Солнце в каждом

Ему тебя не хватает крайне,

время рубя балансирует на грани.

— Та сторона

V

      Щелк.       Щелк.       У Сережи дергается глаз.       В соседней комнате, в двух метрах от импровизированной ванной комнаты, в которой он находится сейчас, даже сквозь тихий плеск воды слышно, как на фоне, там, за стенами, включается и выключается работающий обогреватель.       Сережа медленно выдыхает, чтобы успокоить себя и не заорать. Этот звук, раздающийся в полной тишине, напрягает: тем осознанием, что это единственное, что в принципе слышно по всему дому.       Кажется, что он в заброшенном особняке один.       В комнате, хоть и напарено от горячей воды и тепло (впервые за столько времени Сережа чувствует, что не мерзнет) все равно ощущается, как с каждой минутой становится холоднее. Пар улетучивается и растворяется в воздухе, проходит сквозь щели к заколоченных окнах, холод от открытого проема в коридор делает свое дело.       А натасканного снега, ставшего теперь просто холодной талой водой, уже мало, чтобы согреть себе еще.       Еще категорически не хватает света; все, что находится в пределах сережиной видимости, лежит в маленькой окружности вокруг ванны в центре комнаты, мягкий теплый свет от подрагивающих кусочков свечей (иных источников света тут найти не удалось) пусть и разгоняет тьму рядом, но погружает все остальное в полумрак, в том числе и дверной проем, висящий перед взглядом замершим высоким и пугающим прямоугольником. Двери там и вовсе нет, она вырвана из петель черт знает сколько времени назад, и расслабиться и отвернуться хотя бы на пару минут удается с трудом.       Не говоря уже о том, что, вглядываясь в темный проем коридора, Сережа ощущает липкий душащий ужас на горле и ледяные мурашки на спине.       И все-таки он не спешит выходить. Впервые за все время, проведенное здесь, он чувствует наконец не вязкую болотную муть под ногами а, пусть и не твердую, но землю, за которую можно уцепиться. Сейчас, когда ни холод, ни что больше не туманит разум, кажется, что все можно пережить.       Он обязательно вернется домой, и ничего ему в этом не сможет помешать. Надо просто продолжать стараться сохранять твердый рассудок и делать, что должно.       Сережа прикусывает губу, отгоняя в сторону насущные мысли, и снова окунается в горячую, прогревающую все тело воду до подбородка. Твердый бортик неприятно ощущается шеей, но вытянуться Сережа не может, ноги упираются в стенки, оставляя даже в набранной до краев ванне выпирающие коленки. Сережа понятия не имеет, сколько он потратил времени на то, чтобы сначала рискнуть выбраться из комнаты не только к камину, но и пройтись по коридорам и найти ванную комнату, а потом отмыть пыльную и местами жуткую, но безумно красивую (уже после уборки) старинную ванну.       Потом еще больше, наверное, времени занял нагрев воды, а уж о том, как смотрел за ним Шура в тот момент, и вовсе надо умолчать. Больших трудов Сереже стоило не разрыдаться или разораться, когда тот остановил его прямо перед выходом из здания с насмешливым вопросом, ну и куда же он намылился.       Сережа не знает, почему слова о том, что ему бы хотя бы найти уборную, произвели на него такой эффект — но в итоге, кажется, повезло, что хотя бы это ему сделать позволили.       Сколько дней прошло с первого дня, он тоже сказать не может, потому хотя бы, что большую часть времени провалялся в отключке. Теперь, спустя еще долгие часы попыток решиться вообще на что-то, он окончательно осознает просто и спокойно: да, ему так и не сказали, зачем он здесь, но наркотиками больше не накачивают и не вырубают.       Если это вообще наркотики.       Запястья и изгибы локтей чисты, на бедрах и на шее (удалось найти пыльное потрепанное металлическое зеркальце) следов от иглы нет, и в целом состояние у Сережи, можно сказать, отличное. Он не эксперт и никогда не увлекался, но ему кажется, что, будь все так, как он изначально решил, последствия после прекращения всего этого должны быть… ну, хуже.       Первые несколько дней после того, как разожгли камин — а это у Сережи является негласной отправной точкой, после которой все постепенно расставляется по полочкам, — он видит и разговаривает только с приходящим и уходящим Шурой, который то приносит еду, то притаскивает обещанный генератор и даже шампунь с мылом и жалуется, что он устал мотаться туда-сюда в город и обратно. На осторожный вопрос Сережи, долго ли до него ехать, он не отвечает.       Да и в целом от него особо ничего не добьешься. Шура кажется дружелюбным, если отбросить весь контекст, но Сережа ни на минуту не может забыть о происходящем и напрягается каждый чертов раз. В отличие от второго, который не появляется с тех пор, тот хотя бы не скрывается, но даже когда его нет рядом, все равно чувствуется, что за ним постоянно, безостановочно наблюдают, и попробуй он даже посмотреть в сторону дверей на выход, станет очень плохо.       Сережа не оставляет попыток придумать, как выбраться, но он даже свой телефон найти не может, о чем вообще тут может идти речь? Сколько он тут времени провел, запертый в открытой нараспашку клетке, неделю? Больше?       Пока что он просто моет голову и старается мыслить спокойно и без паники — она тут только хуже сделает, вернет обратно в первые дни.       Постепенно становится еще холоднее, температура воды понижается, и, пусть она все еще остается где-то по ощущениям на отметке выше средней, Сережа начинает замерзать. Пора выходить; собраться с силами, стащить с поставленного рядом стула длинное полотенце, в которое можно, наверное, дважды укутаться, высушить волосы рядом с зажженным камином и вернуться к себе в комнату, чтобы больше не мозолить глаза ни себе, ни им — мало ли, что этим психам еще в голову придет.       Сережа очень старается есть, пить, в целом отсвечивать мало, черт знает, что те подсыпают ему в еду и воду, но он физически не может отказываться от всего, в том числе и от живого огня камина, прогревающего лучше всего остального. Но ночевать в открытом зале Сережа не станет ни за что.       Глубокий вдох для набора воздуха, следом порывистый же выдох. Он только сейчас осознает, как крепко цепляется пальцами за покатые края ванны, стискивает их до побеления кожи на костяшках и старается ослабить. От хватки рукам нужно еще немного времени, чтобы перестать подрагивать.       Щелк. Обогреватель выключается, давая себе время на то, чтобы перезагрузиться.       Снова взгляд падает на открытый темный провал, ведущий в коридор; там, в темноте, не раздается больше ничего. Но чем дольше вглядываешься, тем более яркие, странные и дикие картинки начинает строить сознание, из темноты проступает силуэт…       Ну хватит, ну господи боже, хватит. Ничего там нет. Прекрати.       Сережа мотает головой и двигается, ложась в ванной удобнее. Все в порядке, говорит он себе — тебя не трогали ни вчера, ни сегодня весь день, и переживать, пока что, не о чем, а дальше можно что-нибудь придумать. Голове становится уже холодно, Сережа набирает побольше воздуха в легкие и, больше не думая, погружается в воду полностью.       Сложно будет сушить, фена ведь нет, думает он отстраненно, пока чувствует, как вода накрывает с головой. В общаге в душе, конечно, голову мыть было гораздо комфортнее. Но ничего, у камина все равно тепло и тихо, и никто не подходит, и еда есть, Шура привез даже пару шоколадок, закрытых и на вид безопасных, так что их умять можно будет в первую очередь…       «Как же мало тебе надо» — думается резко. «Всего-то подкупить сладким или карандашами, и вот ты уже готов оставаться тут, сколько душе угодно, и плевать на все остальное». Сережа смывает пену с волос прямо под водой, быстро, чтобы скорее выйти, и отрицает собственные мысли. Его наверняка уже ищут, тот же Саша — только если он понял, а он должен был понять, он же о чем-то догадывался… если, конечно, сам не принимал во всем участия. Его должны искать хотя бы потому, что, возможно, Юля не смогла дозвониться, что сосед пришел и заметил долгое отсутствие, что преподаватели удивлены тем, что прилежного, никогда не пропускающего пары студента так долго нет на занятиях без предупреждения, да и…       Сережа выныривает, хватая ртом воздух и не открывая глаза, пока не отдышится и не уберет мешающие мокрые пряди, вмиг начавшие холодом щипать затылок. Проходит еще с минуту, прежде чем удается восстановить дыхание и стук заволновавшегося сердца, и только после, когда пелена спадает и Сережа забко ежится, до мозга доходит, что отчего-то в комнате становится слишком холодно.                                     Вода

Много воды

Где…

Где он

      Когда он сначала опускается обратно в воду по плечи и только тогда открывает глаза, крик застревает в осипшем, заледеневшем горле.

Он

Свет

      Сережа смотрит прямо на проем и внимательные, буравящие яркие желтые глаза с вытянутыми, как у хищника, зрачками, видными даже здесь, в полумраке, хотя вся остальная фигура будто сливается с мраком и расслаивается темными полосами.       В горло и правда как будто забивают длинный, большой штырь, так, что остается лишь беззвучно открывать рот. Часть воды с громким плеском выливается за бортик, тушит собой несколько свечей, когда спина встречается с гладкой поверхностью борта.       Сережа даже не слышал, как он подошел — но стоит ему мимолетно отвлечься, Олег оказывается рядом, близко, на расстоянии нескольких маленьких шажочков, тихий, обездвиженный, как статуя, и смотрящий только на него.       Как же хочется закричать.       Он

Здесь

Здесьздесьздесь

Безо…

                        Он здесь

Волосы

волосы волосы волосы они

вода?                   больно

«Страх?»

      — Я… в-вы что-то… — договорить не удается, Сережа хрипло заканчивает на полуслове, когда чувствует, что голос точно сорвется сейчас на какой-то жалкий, малопонятный скулеж. Ванна перестает быть теплой вовсе; хотя это не так, но чувствуется, будто тело покрывает мелкими частичками, царапая кожу, лед, вот-вот кромка воды замерзнет и выбраться будет уже невозможно. Точно так же и с дыханием, и если оставить все как есть, кровь внутри заморозится и перестанет биться сердце.       — Твое сердце, — говорит Олег спустя долгую паузу, как будто читает мысли и одновременно ляпает невпопад, будто пьяный, или обдолбанный, или все вместе.       От этой мысли становится по-настоящему страшно.       — Мое… — повторяет Сережа шепотом, — сердце? тук тук-тук-тук

тук-тук тук-тук тук

туктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктуктук

      — Твое сердце, — повторяет Олег, не двигаясь. — Я сл…слышу его. Оно… — он отводит голову.       Потом, еще спустя минуту, рука его, как отдельно от тела, неконтролируемая мозгом, выглядит это так, и никак иначе, поднимается и касается места около центра своей груди.       Один удар.       Олег качает головой.       — Стучит? — переспрашивает Сережа.       — Стучит, — кивает Олег. Стоит уже привыкнуть, что он разговаривает еле-еле.       «Если ты продолжишь так делать, оно остановится», — почти уже говорит Сережа, но прикусывает язык прежде, чем выпаливает, вновь не подумав. Как бы после такого без головы не оказаться.       Как же, черт, холодно. Если он тут заболеет…       — Что вам… нужно? — ослабевшим голосом спрашивает он, не надеясь, что в ближайшее время у него получится выбраться из воды. Ну уж нет, он шагу не сделает, пока этот тут.

      ты в безопасности

цвет волосы       сердце

стук

страшно? поче…

ты

            защитить       Олег не отвечает. Только продолжает смотреть, не моргая даже, будто в полумраке старается высмотреть лицо. Сережа прикусывает губу до боли и аккуратным — даже вода не шумит — движением тянется рукой к стулу, схватить полотенце и накинуть хотя бы на плечи. Главное самому взгляда не отводить.       Успокойся, сердечко. Стучит так, что уже больно, а отдышаться не получается.       Стоит только двинуться, Олег дергается, и Сережа прерывисто, с выдохом, больше похожим на тихий вскрик, замирает, так и не дотянувшись. Олег не подходит, но фокус его внимания однозначно, горящим на коже ощущением сменяется с лица ниже.

Нет

Метка

метка?

      рисунок

похож

он это он это он

это он?

невозможно

это он?

      Метка ощущается ярко и живо, иголочками проходится по коже. Сережа неосознанным, автоматическим движением делает единственное, что, возможно, и является в данный момент правильным: резко поднимает вторую руку и в защитном инстинктивном действии закрывает ощущающийся огнем на груди рисунок цветка. Не помогают даже прохладные прикосновения кончиков пальцев.       Олег увидел метку, и что теперь? От такого пристального внимания подкатывает что-то вроде болезненной, морозящей слабости во всем теле.       Миг — и все снова меняется. Олег двигается, не вперед и не в сторону; дернувшись, он отступает назад, обратно в темноту, лишь отдаются малые крохи оставшегося взгляда, изменившегося настолько ярко и сильно, как никогда прежде.       Олег… испугался?       Еще секунда, и, не успев спросить ничего дальше и больше, Сережа снова остается один наедине с щелкающим на фоне обогревателем, собственным смешанным чувством в груди и странным ощущением… не беспомощности, нет, но какого-то стойкого, неправильно чувства уверенности. В чем — он пока что понятия не имеет.       Олег его не тронул — ни в первый разговор, ни сейчас. Он ушел бесшумно, так, что не слышно было даже вблизи удаляющиеся шаги, и что-то Сереже подсказывает, что такая их встреча (а может, он просто надеется) может оказаться последней.       Метка… Сережа сглатывает и мотает головой, наконец стаскивая полотенце со стула. Это невозможно, нет.       Просто эти два сумасшедших со своими маниакальными идеями не доведут ни до чего хорошего. Только бы… Сережа мотает головой и напоследок, не закрывая глаз, опускается под воду до шеи, затем зачерпывает воду, пусть и мыльную, и смывает испуг с щек.       Он со всем обязательно разберется.

V

      — Ты так ничего и не съел, — говорит Шура, бегло бросая взгляд на нетронутый полный пакет. Сережа, напротив, в его сторону даже не смотрит.       Под привезенным одеялом наконец тепло и без надоевшего, отсыревшего и пыльного пальто, которое сушится сейчас внизу у камина, во всю работает обогреватель, и в комнате, в отличие от того же коридора, почти так же, как дома. Если закрыть глаза и представить другую обстановку, может даже показаться, что это все просто жутковатый сон, который скоро, вот-вот уже должен закончиться.       — Я не голоден, — отвечает он сухо, зная, что так просто от него не отстанут. В отличие от слов, тело с утверждением не согласно: в этот самый момент невовремя, но так очевидно урчит живот. Сережа предпочитает игнорировать.       — Ну врешь же ведь, — Шура мягко улыбается.       «Не я один», как же хочется съязвить в ответ! Сережа отрицательно качает головой и продолжает пялиться в мало получающийся рисунок, бумагу, измазанную простым карандашом вдоль и поперек. Кроме рисования, тут и делать нечего, дни проходят друг за другом и смешиваются в один сплошной незаметный поток. Сережа только вчера… можно сказать, рискнул — выйти из комнаты и заглянуть в ближайшие, днем, пока ярко светило солнце и почему-то ни Олег, ни Шура не показались на обеде.       В комнатах, конечно, было, на что посмотреть, но даже несмотря на то, что Шура разрешил и даже подбадривает делать это почаще, особым желанием пока больше Сережа не горит. Все еще надеется, что не придется себя этим развлекать и они отпустят его раньше, чем начнет ехать крыша.       Сколько раз Сережа думал о том, чтобы попробовать сбежать снова. Сколько вглядывался в предметы, тяжелые и большие, которыми можно было бы защититься или отбиться в случае чего, сколько примеривался, крепко стискивал в руке очередной пыльный канделябр или кочергу рядом с камином — и все равно в итоге все заканчивалось одинаково. Руки тряслись, а перед глазами вставала пелена и что-то смутное и туманное, не очерчивающееся адекватным воспоминанием, но пресекающее на корню любые его потуги. От того все и откладывалось — действовать было попросту страшно, сразу начинали мелькать картинки: что с ним могут сделать, если ничего не получится и его поймают или отобьются? Убьют? Может, даже что хуже.       Поэтому единственное, что Сережа мог делать сейчас, это как можно реже смотреть на еду с питьем, прислушиваться к шорохам снаружи и надеяться на лучшее. Кто-то ведь обязательно обнаружит его пропажу, может, если этим двум нужен выкуп, они уже связались с кем-нибудь сами? Хотя последняя версия кажется безумием — они могли найти кого другого, более подходящего. Не то чтобы Сережа был всерьез настроен желать кому-либо той же участи, но где-то внутри, очень-очень глубоко, это детское и эгоистичное, черное «почему именно я?» все равно отзывается.       — Я жду ответа. Еда стынет, между прочим, — вырывает из мыслей обратно в реальность голос Шуры. Глаза его кажутся сейчас еще ярче.       У Олега ведь не такие, кстати. От этой мысли снова передергивает.       — Вы мне что-то туда подсыпаете, да? — Ему же ничего не будет за этот вопрос? Сережа просто хочет знать. Он осторожно отводит взгляд от прямоугольника окна и поднимает глаза на пакет. — От… от чего я постоянно что-то забываю.       — Чего? — переспрашивает Шура и садится прямо рядом, так привычно-знакомо, будто они соседи в общаге и обсуждают сущую ерунду в стиле «как это так, ты не пойдешь на Катюхин дэ-рэ, там же все будут?». — Ты вот щас серьезно?       За эти дни Сережа понял одну простую вещь: смотреть прямо в глаза Шуре нельзя, иначе эта вата во всем теле и туман в сознании возвращаются быстрее.       — Думаешь, мы тебя травим? Я же сказал…       — Вы ничего не говорите, — на последнем голос срывается. — Просто скажите уже, зачем я здесь, вы так и так меня убьете, так почему…       О, нет. Его снова начинает крыть. Заткнись, Сережа, заткнись, пожалуйста…       — Так, стоп-стоп-стоп, — чужая рука на плече приводит в относительное сознание, если его вообще можно таковым назвать. Сережа вскидывается, мотает головой, но отстраниться уже не может и послушно поднимается на ноги, когда Шура тянет на себя.       И неожиданно приобнимает.       — Тихо, ну. Все мы тебе говорили, даже Олег пытался, ну, знаешь, как он сам умеет… а все одно и то же.       Вдох.       Шура делает вдох.       У самой шеи, касаясь кончиком носа кожи, мажет и отстраняется быстро, словно насилу.       — Он говорил, что это плохая идея. Но только так… ну-ка пойдем. Покажу тебе кое-что.       Щелк.       Обогреватель выключается, и в мозгу переклинивает обратно, вырывая из полутумана чужого вкрадчивого голоса.       — Куда мы идем? — спрашивает Сережа, едва успевая захватить плед с края кровати. Стоит выйти за порог, и сразу становится так холодно, что бросает в дрожь.       — Как же у тебя сердце колотится, бедный, — игнорирует вопрос Шура, оборачивается. В темноте, не освещаемой ничем, его глаза все равно видны темными пятнами завораживающей бездны. Закравшийся изнутри вопрос «как он услышал» Сережа пропускает мимо собственных ушей.       Половицы скрипят, когда они проходят мимо лестницы вглубь коридора, мимо открытого дверного проема в ванную, все дальше и дальше в темноту, где не видно даже света луны из звезд через прорези в заколоченных ставнях; Сережа ежится и в какой-то момент останавливается, вырывая слабо удерживаемую руку.       В горле пересыхает. Шура ведет его, ничего не говоря, и отчетливо начинает казаться, что все — кажется, Сережа «договорился». И даже ведь не пытается вырваться, ударить и сбежать, послушно идет, как овца за козлом-иудой, на убой, и…       — Ты опять надумал себе чего-то, да? Эй, я не собираюсь тебя…       — Тогда что? — Пробивает на раздражение. Да, действительно, лучше уж оно, чем очередные слезы и вязкий белесый туман отсутствующей памяти, лучше ударить его, не глядя, по лицу, вырваться, сбежать сейчас вниз, пока Олег не подорвался на шум, схватить сухое уже, наверное, пальто и выйти из этого проклятого дома.       Сережа прекрасно знает, что не сможет — как если бы смотрел, сидя в открытой клетке, прямо в пасть хищнику и понимал, что добежать до выхода попросту не успеет. А Шура и Олег именно так и ощущаются, внутреннее предчувствие перегораживает любую инициативу.       — Покажу тебе комнаты. Ты же сам отказываешься смотреть, боишься непонятно чего…       — Непонятно чего?       — Да, непонятно, я хочу тебе все рассказать. Рассказал бы и раньше, если бы ты не начинал истерить и не приходилось бы каждый раз стирать тебе память и пытаться по новой.       Сережа тупо, автоматически моргает. Глаза, уже привыкшие к темноте, адаптируются легко, просто… по голове как будто обухом стучат. Ему же послышалось?       — Типа как в «Матрице»?       — Как где? — спрашивает Шура непонимающе. Сережа облизывает пересохшие губы.       — Куда мы идем? — переводит он тему. Сердце слегка успокаивается: Шура определенно не хочет его сейчас убивать, как минимум, если бы хотел, вел бы себя иначе, так? Ну там, волоком бы тащил или… или как тогда, просто словами заставил.       Это гипноз? Или что-то подобное.       — Гулять, — в который раз повторяет Шура и так забавно раздраженно выдыхает, что Сережа едва сдерживает порыв истерически рассмеяться. — Что ты заладил-то, а? Я сейчас тебе все расскажу, хорош. Сережа, я тебе не враг.       Все-таки не сдерживается. Плечи дрожат, Сережа смеется беззвучно, отодвигаясь к стене, кивает — чтобы уж точно не до конца злить, а потом с шумом выдыхает воздух из груди и старается вдохнуть поглубже.       — Да. Хорошо. А Олег знает? Что ты сейчас хочешь показать.       — О, поверь, уж Олег последний, кого тебе стоит опасаться. Пойдем. Хочешь, могу свет зажечь?       Сережа кивает, даже не думая, почему в темноте Шура прекрасно видит любые его знаки; когда зажигается огонек в маленьком ручном подсвечнике и Шура почти силой всовывает его Сереже в руки, удается рассмотреть и местами затертый деревянный пол, и облупившиеся, оборванные обои. Когда-то они, должно быть, были очень дорогими и яркими.       Как вообще можно жить в таком месте?       — Ну, так лучше. Теперь пошли, есть пара интересных комнат, — и Шура, добродушно улыбаясь, кивает на запертые двери по обе стороны коридора. Здесь Сережа не был, он вообще, куда и ходил, так это по первому этажу, заглядывал в кухню с огромной старой деревенской печью, прямо как в сказках, и, вероятно, бывшую светлицу с лавками и большим количеством окон. Тогда, днем, через них, грязных и потрескавшихся, открывался вид на заснеженный заросший и высохший сад.       Тогда его тоже прошибла мысль, что, возможно, давным-давно тут все было по-другому, и эта странная, не тревожащая мысль не давала сойти с ума окончательно.       Сережа сухо кивает; делай, что тебе говорят, думает он, послушно поднимая подсвечник повыше и озаряя светом потертые, едва ли видимые сквозь слой пыли картины в рамах на стене. То, что изображено на них, уже не понять, и от этого в груди грустно и больно сворачивается Сережин внутренний любитель искусства, который, надо же, не спит даже здесь.       Скрип двери. Сережа старается не подавать виду, что любой посторонний звук заставляет дергаться, и заходит за Шурой в вовсе не пустую комнату.       На первый взгляд она напоминает кладовую, набитую всем, чем только можно. От малого количества света нагруженный мозг строит ложные картинки, что она и вовсе бесконечна, сразу, стоит ступить за порог и оглядеться на ближайшие метры.       — Так вот, почему все остальное место пустует… — неожиданно для себя произносит он вслух. — Вы что, всю мебель и вещи сюда сгрузили?       — Не мы… вернее, Олег, но это было уже очень давно, — тихо отвечает Шура, не закрывая дверь. Проходит вперед и разводит руками. — Просто, чтобы ты знал. Что ж, — вдох. — Олег против, но я считаю, что надо попробовать еще раз. Тебе это место… ну, ничего не напоминает? На вещи, может, взглянешь, какие-то знакомые или…       Сережа мотает головой, даже не дослушивая. В темноте, пусть даже и со светом, плохо видно детали, но он не окончательно выжил из ума, чтобы понимать, что уж тут ничего знакомого он точно не найдет. Или стоит все-таки подыграть? Чего Шура добивается, чего этот Олег добивается?       Рядом, на туалетном столике из тяжелого, темного дерева, стоит еще один подсвечник. Много мелких предметов, тусклое, уже не особо отражающее зеркало, шкатулка и маленьких стул у стола. Не особо надеясь, Сережа пробует зажечь свет и на свечах из подсвечника; когда это удается и начинают мерцать, разгораясь все сильнее, небольшие огоньки, он отходит.       Из отражения на него смотрит сильно похудевшее и осунувшееся лицо, кажется даже, что волосам тоже пришел конец.       — Я… — хрипло произносит он, моргая и качая головой. — Н-нет, я… слушай…       — Мы не просто так привели тебя сюда, — говорит Шура, когда пауза затягивается. — Собственно, ты и сам прекрасно это понял.       По сердцу холодом проходится острая, режущая боль. Еще бы. Об этом Сережа думает каждую минуту каждого чертового дня.       — И, эй, как видишь, сейчас я даже внушение на тебе не использую. Олег так и вовсе не показывается, чтобы не пугать, по-моему, если бы он мог, то попросил бы прощения, — Шура кривит улыбку, — ну, за тот случай в ванной.       Сережа не знал, что может тут покраснеть. Обстоятельства продолжают его удивлять.       — Так чего сам не попросил? — спрашивает, только чтобы дать себе еще немного времени переварить уже услышанное, и оглядывается снова. Не смотреть в чужие глаза, не смотреть. Внушение… и правда гипноз. Мысль, что его, возможно, поймали и сейчас попытаются впихнуть в какую-то секту, возникает в голове ново и неожиданно, но проясняет теперь очень многое.       И даже немного успокаивает. Если его не собираются убивать или приносить в жертву, а просто хотят промыть мозги, то с этим возможно справиться легче.       — Ну, знаешь, когда твой соулмейт боится тебя, а ты не то чтобы способствуешь улучшению ситуации…       — Мы не соулмейты, — резко пресекает Сережа. — Честное слово, я бы… это просто невозможно. Послушай, вы меня с кем-то спутали, я… — выпаливает и, на свою глупость, поднимает глаза.       Шура качает головой.       — В том и суть, что нет. Это для тебя сейчас покажется дикостью, еще бы, ты же просто смертный… Да и сколько раз уже я говорил это, и пока ни разу до тебя донести не получалось, но… — он мотает головой и примирительно поднимает руки. — Я честно думал, что ты в курсе. Правда. Когда ты общался с тем охотником, который знал Шарлотту, мы считали, что ты поможешь нам выйти на нее, и мы спокойненько разойдемся, как в море корабли, ну, может, я бы немножко пообедал, но это такое, знаешь…       Он все продолжает говорить то, что смутно отдается отголосками в голове, как будто уже услышанное. Разум цепляется за отдельные фразы-сигналы, подает и свои, красные и жутковатые, заставляет напрягаться все тело, но реакции дальше не вызывает, как будто уже привыкшее и смирившееся. Сережа сглатывает и продолжает смотреть куда угодно, только не на говорящего человека. Охотники, Шарлотта, гипноз, память, смертный… Как детские страшилки, обратившиеся в реальность.       — Саша не… не охотник, — он мотает головой. — Он просто мой друг, мы на танцы вместе ходили, в вузе учимся, я… — Сереже кажется, он делает только хуже, но принять слова сектанта и поддакивать им раз за разом обламывается. Он готов делать, что те скажут, но повторять… он не хочет стать таким же.       — Это ты так считаешь, — Шура усмехается. — На самом же деле, Сережа, все гораздо сложнее, чем тебе казалось ранее. Ты… Ты очень особенный.       Понеслась.       Старинная мебель, тяжелые, обитые красноватой тканью диваны, шкафы, стулья, наставленные друг на друга башенкой, предметы, очень много мелких предметов…       — Ну, не то чтобы совсем особенный, — усмехается Шура. — Таких в последнее время достаточно много развелось, и… знаешь, как бы тебе сказать, один очень плохой че… парень начал на них охотиться. А совсем особенный ты только для одной конкретной личности, и именно поэтому мы не можем просто стереть тебе память и отпустить домой, понимаешь? Ты в большой опасности... ну, я так полагаю.       Сережа моргает сухими глазами и продолжает смотреть на предметы. Не слушать. Не слушать…       — Олег хочет защитить тебя от Шарлотты. Вы соулмейты, и поэтому…       — Вы похитили меня. Держите здесь пленником, подсыпаете что-то в еду, — на грани шепота говорит Сережа. — Пытаетесь заманить в свою секту, думаешь, я не понимаю? Где здесь защита? И от кого? Единственный, кто представляет опасность, как раз и есть твой Олег, и я…       — О, нет, дорогой, меня тебе стоит опасаться гораздо больше, чем Олега, я же тебе уже сказал.       Прошивает ужасом. Шура, не обращая внимания, растягивает губы в улыбке.       — По его приказу я тебя и пальцем не трогаю. Рассказываю тут, конечно, чисто по своей самодеятельности, но иначе мы так никогда с мертвой, ха, точки не сдвинемся. Ты еще ничего не понял, не сложил два и два или не хочешь признавать, Сережа? Я вампир. И Олег твой соулмейт тоже, потому что он уже давным-давно мертв.       Моргание.       — Ладно, я психанул, может, не стоило так резко это все говорить, давай я по-новой попробую… — бормочет Шура, пока Сережа, отшатнувшись, врезается поясницей в твердый бок стола. С шумом на пол падает тяжелая шкатулка, с грохотом раскрывается и вываливает все свое содержимое. Что-то мерцает в темноте, когда огонек свечи дергается то ли от Сережиного дыхания, то ли от порыва ветра, и отблескивает золотом. Украшение? Задвинутое глубоко, спрятанное, но мелькнувшее отчего-то призывно и ярко. Сережа смотрит лишь мельком, но и этого хватает.       Шура оказывается близко, и, вскрикивая от неожиданности, Сережа отталкивает его, подсвечником ударяя по лицу.       Мозг не соображает, он отшатывается в сторону, врезается — снова спиной — в ту самую башню из стульев, спотыкается, падает, растягиваясь на полу и больно ударяясь задницей о дощатый пол.       Шура мотает головой, не переставая улыбаться, и даже не сдвигается с места. На лице даже следа от удара нет.       — Тихо. Слушай, — начинает он уже знакомым туманящим голосом, и Сережа, всхлипнув, мотает головой и вытягивает руки вперед:       — Стой, стой, не… не надо, прости, я случайно, я не хотел, давай мы поговорим, ладно? Я верю тебе, — лжет он, — я все понял, мне правда очень жаль, я… — секунда, чтобы отдышаться и начать снова, потому что сектант перестал идти и смотреть так пристально, потому что, кажется, начал прислушиваться. — Я верю, — повторяет, задыхаясь.       Холодный пол. Скрипящие половицы. Вмиг охватившее чувство озноба.       Сережа опускает взгляд вниз и видит, как, на удивление, не перевернувшийся подсвечник (и хорошо, иначе огонь бы мигом перенесся на ковер и сжег тут все, вместе с самим Сережей) отбрасывает свет на разбросанные украшения.       — Вы… ва…вампиры, — заикаясь, продолжает он. — И я соулмейт. Л-ладно. Я просто… мне сложно пока принять, я…       Среди них, обычных золотых цепей и подвесок, отчего-то сильно выделяется тяжелый, на вид серебряный, браслет. Выглядит он как те самые медальоны с секретом внутри, с открывающейся крышкой, странно, что это именно браслет, отчасти безвкусный, но и не слишком страшный, чтобы презрительно отбросить в сторону. Больше похоже… будто там еще и часы должны быть, циферблат, который давно отлетел или отвалился.       Странная, очень странная вещь.       — Прости, — тихо произносит Шура. — Я не хотел тебя напугать.       Сережа кивает несколько раз.       — Я не буду использовать внушение, не бойся. Это… это типа наша способность, как гипноз, только круче. Так вот, мы поняли, что вы соулмейты, потому что у Олега не получилось, а у вампиров обычно всегда получается, кроме случаев, когда…       — Я понял, да, — Сережа кивает снова. Ничего он не понял и понимать не хочет. Не сработало внушение, как же… Медленно поднявшись, уцепившись пальцами за мягкую обивку дивана, Сережа слегка оттряхивается и рвано выдыхает. — Я… я что-то должен сделать? Как-то вам помочь? И с чем. Я могу.       Только отпустите меня. Пожалуйста.       — Ничего, — Шура качает головой, и сердце гулко ухает вниз. — Тебе ничего не надо делать, ты тут не поможешь. Мы… вернее я, Олега интересует только одно, пытаюсь найти информацию. Мы понятия не имели, что души соулмейтов перерождаются, но, раз так, это значит, я думаю, что если мы не найдем Шарлотту раньше, она доберется до тебя. Так что тебе безопаснее пока побыть тут.       Не отпустят. Они его не отпустят.       Или… или это только Шура так говорит? Что, если Олег считает иначе?       Сережа сглатывает. За все те короткие встречи, что между ними происходили, они едва ли обменивались несколькими фразами, но именно Олег за все время, в отличие от Шуры, не сделал ничего… можно сказать, плохого. Даже не он его похищал. Другое дело, вероятно, то ли он немного… сумасшедший, то ли слабоумный, общение с ним странное и жутковатое, как и весь его вид в целом, но… Но.       Сережа, слегка улыбаясь, стараясь сделать это как можно невиннее и понимающе, кивает:       — Ладно. Безопаснее так… безопаснее, — он улыбается шире и, не отводя от Шуры взгляда, наклоняется и поднимает браслет с пола. Холодный и тяжелый. — Я… м-можно я его возьму? Просто посмотреть, я…       Он пытается перевести тему. Получается очень топорно, но Шура, на удивление, или не замечает, или и сам рад закончить разговор, так что довольно широко скалится, обнажая клыки, и кивает.       — Конечно! Рад, что тебе что-то приглянулось. Ты можешь ходить по дому спокойно, не бойся, ладно? Ты здесь в безопасности.       В безопасности.       Сережа соглашается, отводит взгляд ниже, на браслет. Тусклый свет свечей дает мало обзора, но, если сделать маленький шажок в сторону, становится видно: на серебре пластины несколько тонких царапин, но в целом он цел и почти невредим. Сбоку обнаруживается маленькая защелка.       Щелк. Сережа не ожидает, что она поддастся так легко: пластина открывается, почти отскакивает в сторону, являя за собой старый, пожелтевший, но на удивление четкий потрет. Молодая девушка с него мягко, по-доброму улыбается, и на мгновение начинает резать в глазах. На обратной стороне браслета обнаруживается гравировка на французском:

«plus que tout au monde»

      Сережа с очередным щелчком закрывает крышку браслета и поднимает на Шуру глаза. Да, вот так, отстранившись и отвлекшись на что-то другое, ему становится спокойнее.       — Красивый портрет, — он нервно ведет плечом и сжимает браслет в руке. — Кто это?       Шура молчит. Потом, нахмурившись, мотает головой из стороны в сторону, взметают в воздух синие пряди волос, и он кивает на дверь.       — Уже поздно. Тебе пора спать, человечек. Завтра продолжим осмотр, а мне… ну, тоже пора.       Он все еще хмурится, все еще молчит на удивление долго и странно, и Сережа не удерживается от тихого вопроса (все еще держа в голове прямо сейчас пойти и попробовать найти Олега, найти его и поговорить, попросить, если он и правда думает, что они соулмейты, он должен послушать… должен):       — Ты куда-то спешишь?       Только бы ничего не заподозрил. Шура неопределенно мотает головой.       — Типа того, съезжу в город, надо кое с кем встретиться. Ты как, нормально? Тебе привезти что-нибудь?       — Ночью?       — Ну да, не утром же. И сейчас вечер.       Сережа сглатывает и кивает, коротко отвечает на остальные вопросы и больше ничего не говорит. В город. Шура едет в город, и, скорее всего, это затянется надолго.       Когда Сережа возвращается в «свою комнату», слышится, как внизу, на первом этаже, хлопает дверь. Практически тут же за окном начинает свистеть ветер, щелкает обогреватель, подпитывающийся от генератора, и, только Сережа смотрит через щель забитых ставень на улицу (и естественно, не видит ничего), то чувствует носом мороз. Там если не метель, то что-то очень к ней близкое.       Шура уже ушел, и медлить Сережа не хочет, лишь ради приличия выжидает несколько долгих минут, перед тем как схватить наполовину выгоревший источник света и снова выйти в коридор. Тут же становится холодно, он промерзает даже через теплый плед — но быстро сбегает по ступенькам вниз, в гостиную, к разгорающемуся на ночь камину.       Закрадывается мысль, что вовсе не Шура поддерживает в нем огонь. Олег?       Его тут сейчас нет; в доме тихо и спокойно, кажется, он и вовсе пуст, и впервые за очень долгое время Сережа не боится вглядываться в темноту проемов коридоров, а смело идет вперед.       — Олег? — зовет он тихо, на пробу, не веря даже, что его услышат, если он ошибается и Олег на самом деле отдыхает у себя в комнате где-нибудь на первом этаже в каком-нибудь декоративном гробу.       Боже.       Снова кухня. Маленькая комнатка, большую часть которой занимает огромная печь. Здесь днем было даже отчасти уютно, если убрать общее запустение и пыль. Здесь тоже никого, да и быть не может, кто в девять вечера вообще тусит на кухне; Сережу вдруг останавливает неприятная, не подходящая логике мысль, что он ни разу не видел, чтобы эта кухня работала и эти двое вообще чем-либо питались. Для поддержания образа перед ним шифруются?       — Олег! — зовет он немного громче, выходя из кухни обратно к гостиную. Впереди маячит и соблазняет своей открытостью входная дверь. Рядом, на диване, высушенное и снятое с вешалки пальто, кем-то аккуратно сложенное.       Но ничего не спасает Сережу от того, чтобы испуганно вскрикнуть и дернуться, когда позади, стоит очередному оклику сорваться с губ, слышится хриплое:       — Ты звал.       — …боже, — он отходит назад, вдыхает глубоко и тут же выдыхает, откладывает подсвечник в сторону (не хочется Олега случайно ударить, им лучше сейчас договориться) и стягивает с плеч плед. В гостиной от камина тоже тепло. — Ты так тихо подкрадываешься… Пожалуйста, не надо так.       Олег хмурится. Взгляд у него настолько серьезный, будто Сережа не попросил, а задал решить задачку по математике. Высшей. Проморгавшись, Сережа решается, игнорируя завопивший внутренний голос:       — Я… я хотел с тобой поговорить. Вот.       Какой же он жуткий, орет внутри сознание. Маньяк-психопат, который со стороны кажется инертным, почти что зомби, тем, кто пройдет мимо и даже не заметит твоего существования, и в то же время чувствуется изнутри ужас, говорящий: сейчас он может сломать тебе шею. Сережа его не слушает. Олег его не трогал. Да, он странный, страшный и жуткий, он хрипит ужасно, у него голос, как из преисподней, у него странные пугающие глаза, бесшумная походка, мертвый взгляд, но… Он, кажется, не хочет причинить боли, даже… ну, не подходит.       Будто сам боится.       — О чем? — хрипит Олег спустя продолжительную паузу. Мурашки по коже.       Сережа останавливается в ступоре. А вот об этом он не подумал, поддавшись порыву.       Шуры нет, Олег перед ним, казалось бы, говори, что собирался — но Сережа прикусывает язык и пятится, задницей упираясь в спинку дивана. Руки нервно начинают теребить повешенный на руку браслет.       — Я просто… я… Шура мне все рассказал. Ты… ты же не желаешь мне… зла, да? — в итоге начинает он осторожно, глядя прямо в глаза. Чувствуется: ему в них смотреть не страшно. Пауза затягивается. — Ты… ты можешь кивнуть или… как-то показать, я…       Олег медленно, не сводя с Сережи взгляда, кивает.       — А. Хорошо, — Сережа аккуратно движется в сторону, чтобы обогнуть диван и отстать подальше. Это, конечно, сделает только хуже их ужасной попытке коммуникации, но… попытка — попытка. — Я… Олег, — говорит он тихо, останавливаясь. Олег дергается, стоит Сереже произнести его имя. Как будто… да нет, это не важно. Надо просто продолжать говорить. — Я хотел… я просто…       «Пожалуйста, отпусти меня».       — Как долго я буду здесь? — уточняет он вместо. Олег молчит. — Олег, я понимаю… мне рассказали, — продолжает Сережа, прикусывая губу почти до крови. Палец снова натыкается на согревшийся, приятный на ощупь металл застежки на браслете, цепляется за него и проводит подушечкой. Движение расслабляет. — Но мне… у меня есть близкие люди. Они переживают за меня, думают, со мной случилось что-то плохое. Я… я просто…       «Я хочу домой».       — М-может, ты мог бы меня…       — Нет, — прерывает Олег твердо, и Сережин голос примораживается к месту. Собственно, как и все тело. Он говорит только это одно, не продолжает, не объясняет.       — Но почему? — да почему так сильно дрожат губы?!       «Потому что ты посмел понадеяться, и больно, оказывается, когда тебе ломают все… вот настолько больно». Он даже слушать не хочет.       — Олег, я… пожалуйста, я не могу тут, умоляю, мне страшно, — он мотает головой, вспыхивает, как спичка, и, не выдержав, движется вперед, ближе. Он же не тронул его, Олег же не желает ему зла, он сам кивнул, сам сказал… — Пожалуйста, мы же соулмейты, ты не можешь держать меня силой, отпусти, отпусти меня до…       Сережа делает самую глупую вещь, которую только мог сделать в этой ситуации. Он подходит — и, не контролируя ни собственных рук, ни трясущегося голоса, бормочущего истеричный бред, ни эмоций, хватает Олега за руку.       В следующую секунду, Сережа даже не замечает, как, он чувствует спиной холод стены и вышибающий воздух удар. Не больно, на самом деле — просто неожиданно, страшно от чужой близости рядом, от глаз, смотревших безучастно, а теперь пылающих такой жгучей ненавистью, что сердце почти останавливается. Не сразу Сережа понимает, что Олег что-то спрашивает, быстро, резко, чеканя зло каждое слово:       — Откуда у тебя это?! Откуда ты это взял?!       Боль в руке. Олег стискивает запястье, больно вдавливая браслет в кожу, Сережа вскрикивает, пытаясь вырвать руку и одновременно оттащить чужую руку от своей шеи, глаза душат слезы, и боже, сколько их у него вообще еще может быть?!       — Я не… мне дали, мне разрешили его взять, я… пожа…луйста! Мне больно!       Рука разом исчезает с запястья, вместе со злополучным, чертовым браслетом. Олег, однако, не отходит — взгляд его, бешеный и ошарашенный, мечется по Сережиному лицу.       — Пожалуйста… — голосу мешает задушенный всхлип. Сережа жмурится и стискивает обеими руками чужую руку. — Я думал… я думал, ты поймешь, я… Что тебе нужно? Чего ты хочешь?!       Все повисает в тишине. Сережа, прикусывая губу и резко, до боли, вдыхая воздух, ощущает лишь не отстраняющуюся близость чужого ледяного тела. Даже дыхания нет.       В голову закрадывается мысль… нет, боже. Нет.       Олег с громким хриплым выдохом — не выдохом даже, это не настоящее дыхание, как будто ему оно не нужно — вдруг отпускает его, опускает руку с шеи ниже, стискивает одежду.       А затем, приблизившись почти вплотную — глазами в глаза и с ужасом, наэлектризовавшимся внутри — хрипит прямо в губы:       — Тебя.       Щелк.       Это слышится, как отскакивает с браслета крышка, открывается, а следом он весь летит из чужой ослабевшей руки прямо на пол. Олег закрывает глаза и, не давая отдышаться, не давая переварить, осознать, успокоить ужас и взметнувшийся дикий животный испуг, подается вперед и утыкается носом в шею.       — Ты…

      «Тебя».

      «Ты» ты…

Ты

ты

«Нужен»

нужен

Больно

Как же больно, как же горит, больно,

больно

больно

      — Больно, — говорит Олег в самое ухо.       А через секунду его хватка пропадает — и он растворяется в воздухе, как призрак, превративший свое существование. Как будто… будто его здесь и не было никогда.       Сережа сползает по стене на пол, закрывает рот рукой, чтобы не издавать никаких звуков, и молча, кусая до боли пальцы, сдерживает рвущийся крик.       Вместо этого через несколько долгих минут — или часов, кто знает, сколько он здесь сидит — он слышит крик снаружи, грохот как от поваленного предмета, вой, как волчий. И наступившую тишину.       Еще через пару бесконечностей он, понятия не имея, как, находит в себе силы подняться и трясущимися ногами пройти к дивану в темной, опустевшей гостиной.       Пальто лежит нетронутое. Отказывается налезать на плечи, руки трясутся так, что плотная тяжелая ткань пару раз выпадает обратно на обивку, Сережа, наконец, еле запахивает его и хватает откинутый плед.       Дверь наружу поддается, в отличие от всего остального, сразу — и в лицо ударяет сыпящийся снег, непроглядная ночная темнота вперемешку с туманом, и редко мелькающие на горизонте, далеко-далеко наверху, звезды.       Он идет вперед, не разбирая дороги, не зная, куда. Главное — только бы подальше отсюда.       И, кажется, он либо умер — либо у него получается.