Смерть разлучит нас

После произошедшего Иллуми еще долго не возвращается в тот город. У него нет причин возвращаться. Выжил Хисока или нет, внимание Иллуми всё равно не требуется; и его жажда была полностью утолена плотным ужином, цена которого дала Хисоке шанс на бессмертие. К тому же дома было неспокойно: ходили слухи, что младший брат Иллуми сбежал пару месяцев назад, из-за чего некоторое время Иллуми был слишком занят решением этой проблемы и всех ее последствий, чтобы волноваться о какой-то там игрушке, оставленной им бороться за каждый глоток воздуха в том далеком отельном номере. В конечном счете, обратно его приводит голод. Долгими неделями он путешествовал бог знает где в поисках хоть крупицы информации о местонахождении его непослушного брата; однако, как только голод подбирается к горлу, он поворачивает назад, решив возвратиться в знакомые угодья и не пытать счастья в незнакомом городе или малонаселенной деревушке. Не потому что он вдруг начал скучать по дому: Иллуми почти десять лет провел вдали от родни и ничего, ведь даже семейные узы не гарантируют наличие привязанности среди его вида. Но его грызет любопытство, а в ушах звенит отдаленное эхо того интереса, из-за которого он держал Хисоку так долго, и этой крошечной причины вполне достаточно для вечно скучающего Иллуми. Он добирается до места с наступлением темноты. Сумерки тянутся за последними лучами закатного солнца, переливаясь серыми красками в кромешной ночи, которую Иллуми и ему подобные считают своей по праву; Иллуми с легким терпением направляется к городу, расхаживая во тьме под густыми зарослями деревьев, защищающих жилище его семьи от любых, кроме самых решительных посетителей. Если бы кто-нибудь смог увидеть его под сенью листвы, то он бы обязательно заметил, что Иллуми слишком хорошо одет для обычной прогулки, но разогретый аппетит и заостренные клыки легко бы справились с подобной неурядицей, и вампир бы ни разу не пожалел, с какой простотой ему бы достался этот ужин. – Боже мой, – острый, как нож, и звонкий, как пение птиц, голос проносится мимо деревьев к Иллуми, – Вряд ли это подходящее место для кого-то вроде вас, милейший. Иллуми останавливается. Этот голос слишком громкий, слишком тягучий в своём теноре, чтобы встроиться в узкие рамки возможностей смертных, но что более важно – он знает его, чувствует, как его звук пробирает до самых костей, заставляя течь кровь в жилах, ища ответного тепла своего сородича. Вокруг тишина, ничто не выдает присутствия кого-то ещё: ни щелчок случайно сломанной ветки, ни шуршание задетых плащом листьев; но так или иначе, остановившись, теперь Иллуми чувствует его и уверен в том, что сможет поднять руку и указать, где находится источник этого звука, этой ауры, которую он знает как свои пять пальцев, хоть он и не узнал мелодичный напев тех слов. Иллуми приподнимает подбородок на полдюйма, отчего волосы струятся по спине: – Ты выжил. – Мм, – В воздухе за спиной Иллуми ощущается какое-то движение; он не оборачивается. Нет необходимости. Он приземляется тихо, будто дуновение ветра на листьях, и обходит его вокруг, – Так и есть, – что-то прикасается к волосам Иллуми, подушечки пальцев скользят по воздуху, едва осязая густоту прядей, и Иллуми отводит взгляд в сторону, не поворачивая головы, как раз в тот момент, когда Хисока выходит вперед и появляется в поле зрения. Бессмертие ему к лицу. Его черты были поразительны даже в человеческой форме, настолько что смогли привлечь изношенный интерес Иллуми вопреки десятилетиям безразличия, но если раньше перед ним представала простая привлекательность, то сейчас она превратилась в зловещую красоту, заменив удачный набор качеств на нарочитое вампирское очарование. Его губы вылиты красным блеском сами по себе, на нём больше нет прилипающей косметики, которая обильно покрывала его лицо в их первую встречу; его кожа по-лунному бела, а его ресницы тяготятся темнотой ночи, окружающей их. Его малиновые волосы волнами ниспадают на плечи, создавая иллюзию текучей жидкости. В его движениях сохранилась грация танцора, однако теперь к ней прибавилась гибкая элегантность, из-за которой Иллуми не уверен, что его ноги вообще касаются земли. Но самым поразительным из всех тысяч оттенков блеска и красоты, поселившихся в существе перед ним, теперь полностью повернувшемся к нему лицом, оказалось золото его глаз, сияющее так ярко, что казалось, будто они сверкают, поймав последние, едва заметные следы дневного света, еще оставшегося в ночном небе. Это глаза хищника, обведенные самой тьмой и устремленные на Иллуми. Хисока улыбается, и кончики его зубов ярко искрятся в темноте. – Я ждал тебя, – мурлычет Хисока. Его рука до сих пор лежит на волосах Иллуми; во время разговора Хисока подходит на полшага ближе, сокращая расстояние между ними, чуть не утыкаясь ему в грудь. Его рука ложится на плечо вампира, вплетая пальцы в волосы: – Я уж начал думать, что ты решил бросить своего мужа так скоро после того, как заполучил его. – Я же сказал, что найду тебя, – отвечает Иллуми, не отводя взгляд от ярких, блестящих глаз, – Если выживешь. Губы Хисоки вновь изгибаются в ухмылке, – Что я и сделал, – Он откидывает голову, убирая волосы с лица, и пропускает пряди сквозь пальцы, – Больше, чем просто выжил. Да я весь цвету и пахну. Иллуми не отворачивается: – Мне казалось, тебе подойдет. – И ты не ошибся, – Хисока снова опускает голову, нежно проводит ладонью по шее и неторопливо останавливает на груди, – Никогда прежде так себя не чувствовал, – его зубы ослепляюще сверкнули, ярче, чем когда он был человеком; Иллуми кажется, будто он видит, как лунный свет отскакивает от заостренных кончиков, – Кто же мог подумать, что я буду чувствовать себя живее после смерти? – Действительно, – Иллуми делает достаточно долгую паузу, чтобы придать своим словам вес, который им и полагается; а затем задирает подбородок и фиксирует на Хисоке надменный взгляд, – И чего же ты хочешь сейчас, Хисока? Хисока надувает свои коралловые губы, – Как холодно, –  мурлычет он, – Ты всегда такой холодный, Иллуми, – он убирает руку с бедра, перемещает её на волосы Иллуми и вытаскивает длинную прядь вперед, аккуратно приглаживая её на груди, – Холодный и прекрасный. Разве мы не друзья? – Нет, – без промедления говорит Иллуми, – Ты был моей добычей, ничего больше. – Что делает тебя... чем? Если ты так долго игрался со мной? – его ресницы прикрывают медово-золотые радужки его глаз; уголки его губ складываются в ухмылку, – Наверное, котом, – Иллуми пожимает плечами, не утруждаясь хоть как-то озвучить свою абсолютную беспристрастность, и губы Хисоки растягиваются еще шире. – Я всё думал, – Хисока наматывает волосы Иллуми на пальцы, играясь с тяжестью его прядей; Иллуми не поворачивается в сторону, но краем глаза он видит движения Хисоки, его жесты элегантны, словно жестикуляции фокусника, создающего иллюзии с помощью дыма и пустых зеркал, – Почему ты держал меня так долго? Иллуми снова пожимает плечами: – Было удобно. – Именно, – тянет Хисока, – Намного легче, чем бродить по улицам в поисках свежей крови самому, когда она сама идет с распростертыми объятиями, только позови, не так ли? – он вбирает воздух и испускает порывистый вздох, который качает волосы Иллуми, – Как жаль, что эта опция больше для тебя недоступна. Иллуми не моргает и не отстраняется от блуждающих по его волосам пальцев Хисоки: – Ближе к делу. – Дело в том, что... – повторяет Хисока. – Тебе ведь нужна кровь, так? – Да, – говорит Иллуми, – Как и тебе. – Как и мне, – соглашается Хисока, – Также я занимаю такую позицию в городе, которая дает мне более интимную информацию о его населении, – он проводит подушечкой пальца по прохладной коже шеи Иллуми – Я мог бы питаться три раза в день в течение года и никогда не испытывать недостатка в добыче. – Ясно, – произносит Иллуми, – Ты хочешь сотрудничать, – Хисока наклоняет голову, не отрывая своего прикосновения, – Что ты хочешь взамен? – Силу, – низко урчит Хисока, урчит так глубоко, что кажется, будто его голос гудит всеми нотами бесчисленных отельных номеров, всем жаром, который Иллуми высосал из его тела, оставив лишь иссохшие вены; он ведет палец вверх, задерживаясь посередине его горла, давя на трахею, – Ты сильнее меня, старше меня. У тебя есть сила, которую я никогда не смогу получить, независимо от того, скольких людей я превращу в пыль. Иллуми опустошает свои легкие в беззвучном вздохе, прохладном, как сегодняшняя ночь, ледяном, как пальцы Хисоки на его шее. – Кровь за кровь. Губы Хисоки изгибаются в ухмылке, отполированной до блеска бритвы, – Как приятно разговаривать с кем-то разумным, – напевает Хисока, – Если это и есть вечность, я понимаю, почему ты обратил меня. – Иллуми и не думает отвечать, а Хисока не ждет отклика; он просто опускает руку, стирая контур намеченной угрозы, чтобы вместо этого опереться на плечо Иллуми. – Ну так что? – Хисока хлопает ресницами и устремляет взгляд на Иллуми; его губы всё ещё натянуты в той улыбке, багряной, словно кровь на его нечеловечески бледной коже и блестящей белизне его зубов, – Мы договорились? Иллуми мгновение смотрит на Хисоку, чувствуя, как время разворачивается между ними, разворачивается между их взглядами, как река, текущая из прошлого в будущее, пока они наблюдают за её ходом, не затронутые её водами. Хисока ухмыляется, его глаза светятся приглашением, но в его твёрдой руке чувствуется уверенность, которая говорит о том, что он знает ответ Иллуми. И в Иллуми есть та же уверенность, ведь он знает, чья кровь, выдающая себя за его собственную, хлещет в его венах. И теперь, в непосредственной близости, это знание настолько яснее и ярче, что притяжение почти магнетическое; и несмотря на всю высокомерную самоуверенность Хисоки, Иллуми не станет разыгрывать застенчивость только ради напускной противоречивости. Иллуми не озвучивает свой ответ. Он вообще не говорит, лишь приподнимает руку, ловя тяжелую прядь, свисающую темным грузом с его плеча. Хисока отпускает её, когда Иллуми тянет и отбрасывает ее назад к остальной копне; Иллуми также наклоняет голову в сторону, следуя за взмахом волос и движением пальцев. Из-за чего линия его шеи открывается ночному небу, омываемому лунным светом, и сверкающим глазам Хисоки; его ресницы опускаются, а из груди вырывается разгоряченное урчание, неотличимое от тех, что были, когда он был смертен. Его рука сжимает плечо Иллуми с настоящей силой, теперь достаточной, чтобы Иллуми почувствовал, как базовый инстинкт, кричащий ему отступить, волной пробегает вниз по позвоночнику, но Хисока движется с невероятной скоростью, пригибаясь к Иллуми также быстро, как обнажает влажный блеск своих зубов. Его плечи напрягаются, всё его тело натянуто в ожидании возможной битвы, а затем клыки Хисоки вгрызаются в твердую кожу, погружаясь в густой жар крови. Глаза Иллуми расширяются, когда вампирские зубы проникают в прохладу его тела. Хисока держит Иллуми неподвижно, обхватив его плечо и сжав ладонь на его пояснице; но Иллуми тоже тянется к нему: его пальцы вплетаются в волосы Хисоки, чтобы прижать его поближе, пока Хисока глотает кровь Иллуми. Он ощущает свою потерю, так как вместе с кровью Хисока высасывает некоторую долю его силы, которая поддерживает его существование; но взамен в нем просыпается жар, экстаз пламени, сочащийся через его кожу, чтобы зажечь его кровь лучами солнца и затмить всё остальное изысканным удовольствием. Губы Иллуми приоткрываются, его грудь напрягается от судорожного вдоха, превратившегося в стон, который резонирует в самой сердцевине его существования, точно молитва благодарности за дневной свет, который как он думал, был давно принесен в жертву. До сего момента Иллуми всегда работал один, но уже сейчас он может разглядеть выгоду в этом партнерстве.