Смерть разлучит нас

Наличие зверушки понравилось Иллуми намного больше, чем он предполагал. По правде говоря, такое не редкость. Он слышал, что некоторые семьи иногда прибегают к подобным практикам, а в определенных родословных содержать ферму из людей, связанных кровью и преданностью со своим хозяевами, считается нормой, потому как данный метод — самый очевидный и верный способ выживания. Взять хоть смертных, они точно также держат стада овец, коров и прочих животинок. Однако Золдики холодно относятся к такого рода обычаям: даже если собрать все преимущества и удобства быстрых обедов, то и в этом случае они никак не перевешивают основные сложности и риски содержания большого количества людей так близко. Но, если такое и случается, матери Иллуми на порядок легче поддерживать рабочие отношения со своей добычей, по крайней мере, в течение нескольких лет. Иллуми подозревает, что его младший брат Киллуа иногда балуется похожими мыслями, хоть он еще и не начал поиски добровольца. Сам Иллуми никогда о таком не задумывался: ему казалось, что намного проще элементарно иссушать жертву, выпивать всё до последней капли, просто заполняя промежутки между приемами пищи; ко всему прочему ни одна из его жертв не вызывала в нем столько интереса, чтобы ему захотелось посвятить ей больше той пары тройки минут, которая приходилась на то, чтобы проколоть артерию или толстую вену, где размеренно бьется кровь. Но Хисока другой. За столько лет Иллуми повидал тысячи людей, давным-давно распробовал всё, что могло предложить ему человечество, но он никогда не встречал никого похожего на Хисоку. Остальные молили сохранить им жизнь: уговаривали, торговались или плакали – будто их эмоции хоть сколько-нибудь заботили отстраненную натуру Иллуми. Хисока же принимает безразличие Иллуми, как данность, и, по всей видимости, упивается легкостью, с которой вампир может забрать его жизнь и оборвать тонкую нить его существования. Удовольствие Хисоки всецело принадлежит ему самому, и его так же легко заводит холодная отрешенность Иллуми, как и всякое проявление взаимности. Всего через несколько встреч Иллуми понял, что возбуждение Хисоки – это некая специфическая сила, нечто, что, кажется, больше подчиняется воле Хисоки, чем какой-либо логике. Хисока стонет, когда клыки Иллуми вонзаются в кожу, дрожит, когда его ногти впиваются в него, он кончает от зубов Иллуми, от его рук, от его члена, словно близость к опасности, которая постоянно следует за Иллуми, опьяняет и сводит с ума. Иллуми кормится с любого участка его тела: с шеи, вгрызаясь в ритм его пульса так глубоко, что, когда их ночь заканчивается, оставленные им раны все ещё припудрены красным; с запястий, предоставленных ему, словно лекарю из далекого прошлого, будто укус вампира излечит Хисоку от садистского возбуждения, приливающего к его члену при потенциальной угрозе; с верхней части бледных бедер, из-за чего последствия громкого оргазма Хисоки прилипают к черному водопаду волос Иллуми; а однажды даже с его члена, когда Иллуми захотелось приглушить горький привкус спермы железной сладостью крови. В глазах Иллуми, Хисока — это еда, легкий ужин, предлагающий себя сам и не думающий о собственном выживании; а для Хисоки, Иллуми — это чистейшее наслаждение, источник возбуждения, исходящий как из опасного, нечеловеческого аппетита Иллуми, так и из базового удовлетворения, которое он может найти в холодной пластичности его тела. Они удовлетворяют друг друга: голод и похоть поглощают их так же быстро, как кровь Хисоки и сперма Иллуми оказываются на их телах, — именно поэтому Иллуми сохраняет жизнь Хисоке, и с его позволения недели идут одна за другой, перетекая в нечто напоминающее рутину. Сегодня они в любимом месте Хисоки: в крохотных апартаментах высоко над землей, в кластере одноликих, дешевых квартир. Иллуми понятия не имеет, откуда у Хисоки ключи — насколько он знает, они могут трахаться на кровати незнакомца, но ему все равно. Может, Хисока арендовал эту комнатушку на ночь, точно так же, как он снимает отельные номера, в которых остаются следы их свиданий, а может, это уединение его дома, которым он решил поделиться с Иллуми с той же простотой, с которой он делится каждым ударом своего сердца. Это не имеет значения. Значение имеет только то, что здесь есть дверь, временно обеспечивающая им приватность, что они оба находятся здесь и что Иллуми голоден. Одежды на нем давно нет, она была забыта у двери, как только он вошел. К тому моменту Хисока уже был раздет, хоть Иллуми и не предупреждал, что придет. Всё-таки с их последней встречи прошла неделя, а аппетит Иллуми работает как по часам вот уже столетие. Хисока наблюдал за ним с другого конца комнаты, похотливо ухмыляясь, пока Иллуми снимал с себя одежду и приближался к кровати, затем залез ему на колени, потирая свой уже вставший член о его таз, в то время как Иллуми даже не успел заставить возбудить свой. Сейчас Хисока сидит на нем, откинувшись назад, пока медленно и размеренно трахает себя на его члене, сопровождая свои действия громкими стонами наслаждения. И Иллуми позволяет ему, довольствуясь запястьем Хисоки на своих губах и дрожью горячих вен под его зубами. Они могли бы оставаться в таком положении часами. Иногда они так и делают; продолжительность их интерлюдий зависит только от предпочтений Хисоки, в основном. Иллуми пьет быстро и жадно или медленно, смакуя: все зависит от темпа, который задаст Хисока, и от остроты его голода; Иллуми оставляет его наедине с самим собой, когда Хисока настолько изможден, что не может поддерживать своё, казалось бы, постоянное возбуждение, или в те моменты, когда из-за потери крови Хисока не может связать и двух слов. Судя по аритмии его движений, сегодня, кажется, одна из медленных ночей; Иллуми замедляется и старается соответствовать его ритму, проводя языком по его запястью, слизывая капельки крови одна за другой, вместо того, чтобы вонзить клыки в вену и высушить Хисоку до грани беспамятства. Для Иллуми это не имеет никакого значения: на отрезке бесконечности различие минуты и часа едва заметно - и есть нечто приятное в том, что Хисока ведет их, в даровании ему иллюзии независимости пусть и недолгое. Поэтому Иллуми позволяет Хисоке наслаждаться его преднамеренным возбуждением, крепко сжимает его ослабшую руку и утоляет свой голод короткими глотками, а не залпом. Когда Хисока начинает что-то произносить, он делает это без предупреждения. Иллуми уже привык к его вокализациям – видимо, Хисока не способен продержаться и пяти минут без какого-нибудь хриплого мурлыканья или протяжного стона, чтобы озвучить неотложность своего удовольствия – но он редко пытается сказать что-то конкретное, что освобождает Иллуми от необходимости отвечать. Но этой ночью, после особенно долгой и сладострастной ноты, он хватает ртом воздух, и вместо того, чтобы уступить место ещё одному стону, он пытается вложить в свои слова что-то более значащее, чем простое животное наслаждение. – Иллуми, – ещё одно потрясение; Иллуми может пересчитать на пальцах одной руки все те случаи, когда Хисока произносил его имя, если бы ему захотелось. Этого достаточно, чтобы заставить вампира отпрянуть от тягуче медленного потока крови под кожей Хисоки и оторвать взгляд с его запястья и столкнуться с жаром его пылающих глаз. Хисока улыбается Иллуми, его рот резко изогнулся в одном углу, будто ему известен какой-то увлекательный секрет; Иллуми моргает, предлагая своё молчаливое внимание Хисоке. Хисока выгибает запястье, всё еще заключенное в хватке вампира: – Ты когда-нибудь использовал на мне всю свою силу? Иллуми обводит его взглядом, – Нет, – тут же отвечает он. Хисока надувает губы, что никак не красит его темные всезнающие глаза, как и капризность его слов не подходит его плавному голосу: – Почему нет? – В этом не было необходимости. Красные брови Хисоки подскакивают вверх, – Не было необходимости, – дублирует он. В его голосе больше не слышится ребяческий скулёж, будто его и не было вовсе. Иллуми замечает, как взгляд Хисоки становится жестче, как остреет его ухмылка, точно заточенный нож, – И почему же? – Он выворачивает руку из цепких пальцев Иллуми, хватая его ладонь и прижимая ее к матрасу, – Думаешь, я не выстою против тебя? Слова не играют роли. Хисока говорит всё, что в голову взбредет, чаще всего непристойное и всегда дерзкое; Иллуми едва ли волнуют слова, не тогда, когда их так легко обернуть в оболочку из лжи или недосказанностей. Но Хисока держит его запястье, своими немощными человеческими силёнками прижимает его к кровати, будто он и правда думает, что у него есть шанс заполучить господство, будто он считает, что они равны, будто он так же уверенно держит жизнь Иллуми в своих руках, как Иллуми его. И вся гордыня, унаследованная вместе с силой его семьи, восстает против того, чтобы его в такой форме дразнил человек, даже в шутку. Он действует незамедлительно. У Хисоки нет и шанса среагировать – а даже если бы и был, Иллуми прекрасно осознает, что Хисоке всё равно нечего противопоставить ему. Хватило всего мысли, простой прихоти, которую он исполнил так же быстро, как и сформировал: в одно мгновение Иллуми вскакивает с кровати и разворачивается, меняя их местами. Плечи Хисоки врезаются в матрас, воздух вырывается из легких от боли падения, и Иллуми зажимает обе его руки над головой, давя так сильно, что ногти вампира прокалывают кожу и в воздухе поднимается сладкий запах крови. Иллуми опускается на колени, бедрами широко раздвигает ноги Хисоки и двигает тазом вперед, используя свой член как еще одно средство, чтобы вдавить Хисоку в матрас, и когда Иллуми опускается вниз, он обнажает всю длину своих клыков с шипением, которое более приемлемо использовать при конфронтации с другим бессмертным, а не для мелочного запугивания человека. Иллуми сбрасывает маску человеческой внешности, позволяет всей силе своего взгляда встретиться с глазами Хисоки, подавляя его инстинкты чистейшей мощью хищника, и когда из его горла вырывается звук, его голос темный и холодный и достаточно нечеловеческий, чтобы перегородить бесперебойную энергию Хисоки животным ужасом. – Не играйся со мной, смертный, – голос Иллуми раздается по всей длине его позвоночника, расправляясь, точно крылья, охватывая узкое пространство между ними; Хисока смотрит ему в глаза, открыв рот от бессвязной тяжести страха, сумевшего смягчить даже его член, – Я владею силой, которую ты даже не можешь себе представить. Хисока смотрит на Иллуми с широко раскрытыми глазами, не говоря ни слова в первые секунды шока. Его сердце безжалостно бьется о грудную клетку; Иллуми слышит его стук, пока адреналин бежит по венам его жертвы, заставляя Хисоку учащенно дышать, пробудив в нём желание убежать от неизбежного и побороть несокрушимое. Иллуми держит его взгляд, придавливая Хисоку своим телом и разумом и намерением, требуя абсолютного, безоговорочного повиновения; но тут Хисока сжимает рот,  растягивая губы и сверкая зубами в неповторимой, своенравной ухмылке. – Покажи мне, – говорит Хисока, в его голосе отчетливо слышится приказной тон, наполнивший грудь вампира давящей болью злости, что какой-то смертный смеет ему приказывать. Хисока наклоняет голову в сторону и приподнимает подбородок, выставляя натянутую шею; Иллуми видит, как сокращаются его мышцы, когда он сглатывает, – Хочу узнать какого это. Иллуми долго пялится на его горло, высматривая ритм всё еще налитого жизнью сердца, представляя вкус свежей крови на своём языке и обильно смачивающей глотку приятным ощущением сытного ужина. И только после того, как он принял решение – про себя, не озвучивая вслух, – он потрудился поднять взгляд, врезаясь в темные выжидающие глаза Хисоки, – Я убью тебя. – Знаю, – улыбчиво отвечает он, – Ты ведь обещал, – Хисока сгибает ноги вокруг Иллуми, его тело изгибается, пытаясь притянуть Иллуми вниз; на мгновение весь его образ кажется приглашением, начиная от густоты ресниц и заканчивая натяжением шеи и дрожащим напряжением тела, – Мне не терпится узнать, что из себя представляет медовый месяц. Иллуми еще раз смотрит на Хисоку. Его чудовищный облик никуда не делся – он и не думал прятаться за чарами, которые обычно превращают его лицо в допустимо человеческое, приемлемое для большинства людей – но Хисока смотрит на него с неприкрытым голодом, с вожделением, которое Иллуми знает не понаслышке, вспоминая отрезки долгих дней без крови, заканчивавшихся тогда, когда инстинкт достигал своего пика и побуждал его нападать на первое попавшееся живое существо. Хисока попытается приписать эту заслугу себе с помощью Иллуми или без нее; и инстинкты Иллуми, подпитываемые редко просыпающейся вспыльчивостью, угольком тлеющей в груди, больше всего на свете хотят дать Хисоке прочувствовать всю убийственную мощь, о которой он так глупо просит. Иллуми изучает его, задерживаясь на темноте его глаз, очерчивая безрассудный восторг на его губах; а потом отпускает его руки, ладонью обхватывает горло и глубоко впивается в артерию, так обольстительно дрожащую под его кожей. Хисока стонет при первом укусе. Иллуми чувствует, как его бедра рефлекторно напрягаются от дуальной пенетрации его тела; на прохладной коже Иллуми дрожь члена Хисоки будто пламя. Иллуми не двигается, не ослабевает ни нажатие ладони, ни натиск зубов; он застывает, вдавливая клыки как можно глубже в шею Хисоки и поглощая кровь длинными, каскадными волнами, утоляя тем самым свою потустороннюю потребность. Хисока трясется, трепещет от волн сверхъестественных ощущений, возникающих при взаимодействии вампирских зубов и кожи смертных; его руки держатся за Иллуми, пальцы зарываются в темные волосы, ногти царапают гладкую кожу и его тело выгибается под непоколебимой стойкостью вампира. Его член набухает сильнее, подталкиваемый раскаленными волнами наслаждения, которые даруются жертвам вампиров, как последнее удовольствие. Когда Иллуми делает еще один глоток, он чувствует, как содрогается тело под ним, а Хисока со стоном доводит себя до оргазма в ответ на то, что Иллуми опустошает его. С его члена стекает жидкость, его тело сжимается вокруг Иллуми, который продолжает пить, высасывать жизненную энергию из Хисоки, из-за чего тяжелый оргазм сменяется немощными судорогами угасающей жизни. Пальцы, сжимающие волосы Иллуми, ослабевают, ногти, впивающиеся в его кожу, вянут и руки Хисоки падают на кровать под собственным весом; но Иллуми не останавливается, глотая чужую кровь жадно и быстро, пока его лицо не измазывается в ней, пока не чувствует, как излишество скапливается в его собственном члене, теперь твердом, без каких-либо мыслей с его стороны. Жар накатывает на него волнами, лихорадочно замещая холодок его тела, словно солнечный свет, пока его плечи не напрягаются, пальцы сжимаются на шее Хисоки, а его бедра толкаются вперед в человеческом оргазме, вызванном невероятнейшим ощущением жизни таким сильным, что он чувствует, как его распирает изнутри. Он наслаждается его излучением, когда напряженное удовольствие переходит в томное, мерцающее удовлетворение, горячо отдающееся в каждой его жилке, в каждом вздохе. И только потом он приходит в себя и убирает свои зубы с шеи Хисоки, приподнимаясь, чтобы посмотреть на свою жертву. Хисока бледнее, чем Иллуми когда-либо видел его, лежит навзничь на кровати. Его почти фиолетовые губы приоткрыты в попытке озвучить что-либо, что он не в силах сказать; кожа на щеках покрыта глубокими тенями, омраченная смертельной раной голода Иллуми. Его грудь колыхается при дыхании, ребра четко выделяются на фоне натянутой бескровной кожи, губы сухи и усыпаны трещинками, словно от отчаянной, предсмертной жажды; и только его волосы, сохранившие красный цвет жизни, которую забрал у него Иллуми, разбросаны в разные стороны, точно кровавый нимб. Его ресницы смещаются и открываются так медленно, что прилагаемое им усилие очевидно; но когда он встречается взглядом с Иллуми, в его глазах пока еще теплится осознанность, в глазах мужчины, которого Иллуми воспринимал как любовника и как игрушку все эти долгие недели, который теперь умирает по тем же самым причинам. Они долго смотрят друг на друга, Иллуми не моргает, пока следит за его полуприкрытым взглядом, всё еще цепляющимся за крохи жизни, оставшиеся в нем; и потом Иллуми приподнимается на одном локте и подносит свою собственную кисть к запекшимся губам Хисоки. Он не пытается помочь. Его кожа намного тверже, чем кажется, упругая благодаря его бессмертию и горячей крови Хисоки в его венах; зубы Хисоки непригодны для поставленной задачи: их тупые концы менее эффективны, чем бритвенно острые клыки Иллуми. Но нет смысла упрощать цель, не тогда, когда Хисоке понадобится вся сила воли для того, что его ждет впереди; и Иллуми нет дела до слабаков, которые не в состоянии сделать то, что необходимо. Поэтому он предлагает свою кисть и позволяет Хисоке приложить зубы к бледной коже, и ждет, пока Хисока борется в равных долях с телом Иллуми, со своей угасающей силой и с желанием выжить. Зубы Хисоки проходят по поверхности, но безрезультатно; затем Хисока злобно шипит и поднимает руку, хватая запястье Иллуми и удерживая его в неподвижном состоянии. Иллуми впечатлен его силой - хрупкая, конечно, как и любая хватка смертного по его меркам, но более крепкая, чем он ожидал, от человека на последнем издыхании - но более того, он наблюдает, как Хисока обнажает зубы в диком отчаянии, кусая кожу на запястье Иллуми. Его зубы бесполезно тащатся, трутся, но не прокалывают; но потом один его тупой человеческий клык касается вены, и кожа Иллуми разрывается, и кровь заливает язык Хисоки. Иллуми позволяет Хисоке пить столько, сколько ему потребуется. Его кровь гуще, чем у Хисоки, тягучая, словно сироп, и одновременно странная и сладкая на вкус смертного. Хисока трясется, пока последние капельки жизни покидают его тело, и даже краткая сила его пальцев слабеет каждый раз, когда его иссохший язык соприкасается с кожей вампира. Но в конце концов, его хватает не на долго – капли бы вполне хватило – и к тому времени, когда голова Хисоки соприкасается с подушкой, его губы измазаны в крови Иллуми, маскируя недостаток своей. Иллуми наблюдает, как трясутся его ресницы, как его язык проходит по липким губам, а затем отводит руку и встает с кровати, оставляя бледного и обессиленного Хисоку наедине с самим собой. – К следующей ночи всё закончится, – говорит ему Иллуми, однако, видя как смирно лежит Хисока, Иллуми не уверен, что он его вообще слышит, – Если ты переживешь сегодняшнее превращение, это утро будет последним, которое ты сможешь увидеть. А если нет... – он пожимает плечами, – Оно все равно будет последним. – Иллуми отворачивается в другую сторону, чтобы подобрать свою одежду и вернуть себе хоть какое-то подобие приличия; позади него дыхание Хисоки переходит в хрип, прилагая последние инстинктивные усилия, пытаясь ухватиться за угасающую жизнь. Иллуми не оборачивается. – Мы увидимся снова, – произносит Иллуми, надевая пальто и вытаскивая тяжелые волосы из-под воротника, ложа их на плечи, – Если ты успешно обратишься. – он оглядывается на кровать; Хисока всё еще лежит на простынях, однако его глаза теперь закрыты, и слабость в его теле начинает переходить в спазматическую дрожь, намекая на то, что кровь Иллуми темной паутиной распространяется по его организму. Иллуми наблюдает с минуту, прослеживая, как темнота растекается от груди к плечам, вниз по рукам, вдоль бедер и к изгибу голеней; затем позвоночник Хисоки выгибается дугой, дыхание вырывается из него с шипением, и Иллуми отворачивается. – Удачи, – напоследок бросает он в момент пугающей искренности, затем приоткрывает дверь и проскальзывает в коридор, оставляя Хисоку один на один с тяжелой битвой на выживание.