Солнце в каждом

Погляди на небо — звезды горят Матушка земля, схорони меня Погляди на небо, не проворонь Видишь меня — беги как огонь.

— Theodor Bastard

V

      Еще не успевает слететь с разума пелена странного, туманящего и розовато-перламутрового сновидения, опутавшего, как паутина, Сережа чувствует, как просыпается. И резко этот розовый, приятный закатный цвет начинает багроветь, превращаясь в подобие темного, кровавого марева.       Боль при пробуждении такая, что сдержать вскрика не получается при всем желании; он выходит из горла хрипло, инстинктивно, долго сдерживаемый и подавляемый как физическим ощущением ледяных пальцев на шее. Телу очень холодно.       Тело лежит на промерзлой, покрытой инеем земле, колотится как в лихорадке и не может пошевелиться, хотя запертое в клетке сознание всего спустя несколько секунд начинает барахтаться в попытке выбраться и нащупать лазейку между прутьев; ломит кости, не только холодом, но и — при попытке пошевелиться — отвратительно-вязким ощущением слабости. Стоит проморгаться и отойти от темноты, заполонившей глаза, оказывается, что источник света, яркий и ослепляющий тут же, лишь он обращает на него внимание, все же присутствует. Именно из-за него и становится понятно, что Сережа, вообще-то… лежит на земле практически полуголый.       Руки, не прикрытые ни пальто с пледом, ни толстовкой (одна только футболка, грязная и мокрая, не скрывающая открытые предплечья и запястья), саднят еще сильнее, но разглядеть пока не получается; Сережа хрипит, пережидая, когда головокружение при попытке пошевелить шеей пропадет, и приподнимается на локтях, чтобы в следующую секунду едва не грохнуться. Только в последний момент он успевает отползти назад и, обняв себя дрожащими руками, привалиться к ошпаривающему холодом стволу дерева.       Впереди, у дороги, освещенной фарами машины, он видит Олега — и дыхание пропадает вовсе.       В голове привычная, за эти недели ставшая уже обыденной, пустота. Сережа не помнит ничего с той самой секунды, как вышел из дома, укутался с головой в шарф с пледом, направился, не видя перед собой даже в метре тропинки. Было жуть как холодно, не так, как сейчас, конечно, но; он спотыкался, падал, отбивал ноги и колени о попадающиеся там и тут коряги, летел вниз, чуть не вывихнул лодыжку, долбанулся головой о ветку, которую не заметил на уровне глаз… Дальше — ничего.       Ему снова стерли память, и вспомнить невозможно, воспоминаний просто… как не бывало, будто он сразу перенесся в эту точку и время.       К горлу подкатывает тошнота, когда Сережа, отведя взгляд от неподвижно стоящего к нему спиной Олега, опускает взгляд на руки и в долетающем сюда свете фар видит собственные запястья и предплечья, кровящие и искусанные… клыками.       Его все-таки выворачивает желчью: взгляд струится ниже, замечает под грязной, порванной в нескольких местах футболкой ремень с вырванной пряжкой и расстегнутые джинсы.       Шум, раздающийся на фоне, доходит через звон в ушах не сразу. Проходит еще с несколько секунд, прежде чем, с болью в животе и от каждого мало-мальски цельного движения конечностями, Сережа приподнимается, на автомате, не замечая, застегивает джинсы и оборачивается.       Теперь Олег не один, а шум исходит от голосящей, визжащей громко, так, что болят теперь даже ушные перепонки, девушки. Живот снова скручивает в судороге, выворачивать наизнанку нечем.       Девушка тоже здесь не одна; рядом, всего метрах в пяти, без движения лежит еще одна. Ее спина неподвижна, тело лежит, как восковая кукла, брошенная прямо на дороге, а умоляющие выкрики рядом только… только усугубляют.       Рычащий голос Олега, полный настолько сильной ярости, что сворачиваются внутри все органы, раздается громче, и девушка затыкается. Что он спрашивает, Сережа не слышит — руки и ноги не слушаются, но, стараясь, он пытается проползти ближе, хотя бы… Хотя бы проверить, пока Олег стоит спиной, пока не видит…       Что тут произошло, разбираться он будет потом, как и стирать с щек ледяные, жалящие слезы и сопли, от которых дышать невозможно. Сначала… боже, откуда они тут вообще взялись?       — Не подходи к ней!       А вот на голос тело реагирует моментально, когда чувствует, что обращаются к нему; именно тело, разум тут давно не соображает, расколовшийся на две равные части из ужаса и бесконечных попыток продолжать функционировать. Сережа замирает, отскакивает в сторону, выдыхает — видит перед глазами облачко выходящего с воздухом пара.       Взгляд Олега горит огнем: желтый, демонический и злой. Но… почему-то обращен он вовсе не на Сережу.       На Сережу Олег вообще не смотрит.       Он смотрит на девушку, чью руку держит в своей, не выпуская, руку вывернутую, повернутую неестественно, вот, почему она так кричит… Сережа до вспыхнувшей боли прикусывает ладонь и отшатывается назад. Мысль развернуться и попытаться сбежать возникает в голове, но сразу улетает, отторгаемая всем, что у него вообще осталось.       Даже если отбросить все остальное, он не сможет просто физически. Ему вообще недолго осталось, или Олег убьет его, или Сережа сам, от холода и кровотечения. Боль чувствуется даже на бедрах, на внутренней стороне липко, джинсы, раньше светлые, теперь в бурых пятнах от пропитавшей ткань крови.       Пора бы уже смириться.       И — только это осознание достигает мозга, Сереже резко становится… все равно. Как тогда, при тумане, только теперь в голове чисто просто потому, что там пусто, но совсем иначе. Он молча, с медленно прекращающим так быстро колотиться сердцем наблюдает, как Олег встряхивает умоляющую девушку в своих руках и по-звериному рычит, глядя ей в глаза:       — Верни все назад. Быстро.

«Убей»

      «Убей ее»

      «Смерть»

                                     «Боль»

«Ему больно»

      — Я… хорошо, хорошо! — девушка кивает, так часто, что взметаются вверх, как у болванчика, ее волосы, сбившиеся из красивой прически в гнездо. Она кивает снова, шипит, широко раскрывая рот, и в свете фар мелькают длинные, окровавленные острые клыки. — Я поняла, поняла! Это твоя добыча, ты мог… мог просто сказать, а-ай!       Когда девушка поворачивается и смотрит на него, Сережа видит, что глаза у нее красные.       А потом он вспоминает все.

V

      Сережа не знает, сколько уже идет в полной темноте вперед. Он даже не уверен, не уходит ли глубже в чащу, где его уж точно никто и никогда из людей найти не сможет, но упорно, через боль в саднящих мышцах, продолжает. «Лучше сдохнуть здесь, чем остаться там», колотится в голове оглушительными ударами бешено стучащего сердца, и остановиться при этом невозможно.       А ветер продолжает со свистом и грохотом бить друг об друга ветви высоких сосен, которые тут, в чаще, скрывают любой, и без того едва уловимый, свет луны и звезд.       Сережа старается не думать ни о чем, кроме того, что ему нужно продолжать идти вперед, хотя бы до того момента, пока он просто физически не сможет идти. Упадет или провалится, напорется в темноте на волков или других хищных животных, наступит на змею — тут вообще водятся змеи? — все, что угодно проносится в голове раз за разом, но не оседает, улетает вместе с ветром.       А потом эти мысли и вовсе пропадают, пропадает вообще все, когда — с воплем — Сережа чувствует, как уходит земля из-под ног и, ничего не видя, он валится и кубарем летит куда-то вниз.       Боль от еще одного удара по голове, более сильного, чем ранее, оглушает и одновременно приводит из зубодробящей адреналиновой паники в себя; сам не зная как, Сережа цепляется то ли за выступающий корень, то ли за корягу или низкорастущую ветку, но останавливается, вскрикивает, проезжаясь коленями по земле, и замирает.       Тишина. Даже птиц не слышно.       Несколько секунд-минут-часов Сережа молча вдыхает ледяной воздух полной грудью, чтобы банально не разораться и не привлечь к себе еще больше внимания. Руку, до боли уже и до, наверное, заноз сжимающую ветку, удается разжать совсем не сразу.       Потом, когда получается проморгаться, привыкнуть к темноте (вместо мерцающих звезд перед глазами) и отдышаться, он приподнимается, садится на колени, дрожащими пальцами ощупывает землю.       Снег.       Рукам тут же становится холодно, но даже обмотав ладони пледом, спрятаться от колющих мурашек и онемения мало получается: ткань намокает, впитывает в себя холодный снег, утяжеляет и мешает, обматываясь вокруг тела.       Снова снег, глубокий, рука проваливается в сугроб, и Сережа все-таки не удерживается от вскрика, тихого и болезненного. Не позволяя мозгу обрабатывать и додумывать информацию, не позволяя себе в принципе думать — иначе он точно застрянет здесь в истерике, а лучше идти, пока адреналин еще не схлынул — Сережа продолжает двигаться.       Да, теперь почти ползком, на коленях, ощупывая корни деревьев, проваливаясь между веток и игнорируя ощущения уже особо ничего не чувствующих подушечек пальцев. В какой-то момент они перестают ощущать и царапаться о ветки, и Сережа проезжается, буквально вываливаясь через уступ, на землю более ровную. И… твердую.       Асфальт.       Ладони проезжаются, ощупывают дорогу, настоящую, целую, проложенную людьми заасфальтированную дорогу, перестукивают, Сережа неверяще повторяет действия, выползая и буквально ложась на остывшую поверхность всем телом. Поворачивается, закрывая глаза, погружая себя в еще большую темноту; ложится набок, громко дышит — слышит, как сипло это звучит и жалобно, как надрывно.       А когда он наконец может снова разомкнуть веки, то видит звезды. В небе, не скрытые ни ветками, ни темными тучами, они сияют так ярко, размываются перед взглядом в яркий, но как разбавленный акварелью белый огонек.       Снег закончился, а Сережа это даже не заметил. Он выбрался.       …Когда новый приступ проходит (на удивление, очень быстро, в этот раз успокоиться и взять себя в руки удается скорее), Сережа ощущает, как неприятно упирается голая холодная земля в спину и шею и как леденит незащищенную шапкой голову. Подложенный под шею шарф и бесполезный плед немного скрашивают ситуацию, лежать не так неудобно, и Сережа со смешком, тихим и истерическим, грозящим вновь перерасти в долгий хохот, опять обращает свое внимание на звезды.       Сейчас его правда не волнует ни темнота вокруг, ни опасность нахождения непонятно где без средств связи. Животные на дорогу вряд ли выйдут, скоро наверняка наступит утро, а Олег… Олег, если не нашел его раньше, то теперь найдет уже вряд ли. Надо просто продержаться до рассвета, а там идти вдоль дороги и ждать, когда покажется хоть какая-то машина — а если дорога тут есть, она обязательно появится.       Главное, чтобы не Шурина.       И он поднимается. Медленными шагами движется вперед и, хотя и рассмотреть дорогу удается не с первого раза, на удивление, льда под ногами он не чувствует и не подскальзывается. Со временем и из головы пропадает сонный туман болезненной слабости, но на место ей, наконец и к сожалению, приходит саднящая, тупая боль в мышцах. Холод промораживает до костей, так, что наступать на простирающийся впереди путь напоминает хождению босыми стопами по острым лезвиям ножей, они больно впиваются с каждым шагом все глубже и глубже под кожу и в какой-то момент и вовсе останавливают.       Сережа понимает, что устал, а на деле едва ли прошел даже час с момента, как он вышел из леса. Впереди нет света, хотя бы далекого, от ближайшего населенного пункта или фонарей, и тут, вне защиты переплетенных ветвей и густых елей наконец начинает чувствоваться настоящая температура вновь разворачивающейся метели. Ветер хлещет в лицо, усиливается с каждой минутой, мешает идти, и вскоре Сережа, не выдержав и громко выругавшись, бросает попытки сопротивляться и идти дальше.       Он попросту упадет и замерзнет, если не перестанет идти.       Он заснет и замерзнет насмерть, если перестанет — тут же отвечает ему подсознание.       А возвращаться мало того, что бесполезно, так и бессмысленно — даже если бы Сережа и хотел, он бы не вспомнил дороги назад.       Тогда он снова сходит с тропы. Ветер грохочет и свистит теперь совсем сильно, снег усиливается, затрудняя и без того невидимый обзор, и Сережа сворачивает, забираясь между широкими, выкорчеванными из земли ветвями старого большого дерева.       Все, чего он сейчас хочет — просто хоть чего-нибудь горячего. Мозг услужливо подсыпает теплые картинки, от которых сердце отзывается эфемерным, почти сейчас не ощущающимся, но теплом — печь, какао или молоко, греющее кружкой руки, треск костра или камина напротив безотрывно следящим за огнем взглядом. Ощущение мягкого, сильного и безопасного рядом, теплая и уверенная рука на плече, мягкая улыбка — почему-то этот чужой взгляд перед глазами глубоко-карий, тоже теплый, даже горячий, не медового, а насыщенного шоколадного оттенка.       Сережа не успевает сказать себе не засыпать, как чувствует, что делает это, убаюканный отчего-то знакомым, но одновременно и чужим видением — и вдруг в следующую секунду ошарашенно открывает глаза.       Сначала ему кажется, что он попросту заснул и видит сон — но потом глаза начинает нестерпимо слепить и почти жечь от разрезающего тьму и снегопад света ярких фар. Еще сильнее приводит в относительную бодрость шум мотора.       Машина находится от него метрах в пяти, едет медленно, освещая перед собой дорогу, и вот-вот — десять секунд остается, девять… — грозит поравняться. Сережа не знает, как, но он успевает подскочить раньше и вылететь на дорогу перед причиняющим боль светом.       Машина останавливается.       «Только бы не он», — думает Сережа перед тем, как двери автомобиля открываются с обеих сторон. Поздно, поздно думает, конечно, но винить себя не получается, все, на что хватает — не осесть на землю и не лечь, чтобы продолжить спать, ведь это желание такое сильное и невинное, что сопротивляться получается с огромным трудом.       …В следующий раз, когда Сережа осознает себя лучше и адекватнее, он уже сидит в машине, без пальто, но завернутый в теплое — боже, какое оно теплое! — одеяло и пытается проморгаться и привыкнуть к мягкому, желтому и уютному освещению внутри.       Здесь, в салоне, не слышно даже завываний ветра снаружи, настолько крепко все закрыто и не пропускает шума. Работает печка, Сережа чувствует ее кончиками пальцев, высвобожденных из-под ткани; руки крепко держат кружку — нет, крышку от термоса — чего-то горячего, на вкус ощущающегося легким, но ярким на язык алкоголем, глинтвейном или чем-то похожим, вылившимся прямо из того приятного, полузамерзшего сна в реальность как по мановению волшебной палочки.       — Спасибо… спасибо вам, — удается наконец связно произнести ему, прежде чем он снова делает маленький глоток и блаженно жмурится от разливающегося тепла внутри. — Я… я уже думал…       К горлу подступает комок.       — Все хорошо, — на плече ощущается тяжелая рука, слишком странно для хрупкой, худой девушки, но Сереже ясно, что, скорее всего, простуженное и слабое собственное тело попросту не воспринимает касания такими, какие они есть, продолжает искажать и гиперболизировать реальность. Она ведь даже теплой не ощущается. Девушка же… Оля, кажется, она представилась именно так, если он ничего не напутал, — заглядывает в глаза и ласково улыбается. — Ты теперь в безопасности. И в тепле.       Они еще даже не тронулись с места, так и остались на месте, по крайней мере Сережа не видел, чтобы двигалась ночь за окном — но ощущения сходятся со сказанными словами.       — Пей, солнышко, — слышится с переднего сидения, и Сережа удивленно, не успев отпить, вскидывает глаза. Реакции, правда, все еще заторможены. — Это тебе сил придаст, — Аня оглядывается на него и подмигивает. — Поедем, как тебе станет получше.       Сережа тупо кивает, не найдя в себе сил на более развернутый ответ. Оля мягко поправляет съехавший плед с тела и опускает ладонь на колено, растирая замерзшую кожу.       — Что же ты делал тут, м? — перехватывает Оля возможность сказать. Сережин взгляд медленно, завороженно, скользит обратно к ней. Оля сидит рядом, почти плечом к плечу, помогает держать кружку в руках, когда Сережа чувствует, что руки начинают дрожать слишком сильно, а еще занимает разговором, помогая держать в сознании.       Если бы не они — Сережа понимает ясно — если бы не эти девушки, он бы замерз в течении минут десяти вот так, свернувшийся клубком в ветвях старого дерева. Если бы не они, вряд ли бы кто-то вообще его нашел в ближайшее время. Замело бы…       Снова дрожь. Сережа высоко и шумно вдыхает воздух через сжатые зубы, отгоняя страшные картинки, и мотает головой из стороны в сторону. А потом — только, черт, сейчас, когда уже может быть поздно! — но когда смысл сказанного и подуманного в голове доходит и собирается воедино, Сережа резко вскидывает глаза на обеих:       — Нам надо уехать отсюда. Как можно скорее. Я… пожалуйста, давайте уедем.       Если Олег ищет его, или если Шура успел вернуться раньше и сам узнал обо всем, вероятно, его уже ищут, и почему-то кажется, что в любом случае обязательно найдут. А этих девушек он подвергать опасности не может.       Оля смотрит на него с удивлением вперемешку с затаенным, едва прочитывающимся интересом. Аня, не потянувшись даже рукой к приборной панели или зажиганию, только и делает, что оборачивается. На Сережу устремляются два внимательных, до этого момента не кажущихся знакомыми взгляда, и становится — едва, глубоко в душе, тут же все сметается напором уюта и тепла спасительного салона машины — не по себе.       — Да? А что такое? Мы думали, ты потерялся. В лесах ведь… частенько люди пропадают, — Оля проходится самыми кончиками пальцев по плечу, прикрытому несколькими слоями ткани, но прикосновение ощущается неприятной морозящей щекоткой по телу даже несмотря на это.       Сережа сухо сглатывает. Соображает ведь: если попробует сейчас пересказать все, что ему там наплели, на полном серьезе, его посчитают за сумасшедшего, не поверят или — что еще хуже — испугаются и решат оставить здесь же, чтобы не накидывать себе еще больше проблем на голову. Скорее всего, именно поэтому, а еще потому что мысли отказываются варить и складываться во что-то адекватное, он отвечает:       — Меня… меня вывезли. — Он облизывает пересохшие губы и тут же, в паузе, делает новый глоток. — И оставили здесь. Я… спасибо вам большое… — он, кажется, начинает благодарить по новому кругу, но это, если честно, мало волнует.       Когда Сережа только увидел, как через слепящий свет к нему движутся две фигуры, он отказывался верить. Это казалось сном, наступившим после обморожения и смерти, а уж когда он почувствовал тепло, наступившее, стоило им перетащить его в салон автомобиля, и увидел обеспокоенные, встревоженные взгляды… Осторожные вопросы, всунутый прямо в руки горячий стакан, теплое одеяло, как будто лежащее специально для него. Он не знает, сколько прошло времени, прежде он смог немного прийти в себя и оттаять.       — Какой здесь населенный пункт ближе всего? — все же решается он наконец спросить давно, еще с момента «проживания» там, в доме, тревожащий вопрос. А после него не удерживается и насыпает вдовесок: — И какое сегодня вообще число? Мы далеко от Петербурга?       — Тихо, тихо, — успокаивающе останавливает его от словесного потока Оля, тянет руку, обнимает, придвигая к себе ближе за плечо. Сережа готовится почувствовать наконец теплое живое дыхание рядом, хотя бы эфемерно или легко. — Мы не так уж и далеко. Конечно, привезем тебя домой, куда скажешь. Ань, какое сейчас число?       — Двадцать второе, — отвечает Аня, слегка усиливая печку и одновременно с этим — Сережа удивленно следит за движением ее руки мало соображающим взглядом — приоткрывая окно, меньше, чем на сантиметр, но все же. А машину все так же не заводит.       Все, однако, другие мысли отметаются из головы одной только датой, стоит ей перевариться. Двадцать второе. Господи, какое число было, когда это все произошло? Зачеты, экзамены в университете, Сережин проект… все безнадежно пропущено.       — Я на экзамен не явился, — тупо произносит он, глядя вниз, на собственные руки, крепко сжимающие крышку. Отчего-то становится так смешно. — Меня отчислят.       — Ну что ты, — Оля тут же переводит разговор и, плавно ведя кончиками пальцев по спине вверх, к шее, проводит по ней, вызывая щекотку и дрожь, и в итоге останавливается, подцепляя подбородок. Какие длинные у нее ногти. Оля поворачивает его лицо к себе. — Не бойся. Мы не позволим тебя обидеть. Да, Анют?       — Увезем сейчас, останешься пока у нас, успокоишься, правда, — подхватывает та, наконец, тяня руку к ключу. Сережа хмурится, не понимая, почему такая сильная слабость и нега разливается по телу приятным, но почему-то холодящим от этой приятности ощущением. В затылок больно укалывает нездоровое предчувствие, тут же, как по мановению руки, смывается спокойствием при чужом взгляде.       Какого цвета у нее глаза?       — Все закончилось, — Оля убирает мешающие пряди с лица, и Сереже остается только на секунду прикрыть глаза в этот момент. Вторая ее рука незаметно, но ощущаемо спускается с плеча и заныривает под одеяло. — Ну какой же ты красивый мальчик. Давай, расскажи нам, что случилось.       — Я… — говорит он, не контролируя движения собственных губ и языка. Звуки вылетают изо рта как чужие, складываются в слова автоматически сами собой, и Сережа понятия не имеет, какое последует за каждым новым. Состояние такое расслабленное, что и не хочется этому сопротивляться. — Они… они сумасшедшие. Он уехал, сказал, что поедет на встречу, а второй… Он кричал, увидел браслет и накричал, они все говорили мне что-то про вампиров, понимаете? Пожалуйста, пожалуйста, давайте уедем, честное слово, я не вру, они просто сумасшедшие сектанты, я…       Он замолкает сразу, когда Оля, мягким движением кладя пальцы ему на губы, вдруг тихо, но промораживающе до кончиков пальцев смеется.       — Вампиры, значит? На нашей-то территории? Ты посмотри, какие храбрые.       — Сережа, да ты прямо нарасхват. Но ничего, — гораздо шире, довольно, даже восторженно, улыбается Аня, — все в порядке. Мы уж точно не будем на тебя кричать, солнышко.       — Да как вообще можно? — почти мурлычет Оля.       Щелкает в голове. Сережа моргает, выныривая из сладкой, успокаивающей и покачивающей на волнах полудреме, очень знакомой и привычной, обратно в реальность, и чувствует, как, уже особо не удерживаемая, кружка летит вниз, на колени, расплескивая все оставшееся немногое содержимое на ткань одеяла. Больше обычного теперь ощущается цитрус и аромат глинтвейна.       Глаза у Оли отблескивают в полумраке красноватым. Не таким, как у Шуры, насыщенным и тяжелым, скорее, более водянистым, действительно напоминающим реальный цвет. Разве что красного у обычных людей в принципе быть не может.       — Ну, ну, ты чего дергаешься? — перехватывает Оля руки, когда Сережа, не в силах ничего сказать, вжимается спиной в дверь машины. — Иди сюда. Давай-давай, малыш. — Она оказывается ближе, чем раньше (хотя казалось бы, куда уже), и одним легким, едва заметным движением помогает (Сережа что, сам покорно снимает одеяло и отбрасывает его в ноги, под сиденье?!) остаться снова лишь в толстовке и джинсах.       — Ань, присоединишься? — воркует Оля, наклоняя голову. — Как же нам повезло-то…       Затем она делает то, от чего становится понятно — Сережа снова вернулся в кошмар, ужасающую реальность, из которой выхода нет и не будет, кроме как единственного. Оля улыбается, широко, голодно и довольно, обнажая длинные — длиннее, чем у Шуры, господи-боже — клыки.       — Пока посмотрю, — отвечает Аня, поворачиваясь и расслабленно опуская голову на сложенные на спинке сидения руки. — Уступаю это тебе, ты ведь первая его заметила.       — Ну так да, — Оля согласно кивает, молниеносным движением перехватывая руку и целуя ее поперек запястья. — Сережа, какой же ты милый. Ты даже не представляешь, какое это чувство… — громкий, больше похожий на стон, вдох, — просто представь, ты гуляешь, уже возвращаешься, а тебя ждет-поджидает самый вкусный, твой любимый тортик, со… мм, — она клонит голову, будто бы задумываясь, — взбитыми сливками и бисквитом, пропитанным… апельсиновым? сиропом. Да, наверное, так. Или что вы, люди, еще любите?       — Как вкусно, — отзывается Аня, облизывая губы.       — Что ты любишь, Сережа? — уточняет Оля вкрадчивым шепотом на ухо.       Возбуждение — не его, не Сережино, Сережино сознание бьется, все прекрасно видя и осознавая, в запертой клетке; так не было даже с Олегом и Шурой, не было никогда, — прокатывается по телу волной, стоит Оле потянуться вперед и подцепить пальцами низ толстовки. Сережа не ощущает, как сам помогает снять и ее — не слышит и похвал в свою сторону, только понимает, что помнит их, уже засевшие в голове как прозвучавшие.       Это действительно вампиры — проносится единственная своя, личная, мысль. Шура не врал ему, не нес сумасшедший бред, когда уверял, что все происходящее — правда и ему ничего там, в доме, не угрожает.       Вампиры реальны. Это не подростковые фантазии о красавчиках, сияющих на солнце, это даже не страшная сказка, которыми суеверные пугают детей, чтобы те не творили глупостей, а самая настоящая, скрытая под тонной жирной лжи правда. Странно, что эти мысли мелькают в голове сейчас, а не, например, перед глазами вся жизнь во фрагментах?       Господи боже.       Первый укус в шею приносит ужасную, разрывающую боль, такую, что из глаз брызжут слезы, а из горла вырывается громкий крик. Сейчас Сережа чувствует: его действительно и буквально едят, причмокивают, вонзаясь клыками глубже, и жадными, громкими глотками пьют кровь. В мозгу кипит и взрывается от агонии, посылаемой нервными окончаниями. По телу проносится мгновенная слабость, а затем вдруг — такое же сильное, во сто крат преумноженное наслаждение и вдруг… кайф. Из отвратительно жалящего укус становится приятным, а каждое движение чужих губ и языка в перерыве между глотками… Оля облизывает его шею, нависает, усаживается прямо на колени и присасывается к коже, не отрываясь ни на секунду.       Вскоре болезненные хрипы и попытки, едва уловимые и такие слабые, отстраниться и оттолкнуть заканчиваются, а в машине раздается первый тихий стон.       …Этого достаточно, чтобы перестать проворачивать воспоминания всего, что произошло дальше, и с громким, рваным и высоким скулежом отшатнуться от Олега в сторону. Рука сама, как заведенная, тянется к шее и ощупывает — боже, как больно касаться! — припухшие раны от клыков и засосы, усыпающие всю кожу, кажется, без сантиметра пустого места. Она саднит, щиплет от холода и только сейчас начинает ощущаться в полной мере даже несмотря на шок.       Олег?.. Сережу вышибает из прошлого так, что он не сразу осознает, что все еще лежит на заснеженной дороге в одних только джинсах и местами порванной футболке, рядом — метрах в трех, недвижимым пятном лежит тело Ани, а Оля, шипя и скалясь, с силой, до прозвучавшего в тишине противного омерзительного хруста, пытается вырвать руку из чужой крепкой стальной хватки.       — Олег? — повторяет Сережа вслух, и сначала не понимает, почему голос звучит настолько… ужасно высоко, жалко и истерически. Но этого хватает, чтобы голова Олега резко повернулась в сторону и он посмотрел на него нечитаемым, жестким взглядом.       Насколько же много там, в глубине, за вытянутым зрачком, плещется ярости.       — Все, все, вернула! Он все помнит! Отпусти, ты обещал! — выкрикивает Оля, взвыв от боли и ударяя криком по ушам. Сережа теперь помнит — он кричал так же, когда она кусала его и скручивала движениями руки, так легко, будто это ей ничего не стоило, и потиралась собой о…       — Я ничего не обещал, — неожиданно спокойно отвечает Олег, разумно и вполне осознанно, когда отводит взгляд от Сережи и смотрит на нее.       Сделала…

…больно

Сделала больно

      Больно                   Больно

Защитить

Отомстить…

      Сережа не успевает закрыть глаза или хотя бы отвернуться на темные провалы между деревьями, когда он одним движением, таким же легким, ломает ей шею и отбрасывает тело тряпичной куклой на землю.       Крик замолкает резко.       Тело не движется.       Было бы чем рвать, думает Сережа, когда его выворачивает новым порывом на землю. Даже желчи не выходит, разве только что выпитая ранее жидкость, а так — это позыв ради позыва, рефлекс, посылаемый организмом, чтобы отвести взгляд от происходящего в метре от себя. Позади чувствуется движение, и уши улавливают другой женский голос. Речь не читается, но общий посыл… да нет, и он не доходит, Сережу скручивает и ломает, но слезы… слезы единственное, чего нет.       Голос Олега — снова. Дальше, на фоне, хруст снега под чужими шагами и звонкий вскрик.       — Передай ей, — рычит Олег под частые, судорожные согласные кивки. — Я убью ее.

Убьет.

      Последний взгляд: Сережа поворачивает голову, когда Аня, поднявшись и хромая, идет пару метров и падает на колени около недвижимого тела и методично, сосредоточено прощупывает неестественно вывернутую шею и руки вместо того, чтобы хотя бы плакать или пытаться оказать первую помощь, а собственные замерзшие плечи ощущают опустившуюся на них тяжесть чего-то теплого.       В следующую секунду он закрывает глаза, наконец, желая просто провалиться во тьму и ничего никогда больше не видеть. Что-то отрывает его от земли и поднимает в воздух.       Это что, так выглядит… смерть?

V

      Тепло во всем теле кажется непривычно обволакивающим, как и сохраненные, ни на секунду не поблекшие воспоминания в натруженной тяжелой голове, лежащей сейчас на подушке. Сережа не приходит в сознание только потому, что он из него и не выпадал — разве что только сейчас, после продолжительной, внутренней истерики наконец может обратить свой взгляд обратно во внешнее и реальное.       Он помнит всю дорогу от трассы до дома, ощущает ее пусть и размыто и очень, очень быстро, пролетевшей почти незаметно, но ясно, потому что обмануться не давали чужие холодные, но держащие так одновременно крепко и мягко руки. Они прижимали к телу до того момента, пока над головами не сомкнулся потолок и мягкий свет разожженного камина совсем, совсем рядом. Глаза в первые минуты слезились только лишь потому, что жар огня почти обжигал своей близостью.       Потом становится получше. Сережа не знает, правда не знает, сколько проходит времени, прежде чем он может приподняться, отдышавшись и перестав так сильно молча дрожать, и сесть на диване, прижав к себе подушку и завернувшись в теплое одеяло покрепче. Но он хотя бы немного отогрелся. За заколоченными окнами не видно поднимающегося рассвета или лучей солнца, даже луны, но, к сожалению, это не особо помогает: зимой светает очень поздно, с таким успехом может быть одновременно что пять вечера, что восемь утра — даже следующего дня.       Рядом, на расстоянии меньше вытянутой руки, на маленьком столике — раньше тут его не было, — на удивление обнаруживается полная, доверху наполненная жидкостью чашка. От нее даже пар исходит, при прикосновении кончиками пальцев ощущается, что она горячая, настоявшийся чай почти что кипяток. Сережа молча цепляет нитку пакетика и вытаскивает его из чашки, оставляет на столике — даже мысли не возникает поискать что-то типа блюдца — и медленно берет ее в руки за ручку.       Чай оказывается вкусным, и тепло мало того, что прогревает и изнутри, но и смывает алкоголь от глинтвейна в теле. Сережа делает несколько больших, жадных глотков, плюет на то, что чай обжигает язык, и наконец поворачивает голову на сидящего в притащенном откуда-то кресле всего в нескольких метрах от себя, в тени, Олега.       Он действительно вампир, прочерчивается в голове. Смотрит мало что выражающим взглядом, но так внимательно, не двигаясь, как замершая статуя, и точно так же… аморфно и неопасно. Рядом с ним никакого тумана в голове нет и в помине.       Сережа медленно, но с тихим хрустальным звоном опускает чашку обратно на металл стола, и старается выпрямиться.       — Олег? — зовет он по имени, не придумав ничего больше и умнее. Пока что.       Олег дергается. Едва заметно, но так резко и неожиданно, как если бы и вправду каменная статуя перед ним ожила и заговорила, и поворачивает голову, смотря прямо в глаза. Вытянутый зрачок хищника проходится по лицу и замирает где-то в центре. Он фокусируется, понимает Сережа, — и тут же теряет концентрацию. Да что же с ним не так?..       — Олег, — снова зовет он. Кажется, его имя Сережа произносит здесь чаще, чем любые другие слова, но он делает это лишь потому, что это помогает ему снова привлечь внимание.       Только бы он не кинулся снова, думается. Только бы просто ответил.       Он же спас меня, думает Сережа. Он же вампир — по идее, должен был сделать с ним то же, что и те девушки, разве не… «Нет», услужливо подсказывает подсознание.       По всей видимости, не должен был.       — Ты же… — Сережа сглатывает, аккуратно и плавно (чтобы ничем не вызвать агрессию) опускает одну ногу на пол. Правда, тут же поднимает обратно, так на нее и не оперевшись: слишком холодной оказывается поверхность. Сглатывает и тихо вдыхает в грудь воздуха, прежде чем сказать. — Можно мне с тобой поговорить?       Он так легко убил ту девушку… он сильный, это было понятно еще по началу, но Сережа даже не догадывался, насколько. Он очень быстрый, и, вероятно, слух у него тоже лучше — теперь все, что не давало покоя раньше, начинает становиться на свои места, раскладываться по полочкам. Он нашел его… так далеко.       Шура ведь говорил ему правду, а Сережа… отказывался верить.       Потому что это казалось невозможным в реальности. Если честно, ему все еще кажется, что он спит или в коме — но боль, саднящие конечности и израненная укусами кожа говорят сами за себя.       Олег плавно кивает, когда обрабатывает информацию и, видимо, понимает, что у него вообще спрашивают. Сейчас, в более или менее спокойной обстановке, он снова напоминает сонного, но очень опасного… хищника, наверное, с которым ты не знаешь, как наладить общение, но еще почему-то уверен, что, по крайней мере сейчас, он тебя не тронет. Мог бы, но не станет.       — Ты… ты вампир, да? — спрашивает Сережа тихо. После идентичного кивка, спокойного, как будто он спрашивает что-то само собой разумеющееся, Сережа не сдерживает выдоха уже шумного.       — И эти… две… тоже? И Шура?.. — тут Олег снова вскидывается, как собака при рефлексе, и взгляд его окрашивается маской ярости. Через долгую паузу в замершей мертвой тишине он перебарывает ее и мычит нечто, похожее на невнятное «угу».       Либо Сережа сошел с ума вместе с ними, либо… да ну, что тут уже раздумывать — он ведь уже уверен. Это все еще вызывает внутренний протест и возмущение, однако оно рассеивается слишком быстро, практически сразу. За долгое время впервые после тумана он наконец соображает ясной головой и понимает, что не ошибается — и что ему не врут.       — Ладно, — Сережа тоже кивает, отводя на мгновение взгляд и отвлекаясь на новый глоток чая. — Ладно, хорошо…       — Они тебя больше не… тронут, — хрипит вдруг Олег, и Сережа вздрагивает. Голос слишком странный.

Не тронут.

      Убью.       — Ты убил их? — Сережа моргает часто, чтобы сбросить хоть как-то наваливающееся напряжение. Он ведь знает, что получит в ответ, зачем вообще…       — Нет, — ошарашивает его Олег. — Не было… — долгая, долгая пауза, — огня. Сначала ты.       — Огня? — переспрашивает Сережа и даже не смотрит на положительный кивок. Хочется истерически рассмеяться, но даже улыбку не получается выдавить насильно. Странное, почти нездоровое спокойствие укладывает любые другие чувства, но Сережа на сто процентов уверен, что уж на этот раз оно настоящее, а не навязанное кем-то. — А еще вы… можете стирать мне память, да?       — Я не могу.       Не могу.

      Почему?..

      Больно.

      Это, наверное, первый их настолько долгий и разумный диалог за все дни, что Сережа тут провел. Но мысли его мечутся от одной к другой, так что на этой он и вовсе не останавливается.       — Ты не можешь, — кивает он, крутя чашку в руках. — Ага. Погоди, — тут он вскидывает голову, все еще неуверенно, но уже без страха, что в следующую секунду на него кинутся и загрызут. «Прекрати думать о том, что произошло». — Они живы? Но ты ведь ей…       «Шею свернул».       — Просто не убить, — отзывается Олег коротко, дергает головой, хмурится, будто вспоминает и тут же отметает воспоминание, как надоедливую мошку. Хоть какое-то выражение на его лице, но оно лишь проскальзывает и размывается сразу фантомом. — Они… уже. Я хотел… Сначала ты.

Шарлотта.

Только ее.

Сначала ты.

      — Ты пришел за мной? — переводит Сережа тему. Теперь даже смотрит безотрывно. Когда Олег кивает, что-то внутри вдруг переворачивается и тянет, так, что он едва удерживает чашку в руках.       — Ты мой…       Сережа бы дернулся, как от пощечины — но фраза звучит неоконченной, Олег будто позабыл слово, которое должно следовать за этим пугающим «мой», и это удерживает от вспышки страха, разве что немного напрягает, прогоняя повтором уже услышанное ранее «тебя».

…моя душа.

      Он ждет, но ждет безрезультатно. Олег пытается вспомнить слово несколько минут, наверное, а потом… потом просто снова утыкается взглядом куда-то в сторону, теряя любое внимание и сосредоточенность. Сережа сдерживает порыв щелкнуть пальцами перед его лицом — такое обычно помогало с преподом, старым и уже почти что отжившим свое, когда на паре он переставал вести лекцию и засыпал с открытыми глазами. Тогда это было жутко и одновременно забавно, а теперь видеть такое на молодом, на первый взгляд немногим старше Сережи, человеке…       — Оле-ег, — пытается Сережа снова, одновременно думая, что спросить следующим.

Сережа.

      Значит, девушки живы… вернее, мертвы, но не до конца, так, получается? Олег не добил их, но, как сказал, исключительно потому, что рядом не было огня… Значит, только огонь их уязвимое место, или что-то еще? Сказки правда, и вампиры действительно мертвецы? И именно поэтому Олег так уверен в их связи?       — Ты сбежал, — говорит неожиданно Олег. Сережа не успевает даже моргнуть, как тот продолжает: дергает головой в сторону как в судороге, жмурится словно от боли: перестают виднеться даже его нечеловеческие желтые глаза; и приподнимает руку, как будто хочет коснуться собственной головы, но так и не завершает движение.       — Ты напугал меня, — в ответ начинает Сережа, прикусывает, конечно, почти сразу язык, но, не видя ярости на чужом лице, продолжает. — Нечего было кричать.       Олег снова смотрит на него, полный внимания и… растерянности. Сережа сглатывает, укутываясь посильнее в одеяло, и зыркает из-под него и из-за упавшей на глаза челки. Если его сейчас понесет, черт знает, что из этого выйдет. Вполне возможно, ничего хорошего.       — Откуда мне было знать, что ты меня не тронешь? Ты… вы держите меня взаперти, вы похитили меня! Людей нельзя похищать!       Разве что про браслет он решает не напоминать.       — Даже если я твой соулмейт, — чуть хрипло продолжает он, когда ответа не следует. Олег как будто завис, молчит, смотрит тупо в одну точку. — Даже если, это не дает тебе права держать меня здесь против воли. Может, ты уже и забыл, как это у нормальных людей работает, но обычно…       «Обычно люди понятия не имеют, кто их соулмейт».       «А еще обычно вампиров не бывает и соулмейтов вот так люди не находят».       — Я не твоя собственность, — перефразирует он. — И я… спасибо, конечно, что спас, но я бы не сбежал… — тут он врет, — …если бы ты вел себя нормально.       Олег не отвечает даже тогда, когда Сережа, отдышавшись — страшно все-таки было произносить это и в любую секунду ожидать, что на тебя посмотрят, как на готовящегося к закланию ягненка, — заканчивает речь. Он и… правда завис, становится понятно; почти до вырвавшегося смешка Сережа наблюдает, как Олег, даже не моргая, смотрит на него.       Синий экран смерти, господи боже.       — Я… я все. Ты все еще кажешься мне маньяком, если честно, — уже тише добавляет он. — Ты можешь сказать, что конкретно тебе от меня нужно?       «И отпустишь ли ты меня когда-нибудь? Или что вы, вампиры, делаете с найденными соулмейтами?» Шура почти не упоминал об этом, так, коротко, про безопасность и Шарлотту, но это казалось сущим бредом. Шура вообще говорил, пусть и много, но, как оказывается, не совсем по делу, только сильнее путал и вводил в заблуждение. А еще постоянно пользовался своим положением и стирал память, по всей видимости, в любой удобный ему раз.       Сережа чувствует, как страх и схлынувшая уже минут как десять паника сменяются раздражением и злостью. Почему нельзя было сделать по-человечески? Ну, то есть…       — Ну и что ты молчишь? — спрашивает он у Олега, замершего в кресле. — Что мне нужно сделать, чтобы ты…       — С тобой, — начинает Олег так тихо, что Сережа сразу старается замолкнуть, чтобы хотя бы услышать. Почти с полминуты продолжения не следует. Олег смотрит куда-то в пустоту. — По-другому.       И только потом, медленно, поворачивает голову. На этот раз Сережа не отворачивает взгляда и смотрит прямо в вытянутые пустые зрачки.       По-другому.                         С тобой…

…с тобой

Сережа?

…больно.

      — С тобой… — произносит Олег уже быстрее, а потом поднимает руку и кладет ее себе на голову, кончиками пальцев касаясь виска. — Я могу…       — Что ты можешь? — подсказывает Сережа после новой паузы. Почему он просто не может ответить, как есть?!       — Быть как раньше, — выдыхает Олег. В следующий момент его рука безвольно падает обратно на собственное колено.       «Быть» как раньше, — вторит в голове. Как раньше — как? Человеком?       — Я не хотел, — говорит Олег, отводя взгляд куда-то вниз, словно стыдясь смотреть теперь в глаза. — Не хотел…

…делать больно.

      — Ты… — Сережа прикусывает губу, не уверенный даже, стоит ли менять тему разговора именно на эту. — Ты спрашивал что-то про Шарлотту. Кто это? Кто она такая? И почему ты ее ищешь? Почему ты думаешь… — Сережа снова воспроизводит в голове предположение Шуры, — что она хочет меня найти?       В голове вспыхивает совсем недавняя картинка — портрет, вложенный в браслет. Молодая и красивая девушка. Кто она такая? В том, что она связана с Олегом, сомнений не было, просто… чем именно? Это и есть Шарлотта?       Олег кривится, как от зубной боли, и не отвечает.       — Олег, — пытается Сережа в который раз.       — Она убила ее. — Вырывается резко. Олег жмурится, снова трогает висок, мотает головой. — Она убила тебя.       Теперь паузу желает уже сам Сережа. Чувства… непонятные, но определенно не позитивные. Ему не нравится это слышать. Разве что шестеренки, до этого работающие медленно и со скрипом, наконец начали двигаться и разогреваться в голове нормально и долгожданно.       — И… — он сглатывает. — Ты ее ищешь? Чтобы… отомстить? Ты думал, что я знаю, где ее найти? Почему я?       Олег ведь не знал об их связи до того, как она выяснилась здесь, так? По крайней мере, из сказанного Шурой следовал именно этот вывод. Узнал, затем решил, что Сереже грозит опасность, решил его оставить здесь…       А потом происходит то, что разрушает едва установившуюся нить, которая возникла и без того дребезжала, готовая вот-вот порваться. Она сделала это раньше, чем следовало, раньше, чем хотелось бы.       — Уходи, — вдруг прерывается Олег и, дергая плечом, поднимается, так резко, что Сережа вжимается в спинку дивана и смысл сказанного до него доходит таким образом не сразу.       — Чего? — переспрашивает он, тупо моргая. Они ведь только что…       — У…уходи, — его снова дергает, как в нервяке. Олег отходит в тень, подальше от дивана и ореола света от огня — и теперь даже разглядеть его получается с трудом. — Ты свободен.

…пусть уйдет

      …свободен

Свободен

Сережа

      Аня                   Отпусти

Отпусти его

Больно

                  Лучше все прекратить.       — Что?.. — еще раз, но уже тише, говорит Сережа. Ему определенно точно это послышалось, или все-таки… — Олег? — он поворачивается, аккуратно и стараясь не делать резких движений, но тем не менее быстро.       Но даже так Олега он не видит. Он просто сбежал? Сказал такое и ушел без таких нужных комментариев?       — Нет, погоди, — все-таки произносит Сережа, поднимаясь, но не отпуская из рук одеяла. Он едва не сшибает собой, случайно, разумеется, столик вместе с чашкой с недопитым чаем, но вовремя удерживает равновесие и переступает с ноги на ногу.       Олег все равно слышит его, куда бы ни ушел, понимает Сережа откуда-то. Он же вампир, значит, и это может? Как иначе он услышал его раньше?       — Ты не можешь просто так взять и уйти! Выйди обратно и давай договорим, — произносит он, повышая голос. — Олег! Как, по-твоему, я сейчас куда-то пойду? Пешком? Чтобы снова наткнуться на тех…       Зря он об этом заговорил. Но Сережа прикусывает язык очень поздно, потому что и самого начинает потряхивать от воспоминаний, и… Но, на удивление, это единственное, что срабатывает — Сережа слышит шорох в стороне и в ту же секунду видит темный, вновь оказавшийся рядом силуэт.       — Объясни мне, что происходит, — просит Сережа тихо. — Я только узнал правду, кто ты вообще такой, и… — он облизывает пересохшие губы. — Ты действительно меня отпустишь?       — Да.       — А если… — на пробу начинает он. Не верит, конечно, собственным словам, которые дальше хочет сказать, ни на секунду, но и всколыхнувшуюся надежду, что его действительно отпустят, старается игнорировать. Не сейчас, когда все еще такое зыбкое и неточное, или может и вовсе оказаться сыром в мышеловке.       — Ты больше не вернешься сюда, — продолжает Олег, оказываясь теперь в совершенно другой части зала.       — Почему? — Сережа крутит головой и щурится. Вдруг неожиданная мысль проходится по сердцу и ухает вниз с отчего-то болезненным и неприятным тяжелым ощущением. — Ты же сам сказал, что из-за меня… и про опасность, и про то, что все по-другому, Олег, с чего ты так быстро переду…       — Хватит!       Сережа резко садится обратно на диван, ошарашенный сердцем, которое, кажется, преодолевает по количеству ударов в секунду все возможные рекорды. Подскакивает, грудью сдавливает спазмом, и Сережа не сразу отходит от чужого крика. Олег снова это сделал.       — Ладно. Я понял, — голос снова скатывается на шепот. — Прости, я просто…       — Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — звучит звонкий голос совместно с тем, как в комнату влетает холодный ветер с улицы. Сережа едва успевает вскинуть голову, как уже прекрасно понимает, что произойдет в следующую секунду: чужие красные глаза прикуют все внимание и дальнейшее будет звучать, как во сне.       — Нет, — только и выдыхает он, стискивая крепко, до боли, подлокотник кресла.       Нет, нет. Ну пожалуйста, ну только не это, он ведь только-только начал что-то, боже, понимать!       Но Шура оглядывает его обеспокоенным, внимательным и мало что понимающим взглядом, останавливаясь то на укусах на шее, то на лице, и потом поворачивается к Олегу, которого сейчас, в такой позе и положении, даже не увидеть.       Господи боже, почему они просто не могут сесть втроем и поговорить все вместе?!       — Отвези его обратно. И сделай так, чтобы он все забыл, — глухо звучит последним, прежде чем все воспоминания действительно обрываются, как картинка телевизоре с его выключением.       Очень быстро, внезапно и резко.