздно и без предупреждения, и на этом мы разошлись, – пожимает плечами парень и проходит в комнату, закрывая за собой дверь. – Расскажешь? Хёнджин знает о чём просит Минхо и не может ему отказать. Его хён проницательный и видит всех насквозь, даже не заморачиваясь с этим; для него люди – открытые на самом интересном книги, просто он притворяется, что не любит их читать. – Она тебя любит, хён, поэтому и пускает, – Хёнджин вытирает оставшиеся слёзы на лице салфеткой, протянутой Минхо. – Не думаю, что тебе понравится этот рассказ. – Хёнджин-и, ты мне и так не нравишься, уже ничего не изменит моё мнение о тебе, – Минхо кривится, когда в него летит салфетка, в которую упомянутый парень высморкался. – Я думал, ты в меня тайно влюблён и ждал, когда под моим окном появится надпись «Хван Хёнджин, я люблю тебя», а ты… – Не уходи от темы, Хёнджин-и, – старший ставит полуторалитровую бутылку пепси на пол и смотрит серьёзно, – я знаю про твою ориентацию. И Хёнджин сдаётся, выдавая все свои секреты, о которых знал только он сам, и никто больше. Потому что Хёнджин больше не мог никому доверять, только себе.

***

– Хёнджин, я надеюсь ты на смертном одре после вчерашнего вечера, иначе я не понимаю почему ты ещё не встал с кровати, – Минхо заходит в комнату чуть ли не с ноги и видит то же, что и несколько лет назад. – Какого хрена. Хёнджин не отвечает, он пытается максимально слиться со своей кроватью, как чёртов хамелеон, чтобы никого сегодня не видеть и не слышать. Он просто не готов к этому разговору, только не снова. – Если ты косплеишь постельного клеща, то у тебя плохо получается, – старший присаживается на кровать, поглаживая по спине. – Тебе плохо? Может лекарство какое-нибудь принести? – Просто оставь меня, я не хочу разговаривать, – ноет Хван в подушку, всхлипывая после, даже не зная на что надеясь: что Минхо реально встанет и уйдёт? Он слишком хорошо его знает. – Я тебя в таком состоянии видел только в твои шестнадцать, – Минхо задумывается. – ты опять вспомнил про этого мудака, Хёнджин-и? Хван медленно поворачивает своё заплаканное лицо на старшего и шмыгает носом. Как сказать старшему о том, что вчера он буквально столкнулся со своей подростковой проблемой лицом к лицу и всё, что он может (хочет) делать, так это плакать днями напролёт? Подростковые страдания слишком сильно отпечатались в его мозгу. – Ты меня пугаешь... Скажи хоть что-нибудь, – Минхо протягивает руку, чтобы пригладить растрепавшиеся волосы Хёнджина. Но Хёнджин молчит, он просто не знает, как рассказать и что. Минхо в тот день, когда увидел Хвана в похожем состоянии, выслушал, успокоил и дал надежду, что он больше никогда не останется один, потому что на месте «этого твоего Джисона» будет бороться до последнего: с родителями, с друзьями, со всеми людьми в мире. И он держит обещание до сих пор. Минхо презирает поступок Джисона, считает его бесхребетным существом, которое даже не стало хвататься за своё счастье. Лишь удалился из жизни и попросил удалить всё связанное с ним – это была именно идея Джисона. Поэтому Хёнджин продолжает молчать, как партизан, даже когда Минхо грозится привести к ним в квартиру целую кучу незнакомых людей, которые будут жужжать Хвану на уши, а он никогда не шутит. – Хорошо, надеюсь к вечеру ты решишься на разговор, – успокаивается Ли и встаёт с кровати. – Скажу Феликсу, чтобы он тебя прикрыл. И Минхо уходит, а Хёнджин снова погружается в слёзы, когда слышит хлопок входной двери. Почему Джисону нужно было вернуться в Корею именно сейчас? Почему он оказался именно на той вечеринке и почему именно он, блять, общается с Чаном, который пригласил Хвана к себе на следующие вечера, потому что «ты мне нравишься, мелкий»? Не в смысле любовном, но всё же. Хвану нравится Чан и его друзья, впервые за долгое время ему захотелось контактировать с людьми. Поэтому Хёнджин не понимает почему всё это происходит именно с ним; почему вместо Джисона были не какие-нибудь Бомгю или Йеджи со школы, которые также являлись его когда-то забытыми друзьями. Неужели из всех семи миллиардов людей это должен быть именно он? Несправедливо. В итоге парень засыпает, задумываясь о взгляде, с которым Джисон на него смотрел. Это была ненависть? Может быть презрение? А вдруг он до сих пор любит Хёнджина? Какой же бред.

***

– Мне тут птичка напела, что ты отказываешься разговаривать и вообще являешься частью интерьера, – басит Феликс откуда-то из гостиной, потому что он в квартире впервые и, видимо, заплутал. – О, вот ты где. – Когда я уходил, ты был в таком же положении, – кровать продавливается в том же месте, что и утром (как последовательно). – Эта австралийская моль за мной увязалась, когда узнала, что тебе плохо. – Эй, вообще-то я тоже его друг и должен знать, что он в порядке! – Феликс активно жестикулирует. – Просто навряд ли он будет говорить о своих проблемах при человеке, которого знает всего ничего, – спокойно поясняет Минхо. – Он даже мне ничего не рассказал, что говорить о тебе. – I don't like you. – шипит себе под нос Ли младший, а после плюхается рядом с Минхо. – Ты же знаешь, что я всегда за тебя, Хёнджин-и. И Минхо с Феликсом продолжают свои препирания, заставляя Хёнджина всё больше нервничать. Для чего этот концерт? Почему он должен говорить о том, о чем не хочет? Неужели он просто не может спокойно в своей голове переварить информацию пару деньков и снова притворяться, что всё нормально? Даже если на сердце больно, потому что шрам, который так долго заживал, снова вскрыли. – Да хватит уже галдеть! – не выдерживает Хван. – Ну наконец-то, а то мне и самому надоело спорить с Феликсом, – парень толкает Хёнджина, чтобы тот перевернулся на спину и он мог спокойно лечь рядом. – Ну теперь-то расскажешь? – Вы такие злые… – вздыхает тяжело Хван, удобнее укладываясь. Феликс, не отставая от своих друзей, переползает через всю кровать, специально задевая Минхо коленом, после чего последний, конечно же, грозится вышвырнуть его из окна пятого этажа и всё успокаивается. Парни неподвижно лежат, смотря в потолок, будто так и нужно. Хёнджину ведь на самом деле становится спокойно. Не то что утром, когда он проплакал в подушку около тридцати минут, ни после ухода Минхо на учёбу, и даже сон, который снился парню, был неспокойным: он постоянно от кого-то убегал, но всё время напрасно – был настигнут. – Я видел Джисона, – спустя время шепотом произносит Хван. – Что? Где? – Минхо подрывается. – Кто такой Джисон…? – Феликс продолжает смотреться в потолок и пытается не казаться дураком. – На вечеринке у Чана, он меня тоже видел, – всё также шепотом. – Почему ты не сказал мне, мы бы сразу же ушли оттуда! – Минхо смотрит выжидающе. – Ты же говорил, что он в другой стране, Хёнджин! Какого хе… – Я не хотел прерывать твоё веселье, да и мне там нравилось. Хёнджин никогда в жизни не поставил бы свои желания выше желаний человека, который ему дорог. Он, будто зависимый, постоянно заботится только о других, но никогда о себе. Переживает, боится, старается помочь даже в том, в чем не силён, но никогда не делает того же для себя. Вся терапия – закрыться в комнате, поплакать, обдумать и оставить так, как есть, стараясь не погружаться в свои самокопания с головой. – Глупый… – Минхо спокойно ложится на то же место. – Так получается он тебя тоже узнал? – Не знаю, мы встретились взглядами, а после я его не видел, – Хёнджин выдыхает. – Пиздец… Нужно выпить. Хёнджин в ответ мычит что-то похожее на согласие и продолжает смотреть в потолок. Камень с души упал с громким ударом о пол. – Так ты, получается, гей? – вклинивается Феликс. – Да, Ликс, – Хёнджин выдыхает тяжело. – Это круто, – парень укладывается чуть удобнее, – так кто такой этот ваш Джисон, которого так ненавидит Минхо-хён? Хёнджин даже не удивляется, когда Феликс называет его гомосексуальность «крутой», потому что Феликс – самый лояльный и добрый ко всему на свете человек – просто не способен был бы сказать что-то против. – Не наш, а Хёнджина. Я вообще даже фотки его не видел ни разу, – Хёнджин всем телом чувствует, как Минхо закатил глаза. – Вроде как бывший парень, который поматросил и бросил, а после свалил в другую страну. – Это не так, – тихо хрипит Хван. – О-о, он такой мудак… Мне так жаль, Джинни… – Феликс поворачивается к Хёнджину, чтобы крепко, насколько возможно для хрупкого парня, обнять. – Согласись? А Хёнджин говорит, что он хороший. – Потому что он не бросал меня, просто так вышло! – Хван подрывается, чтобы начать возражать, но его не выпускают из крепких, – действительно крепких, как оказалось, – объятий. – Не кипятись, знаю я, что у вас тяжелая история любви, – Минхо тоже разворачивается, чтобы обнять, – но не могу я просто взять и принять его решение, ты же знаешь. Хёнджин знает. Просто Минхо сам оказался жертвой подобной ситуации и не понимает, как можно просто так взять и согласиться с мнением со стороны. Абсолютно чужим, полностью противоречащим твоему, мнением – просто взять и сказать, что так правильно. Мама Хёнджина говорит, что у Минхо тяжелый характер, что старших нужно слушать и никогда не говорить слов против, ведь они мудрее и знают намного больше, но для Минхо это всё просто отговорки. – Знаешь… – тихо начинает старший. – Я могу спросить у Чана про этого твоего Джисона, если хочешь, – делает паузу, удостоверившись, что Хёнджин не против слушать дальше, – чтобы тебе было легче. – Уже не будет, – выдыхает парень. – Но может хоть что-то нужно узнать? Например кем он является Чану или что-то ещё... – Минхо не прекращает попытки, зная, что Хёнджина будут терзать сомнения и он о них не расскажет. – Нет, хён, я не хочу ничего знать про него, – твёрдо говорит парень, прикрывая глаза и давая понять, что этот разговор закончен. Шестнадцатилетний Хёнджин, который днями и ночами изводил себя всем, чем только можно, лишь бы не давать своему мозгу запустить мыслительный процесс, хотел узнать про Джисона хоть немного, но нынешний, уже повзрослевший и прошедший все круги ада дважды, а то и трижды, просто не хочет ничего. Наученный временем он понимает, что в его случае проще пустить всё на самотёк – отправить белый бумажный кораблик в надежде на то, что тот либо поплывёт дальше сам, без чьей либо помощи, либо потонет и не даст о себе знать больше никогда. Хёнджин просто будет надеяться, что эта встреча окажется первой за столько лет молчания и последней, без попытки что-то вспомнить, восстановить или начать.

***

За окном уже зажглись фонари, когда Хван с трудом разлепляет свои глаза и чувствует пульсирующую боль в висках. Видимо, он совсем вымотал себя слезами, размышлениями и разговорами о Джисоне, раз даже не заметил, как вырубился. И, видимо, не только себя вымотал, ведь парень чувствует два тёплых размеренных дыхания по обе стороны от себя и путаницу чужих рук где-то на животе. Что-то невероятно тёплое разливается по телу от осознания, что его выслушали и не бросили справляться со всеми своими проблемами самостоятельно. Если в Минхо Хёнджин точно не сомневался и навряд ли когда-либо сможет, то Феликс, даже не зная всей ситуации, всё равно встал на сторону Хвана, как бы говоря, что он ему верит и доверяет, что будет рядом и поможет в случае чего. Доверие для Хёнджина является самым главным аспектом в любых взаимоотношениях. В сознание снова врезается тот тёмный взгляд с вечеринки, на которую его притащил Минхо. Он выражал ненависть? Джисон действительно его за что-то возненавидел? Разве в этом есть хоть какой-то смысл? Ведь не Хёнджин просил сжигать за собой мосты, трусливо поджав хвост! Хёнджин лишь послушался любимого человека, который просил не вспоминать о них, но получает ненависть? Парня из раздумий вытягивает копошение с правой стороны от него: Минхо пытается продрать глаза, выглядя при этом настолько недовольно, что Хвану остаётся только усмехнуться с открывшегося вида. – Чего ржёшь? – произносит старший сиплым голосом. – Ты вообще знал, что ты как мешок с костями – вот настолько неудобно на тебе спать! Феликс, который до этого спокойно посапывал по другую сторону от Хвана, сдавленно пищит, когда старший случайно ударяет его по голове рукой в порыве своего повествования на тему: «Нужно больше есть, дохляк». – Ты можешь потише орать? – предлагает Ли младший и Минхо, видимо из-за совсем недавнего подъёма, подвисает. – Что значит «потише орать»? – он смотрит на белые волосы парня напротив. – Как вообще можно тихо орать? Феликс на эти высказывания отрывает голову от Хванового плеча, чтобы драматично закатить глаза, показать язык и вернуться на прежнее место. – Такое ощущение, будто вы два кота, которые не поделили рыбу. – Буквально, – соглашается Минхо, поднимаясь с, на самом деле, удобного Хвана, но просто он не мог не повредничать. – Я пойду поставлю чай, потому что нам нужно обдумать и обговорить некоторые моменты нашего последнего разговора, а просто так я на ваши прекрасные помятые лица после сна смотреть не хочу, – он салютует, уходя за дверь. Хёнджин смотрит своему старшему вслед и боится даже представить, что именно они такой компанией активистов смогут обсудить и придумать. Хвану бы позабыть вообще об этой ситуации, о Джисоне и о всепоглощающей тоске от мысли, что он ненавистен ему. – Ты точно хочешь, чтобы я присутствовал при этом разговоре? – тихо басит Феликс, щекоча своим дыханием Хванову шею. – Мы с тобой и в половину не так близки, как ты с Минхо… – Я верю тебе, Ликс, – также тихо отвечает Хёнджин, боясь разрушить эту приятную обстановку, – поэтому я хочу, чтобы ты тоже знал. Всё остальное время они молчат, прислушиваясь к умиротворённому дыханию друг друга и редкому шуму на кухне, пока Минхо готовит для них что-нибудь, чем можно будет перекусить. А ведь Хёнджин не ел ничего со вчерашнего дня, гонимый своими переживаниями и страданиями! Если старший узнает об этом, то точно будет ходить за ним с ложечкой и контейнером по всему корпусу, улюлюкая. – Поднимаем свои тощие задницы и топаем на кухню, дорогие! – вспомнишь солнце – вот и лучик. И вот, сидя за небольшим кухонным столиком, Хёнджин наконец-то чувствует, что всё на своём месте и он может вывалить все-все свои переживания. Выспавшийся и почти отпустивший угнетающие мысли Хван чувствует, что просто обязан рассказать всё, что его терзало со вчерашнего вечера. Никто его не осуждает и не заставляет чувствовать себя виноватым за свои чувства и мысли. Минхо и Феликс просто слушают, иногда вставляя какие-то интересующие их вопросы, на которые Хван с некой теплотой в сердце отзывается и отвечает. – Ты же знаешь, что я всегда за тебя, – Минхо расплывается в нежной улыбке, когда Хёнджин заканчивает, – и Феликс теперь тоже, потому что в другом случае я использую подаренный тобой набор кухонных ножей, – он продолжает также нежно улыбаться. – Пиздец, – красноречиво отзывается Феликс, отсаживаясь от старшего подальше. – Спасибо вам. Хёнджин не хочет больше страдать по прошлому, когда у него есть такие прекрасные и понимающие друзья, и он готов столкнуться со своей проблемой лицом к лицу, не боясь снова разбиться о камни.