Ангел-хранитель

Эдди на самом деле очень спокойный человек, правда. Он никогда не лезет не в своё дело, не бросается словами попусту и не делает, как бы сказала его мама, «всяких глупостей, которые лезут в голову этим невоспитанным детям». Он хорошо учится и убирается в комнате раз в три дня, не прогуливает школу и не возвращается домой позже десяти. Он всегда хорошо одет в чистую и выглаженную одежду, и от него приятно пахнет. Он не заводит лишних знакомств и во время какой-то суеты (которую разводят такие, как, например, Тозиер) предпочитает оставаться в стороне, даже не вникая в суть ситуации. Но иногда, понимаете, на него что-то находит, неконтролируемое и страшное, от чего хочется немедленно убежать. По Эдди вообще не скажешь, что он может кричать, или, того хуже, ударить кого-то, но он мог. И сделал. И честно, он бы не так долго сожалел об этом поступке, если бы его просто отстранили от занятий на пару дней, но к его сожалению, мистер Мансон любил придумывать изощрённые наказания, что он познал сегодня на своем опыте. По мнению директора, наказания должны не только давать понять, что совершенное тобой действие неприемлемо, но и чему-то научить. И Эдди считал эту позицию резонной, пока на его голову не свалился мистер Ричард Тозиер. Сидя в кабинете мистера Мансона, он был достаточно спокоен, как ни странно, ведь только что рассёк бровь Джейкобу Парсону и сделал он это явно не будучи спокойным. Каспбрак ожидал отстранения и (не)слушал монолог директора, учтиво кивая после каждого предложения. Он уже представлял, какой грандиозный скандал его ждёт дома и думал над тем, что ответит своей дорогой мамуле, если она скажет так, или так, или по-другому, или вообще решит выставить его из дома. Смиряться с чем-то, из ряда вон выходящим — это был талант Эдди Каспбрака. Если бы ему сказали, что человечеству придёт конец через сутки, он бы удивился, подумал минут пятнадцать и принял бы этот факт, как есть. Из размышлений его вырвала фраза, которую он услышать не ожидал. — … но я не собираюсь отстранять тебя от занятий, Эдди. — Что? — спросил парень, секунду спустя поняв, что подобный вопрос и тон, которым он был задан не слишком уместны для общения с директором. — Я хочу попросить тебя об, если это можно так назвать, одолжении. Эдди свёл брови в недоумении. — Каком? — Ты же знаешь Ричарда? — Тозиера?! — слегка попятившись назад, пискнул Каспбрак, но тут же извинился, что-то пробурчав под нос. Парню уже стало стыдно за истерию, которую он разводил в кабинете у директора. — Да, — мистер Мансон был невозмутим, — Вчера я погрозился выгнать его из школы, если он еще раз нарушит дисциплину или получит неуд. Будь ты обычным студентом, Эдди, я бы действительно просто отстранил тебя, но поскольку я хорошо к тебе отношусь и знаю твои способности, да и твои, м-м, семейные обстоятельства, я предлагаю тебе такой вариант: я бы хотел, чтобы ты помогал ему с учебой и следил за его поведением. Вам обоим это будет полезно. — Н-но, мистер Мансон, я не могу, — парень попытался возразить, ведь быть нянькой Тозиеру — последнее, чего он хотел в своей жизни. С большим удовольствием он бы согласился съесть кусок мыла на ужин или зайти в логово к голодным львам. — Эдди, пойми меня правильно. Я не хочу на тебя давить, но я представляю, какой разговор у тебя состоится дома, если я тебя отстраню. Более того, она же и на меня потом взъестся, а на Парсона, не дай бог, в суд подаст. Мне бы этого не хотелось, уверен, тебе тоже. Я лишь хочу облегчить нам всем задачу, хорошо? Рациональности у директора, конечно, хоть отбавляй. Каспбрак не мог отрицать то, что его мать устроит скандал городского масштаба и то, что никому бы этого не хотелось. Как уже упоминалось ранее, Эдди очень спокойный человек, принимающий всё, как данность, потому спорить не стал и согласился. Однако осознание безысходности ситуации находило с каждой секундой, после того, как секретарша на всю школу объявила имя Тозиера. Как вообще мистер Мансон представляет себе этот ахуительный коллаб? Ричард Тозиер — лентяй и раздолбай, ходячая глупость, невоспитанное нечто, бессовестный и наглый енотожираф, у которого явно не всё с башкой в порядке и он — Эдди Каспбрак — прилежный ученик, гордость школы, аккуратный и почти что дотошный, который на дух не переносит подобного поведения у людей, должен следить за успеваемостью этого идиота. Вот, представим, сейчас Тозиер выслушает это предложение, возражать, может и будет, но кто бы его спрашивал, они выйдут из кабинета, и что дальше? Он скажет: «Эй, Ричи, ну что, сегодня идём в библиотеку изучать программу седьмого класса?», а тот ему: «Конечно, я как раз не собирался трахать старшеклассниц весь вечер, бро», и они пойдут в библиотеку?! Такой расклад Каспбрак слабо мог себе представить. Парень явно не был готов по милости директора налаживать отношения с этим оболтусом и искренне надеялся, что Тозиер просто пошлёт его и сам как-нибудь справится со своим отчислением. В общем, вместе с осознанием безысходности на Эдди накатила жуткая паника, так что к тому моменту, как Ричи зашёл в кабинет, его уже немного, как он сам мог оценить, потряхивало. Он сидел прямо, опустив голову вниз, руки его лежали на коленях, которые он периодически потирал, пытаясь избавиться от ощущения потливости. Может показаться что у этих двоих есть история, уходящая корнями глубоко в счастливое и беззаботное детство, однако нет. Эдди знал Ричи (просто потому, что невозможно учиться в этой школе и не знать его), а Ричи Эдди не знал. И причина внезапной тревожности Каспбрака — не встреча с Тозиером, а чувство реальной ответственности за другого человека. Он за себя научился отвечать-то вот, год или два назад, и до сих пор у него есть проблемы с этим. Как позволить другому человеку положиться на себя — Эдди понятия не имел. Одна мысль об обязательствах его пугала, так как с детства он привык, что за него всё делает мамочка. В моменты осознания всего пиздеца, что достался ему от Сони, Каспбрак хотел без преувеличения убить её, хотя вряд ли смерть могла повлиять на уже имеющиеся проблемы, поэтому он просто проглатывал чувство разрастающегося гнева и бушующей обиды, словно таблетку, как и учила мамуля. «Главное — хорошо запить, медвежонок» Эдди помнил наизусть состав каждого выпитого им лекарства, помнил каждый поставленный ему «диагноз» и к четырнадцати годам точно знал, что маме рассказывать можно, а что — нет. Например, если она увидит разбитую коленку, нужно сказать, что упал возле аптеки и немедленно обработал ссадину, а про то, что его толкнули школьные задиры и аптека была в двух километрах от места падения, лучше не упоминать. Соня, как раньше казалось Эдди, всегда чересчур много переживала о нём, но разве что от большой любви. Сейчас он понимал, что, осознанно или нет, она пыталась удержать рядом с собой последнего мужчину в её жизни, потому что тучную, агрессивную, психически неуравновешенную пятидесятилетнюю женщину точно никто не сочтет привлекательной и не захочет провести с ней остаток своей жизни. Это факт, который она, возможно, не понимала, но в глубине души точно знала. Эдди каждый день проклинал и ненавидел свою мать, сидя в своей комнате, обдумывая состоявшийся минутами ранее разговор. Он ненавидел в ней всё: лицо и телосложение, волосы, запах, её одежду, голос, манеру речи, её слова, движения и занятия, даже то, что она готовит, её прошлое, настоящее и будущее. Он мысленно обвинял её во всех своих проблемах, нескромно называл худшей матерью в мире и грезил о её смерти. Эдди часто задумывался над тем, как она умрет. БОльшую ставку он делал на какой-нибудь сердечный приступ, инфаркт или инсульт. Он представлял, как слышит глухой звук падения чего-то большого, медленно спускается в гостиную, осторожно спрашивая: «Ма-ам?», видит её, лежащей на полу, сдавленно что-то кряхтящей, и… И не делает больше ничего. Не вызывает скорую, не подбегает к ней. Просто стоит. Ему было интересно, что бы она думала в последние минуты своей жизни, хотела бы она извиниться перед ним, или она никогда не видела ничего плохого в своих действиях… Впрочем, каждый его приступ агрессии или тревожности перерастал в подобные размышления, так что диалог мистера Мансона и Тозиера он прослушал, обнаружив себя уже рядом с последним посреди школьного коридора. — И что ты предлагаешь делать, девственник? — сунув руки в карманы, протянул Ричи после пяти минут молчания. — Ты что, отсталый?! — рявкнул Каспбрак, думая, что уж лучше бы он неделю выслушивал причитания своей мамаши, чем тозиеровский вздор весь год, — Это действительно первое, что ты решил мне сказать, придурок? Тебе лучше думать, прежде чем высрать что-то из своего помойного рта, балабол, если хочешь, чтобы я тебе помогал! Схуяли ты решил меня так назвать? — Ты одет как девственник. Эдди смутился и быстро осмотрел себя, но не нашел ничего девственного в своей одежде: бежево-розовая рубашка-поло, коричневые брюки, кеды и кремовый шопер, набитый тетрадями. Было тут что-то гейское, но он определённо не собирался упоминать об этом. Он исподлобья взглянул на Ричи, лицо которого буквально говорило: «Да-да, посмотри на себя и скажи мне, что ты одеваешься как девственник». Каспбрак понял, что спорить с ним бессмысленно и выбрал, как ему показалось, верную тактику общения. — А ты как отсталый. Ричи посчитал этот ответ исчерпывающим. — Лучше скажи мне, — невозмутимо продолжил Эдди, кивком позвав Тозиера идти за собой, — с какими предметами у тебя хуже всего, чтобы мы начали с них. И по каким дням ты готов уделять время учёбе. — Стой, ты серьёзно думаешь, что я собираюсь «заниматься» с тобой? Надо сказать, что Ричи эта идея по душе не приходилась. Он был искренне уверен, что домашние работы, написанные женским почерком, вполне сойдут за его собственные, а всё остальное само как-нибудь уляжется. Тусоваться с каким-то занудой — вот ведь радость. Ричи собирался протестовать до последнего. — А что, идиот, есть идеи получше? Может у тебя достаточно денег, чтобы нанять настоящих репетиторов, или, ты всё-таки не такой уж отсталый и вывезешь всё сам? А, я понял. Ты хочешь вылететь из школы. Так бы сразу и сказал, Тозиер. Можешь вернуться к директору и самому ему в этом признаться. Слушай, гений, — Эдди потер виски, — я, думаешь, горю желанием зависать с тобой по несколько часов в неделю, объяснять элементарные вещи, да ещё и терпеть твои тупые выходки? Поверь, нет. Но я не хочу, чтобы меня отстраняли. А ты, я уверен, не хочешь быть отчисленным. Если будешь выёбываться, я пойду к Мансону и скажу, что мне это нахуй не надо и ты вылетишь из школы в ближайшие две недели. Протестовать против таких аргументов невозможно. Но только не для Ричи Тозиера. — Слушай, девственник, давай ты просто скажешь директору, что мы занимаемся и всё такое, че он там ещё от тебя хочет, а я сам как-нибудь разберусь. «Тупоголовый кретин». Эдди на подобную реплику ответить было нечего, потому он развёл руками в сдающемся жесте и ушёл на свой урок. Спорить с Тозиером он не хотел, уговаривать его — тем более. Если этот идиот хочет вылететь из школы — это его право. Тем более, на что он рассчитывал? Потусить в библиотеке? Оставшийся день он думал, что так даже лучше — не придётся возиться с ним и выслушивать всё то дерьмо, которое обычно льётся из его рта. Он просто соврёт директору, что они занимаются, но мозг Тозиера не подаёт признаков жизни, и (какая жалость) его всё-таки придётся отчислить. Что такого? Эдди умел врать. Если гиперопекающая и вездесущая мать, которую он обманывал на протяжении трёх лет, ещё ничего не заподозрила, то директор казался ему вполне простой целью.

***

Ричи договорился со Стейси, что зайдёт за ней около семи вечера. Ему не нравилась собственная мысль о том, что они идут на свидание. Противное слово, загоняющее в какие-то неопределённые рамки. Как будто он должен купить ей попкорн и газировку, они будут держаться за ручки во время фильма, а потом зайдут в цветочный и она выберет самый красивый букет, который он с самодовольной улыбкой ей оплатит. Фу. Еще через какое-то время все заметят, что что-то происходит между ними, он начнёт думать, что она ему нравится, и из-за общественного давления предложит ей встречаться. Месяц на третий-четвертый они начнут ссориться так, будто десять лет в браке, станут ненавидеть друг друга и засирать при каждом удобном случае. Потом со скандалом расстанутся и будут выслушивать бесконечные «Правда расстались? Жаль, вы были такой хорошей парой…». Ричи пугала перспектива отношений. Он думал, что он слишком молод и нестабилен для этой херни, а школьные парочки, начинающие и заканчивающие отношения, так быстро, что следить не успеваешь, являлись для него главным аргументом против. Он также думал, что ему вообще не подходит вся эта дичь, он просто хочет трахаться как можно больше и чаще и считал влюблённость чем-то глупым, идеализированным и переоценённым, а над людьми, кричащими о любви, и вовсе смеялся. Ричи не верил в любовь. Он чхать хотел на всех, кто ему о ней затирал. Его никто не любил. Никогда. Можно было подойти к нему и тысячу раз сказать: «Я люблю тебя» искренне, по-настоящему, но он бы просто отмахнулся. Его не за что было любить, он знал это. Впрочем, он был больше сейчас настроен не на самокопание по поводу отношений и их ненадобности, а на мысли о сексе, разумеется. Парень ставил ставки, насколько Стейси поехавшая и может ли она удостоить его минетом прямо в кино. Он не был уверен, так как плохо её знал, но всё же взял билеты на задний ряд. Если бы её это смутило, он бы обставил это как шутку — он же Ричард Тозиер — бог комедии ниже пояса. Прикрываться шутками очень удобно. Можно сморозить лютейшую хуйню, а потом сказать, что это шутка. Ха-ха. В какой-то момент люди перестанут воспринимать тебя всерьёз, и ты потихоньку начнешь вливать свое говно, а они даже не подумают, что ты говоришь правду. Ричи с упоением смотрел стенд-апы, ассоциируя себя с комиками, мечтая, что однажды он тоже выйдет на сцену к ревущей публике, смешает дерьмо с юмором, они от души посмеются над его детством и он уйдет под их крики, чувствуя облегчение, в котором так нуждался. Он расскажет им про Бауэрса, про отчисление, и, если сегодня ему повезёт, про отсос в кинотеатре. Им понравится, он знал. Ему повезло. Он сам не совсем понял, как и за что, но ему ужасно повезло. Фильм вовсе не был скучным, но внизу было куда интереснее. Эта картина с огромными заплаканными глазами с подтёкшей тушью, смотрящими на него снизу-вверх, наяву была ещё лучше, чем в фантазиях. Стейси так мокро, так смачно ему сосала, что он думал — откинется прям на этом чёртовом кресле. Такого минета у него не было никогда, и он боялся, что его сложно будет переплюнуть. Но повезло Ричи ровно до того момента, пока они не вышли из кинотеатра, потому что что? Потому что Каспбрак, кажется, был прав, и он, всё-таки, отсталый. «Кстати, не могла бы ты написать мне сочинение ко вторнику?» и сочинение ко вторнику он будет писать уже сам, потому что Стейси, зная себе цену, посчитала, что минет и сочинение за кино (четверть которого она, словом, пропустила) — не её прайс, и минут пять поорав на Ричи и влепив ему пару звонких пощёчин, ушла. Что ж, такое зрителям понравится ещё больше.