Солнце в каждом

И мы никогда не будем одни Мы проиграли битву, но не войну Тебя украли у меня в прошлой жизни Но в следующей я тебя верну. — Та сторона

V

      — Он просто пришел, переоделся, увалился на кровать и заснул, да, сразу. Нет, ничего не сказал. Да ты че, серьезно, что мне было делать, растолкать его и начать допрос, где ты шлялся? Да он пришел как обкуренный, я вообще хотел ментов сначала вызвать.       Голос доносится сначала, как издалека, словно на расстоянии нескольких метров, и, чтобы услышать, приходится силой вытащить себя из состояния, больше похожего на апатию и зыбкую полудрему. Шея поворачивается медленно, словно потеряв возможность автоматически выполнять заданные мозгом команды, и приходится контролировать каждый малейший порыв тела, ощущать каждую клетку в просыпающемся организме.       Сережа сглатывает, закашливается, понимая, как же сильно хочется пить — первое мало-мальски связное желание сейчас. Он обнимает подушку, мягкий пушистый плюш упирается в нос и щекочет щеки, чужие, пластиковые и неестественно-голубые глаза смотрят пронзительно и пусто прямо перед его лицом.       Застрявший в горле вскрик неожиданности приводит в полное сознание. Сережа возится, передвигается прямо в сторону на звук маячащего на периферии диалога, и тот заканчивается, стоит только встретиться взглядом с Женей.       Тот замирает в неестественной, странной позе застуканного с поличным воришки, держит телефон у уха и молчит; по-видимому, он даже не слушает, хотя из динамика, как Сереже удается услышать несвязным шумом, отчетливо раздается голос.       Доходит не сразу. Вообще, каждая функция и каждый его орган включаются рандомно, мозг преуспевает реакции тела и взрывается болью спутанных, не ясно, в каком порядке расположенных, воспоминаний. Проходит еще пара минут неловкого молчания — Шварц все не двигается — и Сережа вспоминает.       — Надеюсь, мы сейчас не совершаем ошибку. И еще кое-что. — Шура говорил серьезно, глаза его почти сияли в полумраке едва проблескивающего позднего рассвета. Сережа не знал, как они так быстро преодолели весь путь от заброшенного имения обратно в Петербург, но факт оставался фактом: перед этим диалогом был только мрак и, очевидно, долгая дорога в ночи.       — Что? — спросил Сережа заторможенно.       Шура мягко улыбнулся, стиснул его плечо. Потом нахмурился и, покачав головой, быстро выпалил:       — Олег, скорее всего, мне голову открутит... но. — Он вновь посмотрел на него. — Если ты захочешь узнать, что на самом деле происходит… а происходит действительно много что, — усмешка, — то я буду ждать тебя по адресу каждый вечер в течение месяца. Решай. — И, наклонившись, он коротко, впечатав в память раскаленным железом, произнес координаты. — До свидания, цветочек. А теперь иди.       И Сережа пошел.       Даже это бледное, полуживое лицо, обычно только скалящее подобие улыбки, не могло иногда скрывать своих истинных эмоций. Не надо было лезть к нему в голову и читать мысли, чтобы понять: тогда Шура не стал стирать ему память, но был уверен, что это их последняя встреча.       Сейчас, ощущая только жгучую сухость и першение в горле, Сережа едва сдерживается, чтобы не зайтись в кашле, и поднимается, понимая, как тепло находиться под одеялом не в трех слоях теплой выходной одежде, а в своей растянутой и удобной футболке и шортах с носками. Чистых, не пропавших пылью и лесом — разве что в волосах, несколько дней как не мытых и собранных в страшное подобие больно отдающего в корни пучка, и есть доказательство того, что все, что было, никакие не сны или фантазии.       Ему очень хочется в душ.       — Доброе утро, Жень, — еле ворочая языком, произносит Сережа, безуспешно сглатывает и, отбрасывая волка в сторону, опускает ноги на пол. — Принесешь воды? — Кивает он на стол с пятилитровой бутылкой. Сам вряд ли сможет до нее добраться и налить в кружку, не разлив при этом на себя все содержимое. — Горло першит.       Женя издает странный, больше напоминающий не согласие, а писк, звук, и коротко, часто кивает.       Потом, не сводя с него взгляда — так скоро у него глаза из орбит вылезут и выпадут, думается Сереже, когда он со смешком снова вопросительно смотрит в сторону воды, — медленно возвращает трубку обратно к уху и спрашивает:       — Да, он проснулся, — голос его подрагивает, — воды просит. Че делать? Мож лучше все-таки ментов…       Сережа моргает и, со вздохом отворачиваясь, валится обратно на кровать. Воды ему, кажется, в ближайшее время не видать, а сил двигаться дальше оказывается катастрофически мало, слабость снова заваливает все тело.       А он так хочет в душ, но от мысли, что голову придется сначала мочить, — боже, вода, — потом мылить, — боже, шампунь, — а потом смывать, накладывать бальзам, снова смывать и потом еще и сушить, его начинает тошнить.       — Он снова лег…       — Если не принесешь воду, тогда можно тебя попросить свалить на часок, Жень? — раздраженно отзывается Сережа, глухо из-под подушки.       Еще немного, и начнет раскалываться голова. Таблетку бы… Господи, он что, правда в городе?       — Сереж… — мягко начинает Женя, таким голосом, от которого тошнота подкатывает сильнее. — Ты… все хорошо? Где ты был, можешь… сказать? Ты вообще что-то помнишь? А, стой… воды тебе… — Топот по скрипящим полам ощущается скрежетом пенопласта по стеклу в голове. — Воды, да, держи.       Звук — стакан ставят рядом, в нескольких сантиметрах от головы, на прикроватную тумбочку. Проходит несколько секунд, прежде чем Сережа смиряется с необходимостью шевелиться, поворачивается и через мгновение понимает, что выпил весь стакан, а жажда не убавилась.       Почему с каждой минутой бодрствования симптомы накладываются один на другой и становятся тяжелой, едва переносимой горой на плечах? Когда он проснулся, все ведь было прекрасно.       — Сереж…       Кажется, Женя больше не говорит по телефону. Короткое, осторожное, как бы боязливое касание по плечу посылает по всему телу искры дрожи, и Сережа, зажмурившись, забирается под одеяло.       — Я съезжаю, — бормочет он, силясь провалиться в сон, но с разочарованием терпит поражение. Не получается. — Сниму квартиру… ты только… не говори пока никому, ладно?       Сереже просто хочется остаться одному, не прокручивать в голове картинки, которые здесь, в плохо осознаваемом спокойствии, нахлынывают разом, и поспать без сновидений, а потом проснуться, загрузить себя бытовухой, переехать и продолжить ходить в вуз. Звучит как хороший, выполнимый план.       Раздавшийся грохот открывшейся комнатной двери не дает даже прикрыть глаза и попробовать хотя бы задремать, и знакомый, родной девичий голос искореняет последние ростки подступающего забвения.       — Сережа! Сережа, господи боже. — Голос Юли дрожит. Ей вторит Женя, говорит что-то, становящееся назойливым комариным шумом как при мигрени или температурном бреду, и Сережа сильнее забирается головой под подушку. — Сереж, все хорошо, я в скорую позвонила и знакомым в полиции, слышишь? Мы сейчас со всем разберемся, ну, посмотри на меня… Ты под кайфом, да?       Настойчивые прикосновения возбуждают только желание отбиваться, отвернуться и закутаться в тепло так, чтобы никто его оттуда достать не мог. Сережа помнит, как бормотал что-то, просил отстать, отмахивался от рук, слабо, но для Юли, как он думал, понятно, чтобы все это прекратить. До тех пор, пока к ее рукам не присоединяется вторая пара и его не переворачивают силой, Сережа всерьез не воспринимает возможность, что оставлять в покое его не собираются. Юлины ладони крепко фиксируют лицо, оставляя в одном положении. Сережа выгибается, вырываясь, уже не соображая, зачем вообще это делает.       — Зрачки не расширены, — Юля выдыхает, отпускает, наконец, его лицо из крепкой хватки и кивает Жене. Сережа, сдерживая порыв тошноты, отползает в сторону.       Юля. Женя. Его подруга и сосед по комнате, мелькает в голове голос здравого рассудка. Тебе не нужно бояться их прикосновений. И все же невозможно контролировать механической реакции тела, не после… не после…       Юля громко матерится, отшатываясь, как только взгляд ее падает ниже, сканирует голые, не прикрытые больше одеялом предплечья и бедра.       — Сережа, что с твоими руками… и ногами…       Укусы давным-давно расползлись яркими сине-желтыми синяками по коже.       — Жень, закрой дверь, помоги мне его одеть, — с громким выдохом, после небольшой паузы, твердо произносит Юля, поджимая губы. Руки ее, до этого дрогнувшие, больше не трясутся. — Сейчас скорая приедет, поедем в больницу…       — Я никуда не поеду, — отрезает Сережа, подтягивая к ногам одеяло и прикрывая хотя бы бедра. — Юль, можешь только таблетку дать? Голова раскалывается. Я не под кайфом, со мной все… все нормально.       Насколько это может быть.       — Что значит не поедешь? Сережа, тебя не было… ты пропал больше чем на десять дней, а сейчас заявляешься весь обколотый и говоришь, что у тебя голова болит?! Мы едем в больницу. — Она чеканит каждое слово, и в обычной, прошлой жизни Сережа с таким и думать бы не думал: говорила Юля так редко, в крайних, исключительных случаях. Сейчас так все равно.       — Меня похитили, — говорит он, чтобы что-то сказать.       И вдруг начинает кошмарить так сильно, невыразимо внешне, но внутренне уничтожающе — и заканчивается так же резко, как и началось, потухает, как зажженная и в ту же секунду погашенная ветром спичка. Юля, выдохнув, прикрывает рот рукой, почти мотает головой неверяще, но останавливается на полдвижении. Женя, не сдержав мата, отходит и пускается молча ходить по комнате.       — Кто тебя похитил? — спрашивает Юля тихо и высоко.       Сереже так тепло находиться в комнате, где нет ни продувающих окон, ни темных, старых и уже полуобваливающихся стен, и он так не хочет, не хочет возвращаться даже для разговора обратно туда. Он мотает головой и отводит взгляд, глупо, наивно надеясь: если он их сейчас проигнорирует, они уйдут, дав ему необходимое время, и потом, когда ему станет немного получше, они поговорят.       — Я не хочу сейчас об этом говорить. Я просто хочу поспать, Юль, и в душ, — и как же бесит, как медленно ворочается его язык, когда он произносит эту фразу! Все ведь было нормально, пока он был там, пока разговаривал с Олегом, да даже когда внушение действовало на него и разум был ватным, какие-то мысли все равно пробивались через туман, а тут… Это, скорее всего, откат, так его ведь называют? Сереже, в принципе, было все равно, как его ни назови, чувствовал он себя отвратно.       Молчание в ответ услышать внезапно — Сережа уже настроился, что с ним начнут спорить и еще сильнее давить на мозг, но, подняв голову, он сразу понимает, в чем причина. И тут же жалеет, что не уткнулся обратно в подушку. В этот раз дверь открывается тихо, единственное, что впустив, так это гуляющий по коридорам общаги сквозняк.       Из проема на него во все глаза смотрит Саша.       — Мне Женя позвонил. — Он делает осторожный, бесшумный шаг вперед, даже половицы не скрипят под его весом. Дверь закрывается с тихим, неуловимым щелчком. — Сереж, ты… как? Могу я…       Саша нетерпеливо крутит кольцо на пальце и смотрит, как на ожившего прямо на его глазах покойника.       — Нет, — перебивает Сережа. — Нет, — повторяет уже громче, не шепотом, как до того, когда Саша, не останавливаясь, делает второй шаг. Замершая на кровати Юля, не вставая с места, медленно переводит взгляд с одного на второго и, судя по ее сосредоточенному выражению лица, силится понять хоть что-то.       Это что-то ей очень, очень не понравится, знает Сережа. Он мотает головой и указывает Саше обратно на дверь, из последних остатков воли удерживая от повышения голоса:       — Уйди. Видеть тебя не хочу.       Не сейчас, уж точно не сейчас и не в ближайшее время.       Саша заторможенно, озадаченно замирает и в выражении таком искреннем и забавном поднимает брови, что становится похожим на щенка, который не понимает, что ему говорят. Юля, выпрямившись, вперивает свой взгляд теперь исключительно на него.       — Сереж, — начинает Саша снова, мягко… — да почему с ним все пытаются говорить мягко, будто он какой-то сумасшедший! — ведя тон, и, пусть и не двигается, но явно не собирается прекращать.       — Просто оставь меня в покое, — Сережа мотает головой. — Пожалуйста. Отстаньте от меня сейчас все. Я хочу побыть один.       — Нет, погоди, — Саша качает головой, не видя, что Юля, как разъяренная мегера, медленно поднимается с места. — Послушай, это очень важно, я… — теперь и его взгляд, Сережа видит, падает на его руки: это происходит мимолетно, но он уже научился замечать любые изменения в чужом лице.       В отличие от эмоций Шуры — и тем более Олега — все трое людей, находящихся здесь, теперь напоминают актеров театра, чья мимика специально для зрителя настолько ярка и учащенна, что в кино и тем более в реальной жизни это мельтешение начинает резать глаз. Или у него просто сенсорная перегрузка за последние десять минут от непривычки, что тоже вполне возможно.       — Не надо никакой скорой и полиции, Сереж. Тебе нужно сейчас постараться собраться и поехать со мной, — продолжает Саша, глядя ему прямо в глаза.       Сережа вдруг холодеет — потому что в них он видит прекрасное понимание того, что происходит, знание и уверенность, которую он просто не мог распознать раньше. Подтверждение, а не догадка и не чужие слова о том, что Саша в курсе абсолютно всего, бьет под дых. Он знает, вторится в мозгу. Шура говорил, что он охотник, что он забрал Сережу из-за него, и если раньше это было только на словах (и да, Сережа верил, но в глубине души продолжал надеяться), сейчас это подтверждалось.       Он все знал с самого начала.       — …и я все тебе объясню, — туманно заключил он, едва заметным кивком указывая на находящихся здесь, очевидно, лишних людей. — И помогу.       Ну да, они-то понятия не имеют.       Его сейчас точно разорвет чем-то — не злостью и не истерикой, нет, на их месте уже давным-давно отжившая свое пустая чаша, только начавшая набираться заново.       — Убирайся, — произносят Сережа и Юля одновременно, и непонятно, чей голос здесь становится решающим и пробивает в уверенности Саши брешь.       Юля оказывается рядом с ним раньше, чем тот успевает придумать ответ, и оттаскивает его коротким движением крепкой хватки на плече обратно к двери.       — Юля, ты не понимаешь…       — Пошел на хуй, Петров, — перебивает его, всовывает в руки шапку, снятую только что при входе в комнату, и открывает дверь настежь. — Вышел вон, тебе сказали, скорой ему не надо. Мы сами решим, что делать, иди отсюда. Он не хочет с тобой разговаривать. Клянусь богом, если ты как-то к этому причастен…       Он причастен, думает Сережа, с равнодушием смотря за разверстывающейся сценой. В голове продолжает огненными буквами перед глазами мелькать последние слова Шуры и, сколько ни старайся, они не выветриваются и не отходят даже на второй план, а звук усиливающихся в громкости, тоне и интонации голосов проносится раздражающим жужжанием, какофонией церковных колоколов и столовских разговоров в вузе, когда на большой перемене в слишком маленьком для такого количества людей зале собирается почти все находящиеся в корпусе очники.       — Юль…       — Тебе особое приглашение еще нужно?! Я сейчас коменданта вызову, а она ментов, и мы посмотрим, что ты делать будешь, лучше…       — Да ничем эти менты не помогут, я знаю, что происходит, я наоборот помочь хочу. Только нужно его успокоить сначала.       — Что-то я не вижу, чтобы он был в восторге от такой помощи, да его же накачали чем-то…       — Юль, дай мне пройти.       — Ребят, давайте никто не будет нервничать и мы просто дождемся приезда врачей и…       — Просто замолчите все! — не выдерживает Сережа, и в комнате повисает мертвое молчание.       Сережа закрывает глаза и, не желая больше видеть ничего, опускает голову обратно на подушку и держит их закрытыми даже тогда, когда голоса возобновляют спор прямо на пороге, пусть тише, но с той же экспрессией. Он уже не слышит контекста, погружаясь в вязкое, затягивающее болото, из которого выбираться не хочется и не захочется, думается сейчас, никогда.       Вот бы навечно застыть так, в одном положении, в мягкой кровати, обнимая подушку и растворяясь в тепле, только бы таблетку выпить, и голову еще помыть, если силы появятся: намочить, намылить, смыть, бальзам, смыть, высушить…       Намочить, намылить, закрыть глаза, подставив голову под струи горячего обжигающего душа… Нанести бальзам, смыть его, дотянуться до фена…

V

      — Эй. Привет.       Незнакомый голос тихий, совсем не приторно мягкий, что сразу отмечается сознанием, так и не сумевшим отключиться в сон. Когда разговоры и споры, бьющие по голове молотком, стихают, и на какой-то жалкий час воцаряется спасительная тишина, Сережа дает себе немного времени на то, чтобы попытаться все обмозговать — и вот к нему опять обращаются, подходят, скрипнув половицами, и аккуратно присаживаются даже не на кровать, на сам пол, судя по тому, как равняется чужое дыхание с Сережиными закрытыми глазами.       — Я тут посижу, хорошо? У тебя на стуле тут просто вещей много, я уже вряд ли помещусь.       Сережа медленно открывает глаза, промаргиваясь от внезапно большого количества света в комнате. Шторы раздвинуты, и через окна лучи падают почти слепяще, к тому же оказывается, что какой-то умник еще и лампу включил.       Незнакомый человек перед ним сидит, прислонившись спиной к прикроватной тумбочке, и смотрит почти что незаинтересованно, подтянув колени в темных джинсах к себе и большей частью разглядывая узоры на полу, чем буравя взглядом самого Сережу. Ничего в его лице, ни обычные, человеческие и совершенно простые карие глаза, ни любые другие черты не вызывают никаких ассоциаций. Разве что сам внешний вид и одежда, только кажущаяся обыденной, на самом деле чувствуется подобранной со вкусом и с какой-то определенной целью. Тона темные, всего-то бадлон с накинутым кардиганом, но создается ощущение, что за ним есть что-то еще. Сережа не продолжает пытливо осматривать, теряет всякий интерес почти сразу, когда спрашивает:       — Как вахта вас пустила? — И, если начистоту, это и вправду единственное, что действительно хочется узнать. Человек не вампир, их, Сережа думает, он теперь узнает сразу по одной только картине смерти в глазах, а значит, внушать он ничего никому не мог. Другое дело то, что он точно имеет отношение к Саше и к охотникам, про которых Шура говорил, что их в Петербурге в последнее время расплодилось, как кроликов.       Человек, ни на секунду не поколебавшись, вдруг достает из кармана продолговатый тонкий предмет, раскрывает его и протягивает Сереже. Всего в нескольких сантиметрах, удобно и допустимо для глаз, перед ним оказывается удостоверение.       — Добровольский Павел Алексеевич, — повторяет Сережа написанное. Ни на паспорт, ни на полицейскую бумагу это не походит, но несколько печатей не дают сомневаться в том, что он явно подлинный. — Это должно мне что-то рассказать?       Сейчас язык ворочается уже не так медленно, Сереже получается сказать все гораздо быстрее, даже мысли уже не вязнут и не цепляются друг за друга. Миг — и Павел убирает удостоверение обратно в карман. Коротко улыбается.       — Нет.       — А зачем тогда…       — Чтоб ты спросил, — и он улыбается еще шире. Сережа растерянно, впервые начиная чувствовать что-то, кроме всепоглощающего равнодушия, хмурится. — Но на самом деле, такие бумажки имеют потрясающую способность открывать перед тобой любые двери, знаешь? — Павел будто… беззлобно потешается над ним.       — А где все остальные? — задает он следующий вопрос, отбрасывая короткий взгляд на опустевшую комнату.       — Ушли погулять, — Павел тоже смотрит в сторону двери. — Твоя подруга чуть мне в волосы не вцепилась, кстати. Хорошие у тебя друзья.       — Ага, — Сережа кивает. — Что вам от меня нужно?       — Давай на ты? — не ответив, предлагает Павел, и следом вытягивает вперед ладонь как для рукопожатия. Сереже пожимать ее неудобно, руки крепко, уже не чувствуя хватки, сжимают одеяло, и он только мажет по руке взглядом. Паша ее не отпускает, смотрит, насмешливо и внезапно по-доброму (как будто они давным-давно знакомы).       — Хорошо, — шелестит он совместно с тем, как вынимает руку из-под одеяла и касается кончиками пальцев в мимолетном прикосновении чужой. Взгляд Паши даже не останавливается на выделяющихся на предплечье синяках, мажет коротко, и ничто в его лице не выдает ни удивления, страха, ни отвращения. Это начинает располагать к себе.       — Ты же уже знаешь, кто я, так? — Паша опускает руку сразу, как Сережа, закончив рукопожатие, обессиленно роняет свою вниз, едва ли не доставая подушечками до пыльного пола. Он кивает.       — Вы охотник. Иначе зачем бы еще вам приходить сюда, — и после долгой фразы резко хочется закашляться. Голова гудит уже меньше, но все равно ощутимо, хотя больше не лихорадит, и это уже весомый плюс. — Вас Саша вызвал?       — Ну, и у меня в удостоверении так написано, да, может, ты заметил, — и от ответа Сережа вдруг давит едва заметную, но ощущаемую здоровым усилием улыбку кончиком губ. — Да, твой друг позвонил мне и сказал, что с тобой случилось. Мы очень долго тебя искали.       Ах, его искали. Видимо, не очень успешно.       — Со мной все нормально, — отрезает он, отворачиваясь. Желание говорить дальше пропадает резко, как будто его и не было вовсе. Но Паша снова успевает его удивить:       — Тебя и в вузе обыскались. Говорят, лучший студент на пары перестал ходить, и, знаешь, при таком раскладе это звучит даже страшнее, твои одногруппники, наверное, думали, что конец света начался, не завидую им.       Сережа не сразу осознает, что тихо смеется одновременно с тем, как хмыкает Павел, который, к тому же, замолкать теперь не спешит:       — А я когда приехал, смотрю лежишь, спишь, бедный студент, думаю, ты в какой люк успел провалиться, по тебе же видно, что ты из учебников не вылезаешь. Так в какой?       — Я не знаю.       — А я знаю, — улыбается Пашка. — Хочешь, расскажу? И наглядно покажу.       Сережа ерзает под одеялом, стремясь принять более удобное положение, чем раньше; так, через несколько секунд он уже смотрит на Пашу лицом к лицу, смотрит на то, как тот продолжает сидеть, как ни в чем не бывало, в носках, оставив кроссовки у двери, и забавно болтает туда-сюда ступнями.       — Зачем я вам нужен?       — Это то, чем занимаются охотники, — Паша пожимает плечами. — Мы как полиция, только немного в другом виде. Точно так же ловим преступников и помогаем пострадавшим. Поможешь нам выяснить, что произошло?       Нет, думает Сережа. Только не это. Это же не закончится, затянется на месяцы, и Сережа не выдержит, если ему придется однажды снова встретиться с теми, кто сделал с ним все это, лицом к лицу. Олег ведь сказал, что он не убил их.       Но тут же эта мысль порождает и другую — да, Олег сказал это, и если это правда, то не значит ли, что они захотят за ним вернуться? Сережа ведь помнит их лица, они еще долго будут приходить к нему во снах, как и клыки, и кровь, и эфемерная боль от разрывающих кожу укусов, и…       Заметив вспыхнувшие эмоции на его лице, Паша продолжает:       — Одна беседа. И осмотр у врача, м? А потом ни мы, ни кто-либо еще больше тебя не побеспокоит. Нам просто нужно удостовериться, что с тобой все в порядке.       Сережа тихо сглатывает и отводит взгляд вниз, на приковывающие к себе синяки.       — Я же не стану… таким…       — Нет, нет, конечно, не станешь. Для этого нужно было сделать много чего другого, — поспешно, но все так же тихо и спокойно заверяет его охотник. — Нет, Сережа, дело не в этом. Врач просто посмотрит, нет ли какой другой инфекции в крови, чтобы ты потом не бегал по больницам, не зная, в чем дело, да и в целом моральное состояние.       — А потом вы меня отпустите?       — Потом ты нам расскажешь, что случилось, — поправляет Паша. — И да, затем мы отвезем тебя обратно, и ты забудешь обо всем, если захочешь.       Предложение очень заманчивое, конечно, но Сережа еще не может полной мере даже подумать о том, чтобы прямо сейчас подняться и куда-то пойти. И тут же, как по щелчку, отрезвляющему получше оката ледяной водой, его поражает осознание: да теперь ведь ничего и никогда не будет, как прежде. Паша сказал… забудешь? Вряд ли.       Сережа уже вовлечен во все, и пытаться прятаться под одеяло, как в шесть лет, трястись от страха монстра под кроватью было не то, что глупо — лишено всякого смысла. Он оттягивал неизбежное как мог, но чем раньше он постарается это принять, тем… будет лучше для него же самого. Нужно покончить с этим поскорее.       — Хорошо, — заявляет он. — Мы сейчас куда-то поедем?       — Тут не так уж и далеко. — Кивок. — Съездим с тобой в отделение. Чай попьешь, расскажешь нам. Давай, поднимайся, — и, закончив, Паша поднимается, не трогает и не прикасается даже, просто терпеливо ждет, когда Сережа выберется из-под одеяла сам.       А сделать это оказывается куда труднее, чем сказать, и проходит с еще несколько минут, пока он безуспешно, словно под весом целой горы, медленно отбрасывает одеяло в сторону, садится, пережидая вспыхнувшую в голове боль, ищет рядом одежду, которую можно было бы схватить и надеть сразу, не добираясь до шкафа. Пальто, скинутое прямо на стул, он отбрасывает неловким, словно пьяным движением прямо на пол, стягивает шарф и вытаскивает из-под всего остального вороха джинсы; плевать даже, что надевает их прямо на шорты.       — Я хочу голову помыть, — бормочет Сережа, поднимаясь и в тот же момент садясь обратно. Головокружения он точно не ожидал. — И надо… таблетку выпить…       — Та-ак, все, нормально. Конечно, помоешь, сейчас приедем, хоть в джакузи пойдешь, — его мягко перехватывают за локти и помогают удержать равновесие при второй, уже более успешной, попытке. — У нас там все условия для комфортного пребывания, как в санатории. Порядок?       Сережа кивает и спешит найти что-то кроме пальто; из шкафа достает старый, местами порвавшийся пуховик, который хотел выкинуть еще с прошлого года, да все никак руки не доходили.       Странным образом Паше удается заболтать его, пока он обувается и ищет в рюкзаке ключи от комнаты, и только когда Сережа, убирая их в карман, чувствует, что в нем есть что-то еще, этот монолог становится неслышим. Молча, замерев у самого выхода, он достает разбитый телефон, не работающий, не заряженный, но явно отданный ему Шурой.       — Сереж, идем? — касание к плечу, полуобъятие и кивок на выход, и он машинально, убирая смартфон обратно, отвечает положительно.       Они спускаются в лифте молча, выходят в коридор, отчего-то не освещенный — лампочка перед лифтом перегорела и погружает теперь весь этот участок в темноту, навевая неприятный холодок по телу. Потом, под внимательным и неодобряющим взглядом вахтерши (ох и слухов пойдет, думает Сережа) выходят из общежития обратно на улицу, на дневной слепящий свет не затянутого тучами солнца, и направляются к машине. Огромному тонированному черному автомобилю, марки которой Сережа не знает, но и без нее понятно, что стоит она дороже, чем все его органы вместе взятые.       Его отправляют на заднее сидение, и только когда они все садятся, Паша снова возобновляет разговор, словно ощущая, как неуютно становится сидеть здесь и понятия не иметь, куда его собираются везти. Сереже теперь не то чтобы не все равно, но общее состояние трубит о пощаде. Рядом, на пассажирском переднем, оказывается еще один охотник — мельком повернувшись, он представляется Егором и отворачивается обратно.       — Так, план такой, сейчас едем на базу, — поясняет он будто и для Егора, и для Сережи одновременно, — пьем чай, потом тебя осматривает наш врач… не переживай, ничего делать не будет, просто глянет, что да как, и уже тогда поговорим.       — Хорошо, — Сережа кивает и, доставая телефон и сжав холодный металл пальцами, всматривается в паутинки трещин. А он на него еще рассрочку не выплатил…       — Так, а с парнями что? — Егор, вероятно, точно так же утыкаясь в свой. Сереже вообще кажется, что они ровесники, слишком уж, в сравнении даже с, на первый взгляд, дружелюбным, но очевидно старшим Пашей, другое у него лицо. Хотя в ту же секунду эта мысль пропадает: они с Егором переглядываются в боковом зеркале, он коротко улыбается и отворачивается обратно. — Мне позвонить, сказать, чтобы они свалили?       — Пусть остаются, — немного помолчав, отвечает Паша. Сережа бы не слушал их разговор, подслушивать желания нет, но даже наушники ведь не достать, так что приходится отвернуть взгляд и смотреть на улицы, через которые они проезжают. — А вообще лучше позвони и просто спроси у Шаста, где они. И потом Саше, скажи, чтоб тоже дул на базу.       Сережа прикрывает глаза, понимая, что таблетку, все-таки, следовало бы выпить перед отъездом. Голова теперь не раскалывается, просто гудит, но он движения, от едва уловимого вибрирования автомобиля это все равно неприятно, хочется, психанув, улечься прямо на широкое заднее сиденье вместе с ногами и полежать. Мысли одна за другой мелькают и пропадают, Сережа старается не думать, что будет, когда они приедут на… эту базу к охотникам — но, как и всегда, все его попытки взять под контроль собственную тревожность выходят ему боком. Но вряд ли ему будут устраивать допрос с пристрастием, так? Паша не выглядел как человек, который может выспрашивать, вытягивая ответы один за другим в то время, пока светит в глаза яркой лампой или вжимает за волосы в ведро с ледяной водой.       Машина едет, не подпрыгивая на кочках, мягко и плавно, поворачивает изредка и, почти не останавливаясь на светофорах, очень быстро — для Сережи совсем незаметно — вскоре останавливается перед большими автоматическими воротами.       И все слова вылетают из головы.       Огромный особняк в три этажа возвышается перед ним так, что досмотреть доверху выходит, только если вытянуть шею; пока машина стоит, ожидая, когда сработают и раздвинутся в стороны тяжелые ворота (а стоит она недолго), Сережа смотрит, отрывается от равнодушного созерцания асфальта и тихо сглатывает.       — Нравится? — подмечает Паша, оборачиваясь на секунду назад. — Внутри тоже здорово.       Он газует вперед, потом оставляет машину на небольшой парковке прямо перед дверями в дом, на… базу. Когда они выходят, Сережа все еще молчит, во все глаза рассматривая аккуратно убранные от снега дороги вокруг, большую белую лестницу, колонны и широкие массивные двери. Чуть позднее взгляд его цепляется на расставленные по всему периметру камеры — одна удачно оказывается прямо перед ним. Идет мелкий, едва заметный снег, за время их поездки солнце слегка ушло, но это не сравнить с тем, что было еще с несколько дней назад.       Сережа отвлекается, когда, ступая по деревянным полам, медленно стаскивает с себя куртку и оглядывается из стороны в сторону, чтобы успеть за короткое время охватить взглядом как можно больше. Особняк выглядит новым, только выполненным под старину, и это не идет ни в какое, конечно, сравнение со старинными усадьбами (Сережу секундно передергивает при воспоминании об одной конкретной, но он старается не подавать виду), но он все равно приковывает к себе.       В коридорах они тоже встречают людей: много, много охотников находятся здесь одновременно, мельтешат, спешат из комнаты в комнату с бумагами, коробками или ноутбуками в руках. Кто-то и вовсе останавливается, чтобы у Паши или Егора что-то спросить, из-за чего движение их дальше стопорится, и Сережу незаметно даже для себя прибивает к стене. Мимо, почти не останавливаясь, только вдруг перехватив Егора на пару секунд и коротко ему что-то прошептав, проходит еще один парень, с которым Сережа сталкивается напрямую лицом к лицу — весь в татуировках, даже на лице, и с пирсингом, он отталкивает на мгновение даже не этим, а бледностью лица и странным выражением взгляда ярких голубых глаз.       Только когда Паша, устав останавливаться через каждый коридор, молча берет Сережу под руку и вводит в просторную комнату на втором этаже, они наконец остаются одни. Миг — и он смаргивает наваждение, мельтешащее перед глазами, заставляет себя успокоиться и принять как данность, что он снова в цивилизации и обществе, в шумном потоке никогда не дремлющего живого города. Как же… легко-то оказалось от такого отвыкнуть, что же будет, когда он вернется в вуз? Только сев на просторный диван и получив просьбу подождать немного, Сережа, уткнувшись в рассматривание обстановки, ощущает забившееся в привычной учебной тревожности сердце — и тут же это чувство пропадает, будто его и не было.       Следом за вернувшимся Пашей в комнату заходит еще один человек — его представляют Дмитрием, тем самым врачом, который должен осмотреть Сережу. Просьбу раздеться он выполняет с неохотным, но все же равнодушием, старается не смотреть на синяки и уже переставшие кровить укусы. Все происходит ровно так, как Паша ему сказал — быстрый осмотр, одновременно с этим принесенный горячий, обжигающий язык чай.       — Ну, все гораздо лучше, чем можно было бы ожидать. Инфекция не попала, сердце в норме. Отделался легким испугом.       — Никаких последствий не будет?       — Сказал же, нет, — звучит раздраженно. — Единственное, что может быть, так это температура, кашель, нос и все такое, но это уже не по моей части. Простудился. Не переживай, Воль, закапывать не придется.       Закончив, Дмитрий снимает перчатки и дает кивком Сереже разрешение одеться.       — Значит, со мной все нормально? — спрашивает он все же, поднимая глаза. Взгляд у Дмитрия прямой, спокойный, абсолютно пустой. Только сейчас Сережа замечает, что у него на глазах цветные линзы.       Дмитрий кивает, и чувствуется, как вес с плеч немного спадает.       — Лечись от своей болячки, и будет тебе нормально.       — А теперь, Сереж, — вмешивается Паша, падая на диван напротив, и кивает Дмитрию. Всего секунда проходит, и тот, не мешкая, выходит из комнаты, оставляя их наедине. Сереже что-то не дает покоя. — Если ты можешь, я бы хотел, чтобы ты все-таки рассказал, что с тобой случилось.       Сережа застегивает джинсы, рассеянно кивает и тянется к футболке.       — Может, вы сначала объясните, почему у вас здесь вампиры ходят, если вы на них охотитесь? — и, кивая в сторону только-только закрывшейся двери, он даже не чувствует страха.       Секундная пауза. Удивление, на мгновение мелькнувшее в глазах Паши, сменяется мягкой улыбкой на лице и покачиванием головы из стороны в сторону.       — Заметил, все-таки. — Он кивает, и Сережа прикусывает губу: он, вообще-то, был в этом уверен процентов на тридцать. — Не переживай, ладно? Пей чай. Печенье, вон, тоже есть.       Печенья ему совсем не хочется, но из вежливости Сережа берет и сжимает пальцами песочный кружок, тут же остающийся на пальцах сахаром и крошками.       — Ладно, договорились. — Вздох. Паша подсаживается ближе, ловит взглядом взгляд и кивает. — Тогда я начну, а там как пойдет.       И Паша действительно начинает: говорит он коротко и сухо, строго по делу, и со стороны это, если честно, во всю походит на маленькую лекцию. Что-то уже Сережа, разумеется, знает (Паша начинает издалека и с самых азов): о самих вампирах, об охотниках, о том, почему вообще они привели Сережу сюда и расспрашивают — чтобы узнать, кто представляет опасность и остановить его прежде, чем они причинят вред кому-нибудь еще. О том, что, помимо них, существуют и маги, третья сторона — но про это Паша упоминает совсем вскользь.       О том, что вампиры, собираясь в группировки в зависимости от своего вида, образуют целые кланы, с верхушкой и лидерами, где в каждом городе — своя. А вид…       — До недавнего времени… — Паша делает небольшую паузу, чтобы отпить воды из стакана. — Мы охотились на всех, кто нарушал закон: нападал на человека. А, как мы считали, нападали они все, потому что, — смешок, — вампирам, как ты знаешь, нужна человеческая кровь.       Но не всем. Сережа, конечно, на себе ощутил, как они «нуждаются» — но вот Олег, например…       А потом Паша все же решает пояснить про «вид» — тоже совсем кратко, но из этих слов становится понятно, что у каждого обращенного… у каждого из этих существ после смерти появляется особенность, кому как повезет: слабость или устойчивость, от противостояния серебру, осине или солнцу до отсутствия возможности внушать или даже желания пить кровь — самой страшной способности.       И если Олег один из последних, самых редких… Сережа хмурится, старается сделать вид, что то, что говорит Паша, его интересует и вполовину меньше настоящего, и прикусывает язык, когда появляется желание расспросить поподробнее. Если Олегу просто не нужна кровь, то, видимо, ясно, почему он так сильно отличается внешне от других.       — В ноябре все поменялось. — Паша идет дальше, переходя от лекции к рассказу. — Тебе ни к чему подробности, но у нас возникли проблемы с одним из их лидеров. Сначала нам пришлось, а потом стало выгодно работать с теми группировками, которым тоже это мешало. Массово пропадали люди, было ясно, что дело тут не просто в человеческом маньяке, и последствия должны были быть… гораздо масштабнее. Но мы разобрались. Люди перестали пропадать. А потом Саша сказал, что вокруг тебя вьется еще одна… — Паша замолкает на мгновение, — еще один вампир, и затем ты пропал.       — И вы думаете, это все как-то связано? — спрашивает Сережа тихо, меняя положение и поднимая ногу на диван, притягивая колено к груди и опуская на него подбородок. В такой позе сидеть становится привычнее и спокойнее.       Паша кивает.       — Да, думаем. И все, что ты скажешь, очень нам поможет.       — Кто тот лидер? — уточняет Сережа для начала.

«— Ну, не то чтобы совсем особенный, — усмехается Шура. — Таких в последнее время достаточно много развелось, и… знаешь, как бы тебе сказать, один очень плохой че… парень начал на них охотиться».

      Рассказывать об этом Паше почему-то хочется все меньше и меньше.       — Он мертв, так что он не имеет к тебе отношения, — отрезает Паша. — Вопрос в том, кто его убил. Сережа, так ты знаешь, что с тобой случилось?

«— Олег хочет защитить тебя от Шарлотты».

      Сережа моргает. Вампиров просто так не убить, и если Паша намекает, что это не были охотники… Он сдерживается, чтобы не мотнуть головой, стряхивая тонны мыслей, крадущихся в голову. Слишком много всего, а она и без этого гудит, и соображать получается туго. Какой-то вампир охотился на соулмейтов? На соулмейтов кого, вампиров, таких, как Олег? Зачем? А потом его убили, а потом появилась Шарлотта, и Олег думал найти ее, а нашел вместо этого Сережу, и к делу подключились охотники, которые думают… Какое ко всему этому отношение имеют Олег с Шарлоттой, господи-боже?       Сережа не сдерживается и стонет, подаваясь вперед и стискивая пальцами виски, когда голову простреливает болью. Не сразу он слышит, что до него пытаются дозваться сквозь шум и в какой-то момент — резко и неожиданно холодно — окатывают водой.       — Эй, эй, все нормально, — Паша сидит прямо перед ним и щелкает пальцами. Сережа фокусирует взгляд не сразу. — Порядок? — Кивок. — Ты в безопасности, помнишь? Даже несмотря на то, что здесь есть вампиры, они следуют закону, — говорит Паша, и Сережа, снова глупо моргнув, понимает, что он, вероятно, понял все немного не так. — И здесь все серебром и осиной окружено, чтоб уж наверняка.       Паша улыбается, и Сережа давит ответную короткую улыбку. Только вот, ему кажется, еще минута, стоит только Сереже открыть рот, и он перестанет.       — Я мало что помню, — говорит он, и вот, пожалуйста: видит, как лицо Паши кардинально меняется. — Мне… видимо, стерли воспоминания. Остались только… — он жмурится, качает головой. И решает рассказать то, что действительно лучше рассказать охотникам — ведь те, кто с ним это сделал, все еще на свободе.       — Я… — он откашливается. — Я сбежал, это… была ночь, машина… — Он утыкается взглядом в кружку. — Две девушки. Ольга… и… Анна. Они сказали… Я не знаю, что с ними теперь. — И он замолкает.       А когда поднимает глаза, видит, как лицо Паши искажается пониманием. Кивнув, он делает такой вид, будто все прекрасно осознает, будто то, что говорит Сережа, совершенно очевидно и ожидаемо.       — Оля с Аней?.. Ясно. Вот же…       Паша вдруг поднимается и, не бросая ни взгляда на замолкнувшего Сережу, наворачивает круг по гостиной, очевидно долго о чем-то размышляя.       — Вы по одним именам все поняли?       — А это только они и могут быть, я понял, про кого ты… Я-то думал… — Паша неопределенно ведет рукой, так и не закончив предложения. Сережа отпивает еще немного, утирает с лица капли от воды и обтирает руку о джинсы. — Погоди. Ты говоришь, сбежал? От кого?       — Да. Но что было до, я не помню, — Сережа поднимает голову и смотрит прямо в глаза.       Если честно, он понятия не имеет, почему именно врет. Но из того, что Паша ему рассказал… Сережа не доверял, он понятия не имел, что эти охотники на самом деле из себя представляют, а главное — что они сделают с ним, когда он все расскажет. Вернее, как — Паша очень четко ведь сказал: память сотрут.       Впервые за долгое время даже через боль голова работала нормально, и Шурины слова звенели подобно церковным колоколам. Не то чтобы Сережа Шуре, конечно, сильно доверял, но… А кому вообще было можно? Хватит с него копошений чужих пальцев в его голове.       — Не помнишь, значит, — выдыхает Паша. Проходит еще круг, а потом, развернувшись, падает обратно на свое место, и Сережа вздрагивает. — Вообще ничего? Ни внешности того вампира, ни чего-то…       — Я же сказал, нет, — он отрицательно мотает головой. Делает ли он сейчас правильный выбор? Нет, определенно. Но если сами охотники с вампирами сотрудничают, значит, на самом деле не такие уж они и кровожадные твари, какими Паша их выставлял в рассказе? Охотятся на людей, пьют кровь, совершают преступления… Тот Дмитрий, он ведь вел себя совсем по-другому.       — Если вы найдете их, Ольгу с Анной… — переводит осторожно Сережа тему. — Что с ними будет?       — Суд, как что, — Паша хмыкает. — И приговор. Они уже много дел натворили, ты не первый и не последний, если их не остановить, а они у меня уже в печенках сидят, — вдруг выругивается он, понижая голос. Качает головой. — Тебя они больше не тронут, не переживай на этот счет.       — А он и не переживает, — прерывает диалог совершенно чужой, третий голос, который оказывается в этой комнате совершенно внезапно. — Он нам врет.       Сережа даже не слышал, как открывалась дверь.       В следующую секунду — он не поворачивается, это не нужно — обладатель этого голоса оказывается в другой, теневой части комнаты, но близко, чертовски неподходяще близко, и если с Дмитрием Сережа сомневался, был не уверен, то здесь не нужно никакого словесного подтверждения: вампир смотрит на него, чувствуя себя здесь совершенно спокойно, и буравит его взглядом… только одного ярко-алого глаза. Второй, то ли ради такой яркой, но хорошей маскировки, то ли просто потому что эффектно, закрыт белой линзой.       — Антон, тебя никто не звал, — напряженно, но не с опаской, не со злостью и не с яростью произносит Паша.       Сережу окатывает ледяной водой. Не по-настоящему, но, кажется, еще ощутимее, чем если бы это вновь было в реальности. Он отшатывается, на одном автоматическом рефлексе, мозг простреливает красным и посылает адреналин по крови, сердце начинает колотиться… и в ту же секунду он понимает, что все еще сидит на диване, и никто даже с места не сдвинулся. Все хорошо. Все в… порядке.       — Антон? — переспрашивает все-таки. Антон медленно, как хищник, наклоняет голову и кивает. Вспышка — и на мгновение Сереже чудится… но нет, они с Олегом внешне не похожи, что это внутреннее, то, чем от Дмитрия совсем не несло, а сейчас ощущающееся так стойко… Страх.       — А ты, должно быть, наша потеряшка, — вампир вытягивает губы в медленной, неживой улыбке.       — Еще раз ты вломишься так неожиданно, и я запрещу тебя впускать, — цедит Паша, вдруг поднимаясь со своего места. — Не пугай мне свидетеля. Сережа, все нормально?       — Я… да, я просто… — он мотает головой и старается глубоко вдыхать. Так ведь не было, не было, так почему…       — Это мой брат, — осторожно говорит Паша. Вздыхает, как будто смирившись. — Вот вы и познакомились раньше, чем нужно было. Эй, — снова щелчок прямо перед глазами. — Помнишь, что я говорил?       Да, Сережа помнит. Соглашение, все дела… Просто очень, очень быстро — Антон появился и теперь стоит в дальнем углу, смотрит, как дикий зверь, изучающе и с интересом, совсем как… Ну да, точно.       — Сорян, я не собирался пугать, — но, вопреки словам, вид Антона говорит совсем об обратном. Движения его медленные, заторможенные, однако Сережа знает, что все это — обманка, и он может быть очень быстрым.       — На него буквально на днях напали вампиры, и тут ты, ты совсем берега попутал?       Однако различие внешнего и слов вовсе не говорит о лжи — Олег ведь тоже…       — Все нормально, — повторяет Сережа, натягивая на лицо улыбку и мотая головой. Да, кстати, мелькает в голове, вот еще одно подтверждение, помимо того врача, о сотрудничестве охотников с теми, на кого они охотятся. Очень весело. И, стойте, погодите, Паша сказал… брат? — Правда, я в порядке, просто… Просто не ожидал.       — Ты, кстати, сам сказал, что мне тоже надо на него глянуть, — вдруг тянет Антон прежде, чем Паша, обернувшись, успевает произнести хоть слова. Сережа молча вслушивается. — Вот, гляжу.       — Не сейчас.       — Сейчас, — Антон делает шаг и оказывается совсем рядом, но только так, чтобы все еще не попадать под прямые лучи солнца. — Я повторю: я все слышал, и хочу задать вопрос, почему ты нам врешь.       Сережа теряет все слова, которые хотел произнести до того — потому что смысл доходит лишь сейчас. Он что…       — Я не…       — Я слышу твое сердце прекрасно, и оно, в отличие от тебя, говорит правду. — Антон утыкается в него взглядом и буравит, буравит, не давая отвернуть головы, и глаз, не скрытый линзой, становится будто ярче… Нет.       Сережа резко отводит голову и смотрит в окно.       — Антон, давай я сам с этим разберусь, — спокойно, но с каким же явным намеком произносит это предложение Паша, оборачивается и — Сереже кажется? — слышится, как он кладет руку на пояс, словно в автоматическом, заученном движении. Но там ведь… там ничего нет.       — Я просто поражаюсь тому, как ты сам ему все растрепал, а он и рад, — не прекращает Антон, подходя еще на шаг. Эта дистанция — самая близкая, на какую он может подойти. Сережа гулко сглатывает.       — Это наш свидетель, — Паша поднимается и, повернувшись, становится прямо напротив вампира. Только сейчас становится немного видно их схожесть — едва заметную теперь, после… ну, похоже, после одной смерти.       — Наш свидетель для чего-то собирает информацию, — вампир скалится, и Сережа не может проконтролировать никак и ничем сердце, которое начинает биться еще чаще. — Или для кого-то.       Сережа мотает головой. Нет, нет, все не… Но он намеревается стоять до конца — теперь точно. Только смысл, если вампир чувствует его? Вероятно, сейчас не сделает ничего плохого, но…       Но — вдруг прошибает тело страшная мысль, и его бедное сердце спотыкается на бегу, пропускает удар и болезненно бьет следующим прямо по клетке — но внушение ведь могут применить снова.       Не надо было сюда ехать. Но откуда ему было, черт возьми, знать?!       — Я вам не вру. Я… я правда понятия не имею…       — На кого ты работаешь, — Антон хмурится, Паша молчит, и они, запертые в комнате, точно добьются своего. — Мы тебе не враги, рыжий. Кто приказал тебе…       — Никто.       Это все меньше и меньше походит на простой разговор, о котором говорил Паша. Да и не разговор это уже совсем — самый настоящий допрос.       — Я ничего не помню, — он сглатывает, но даже слюны нет.       — Опять пиздишь.       — Шаст, завали ебало, — грубо, резко и громко прерывает Паша, оттягивает вдруг — так, что движение выходит одновременно быстрым и смазанным — Антона, который выше его, за плечо назад и цедит: — Хватит.       Да, хватит. Господи, пожалуйста, ну хватит уже.       — Да я прост помочь хотел, — вампир фыркает, но, на удивление, больше не подходит.       И эта сцена заканчивается — точно так же резко, как началась, и все снова становится на свои места, и Паша садится, глубоко вздохнув, обратно напротив, и они вновь как будто наедине, за исключением замершего в углу вампира, который смотрит почему-то… почему-то слишком пристально даже сейчас.       Как будто они уже виделись, хотя никак не могли. Как будто Антон его где-то видел, хотя тоже никак не мог — они не знакомы.       — Сереж, — прерывает новый поток мыслей Паша, и Сережа медленно поднимает на него голову.       — Я хочу домой, — он прикусывает губу и до боли в пальцах сжимает колени, царапая ногтями джинсы. — Вы обещали, что как только я расскажу, что знаю…       — Но это ведь не все, — уже мягче прерывает охотник и улыбается, и Сережа понимает, что он… если не знает, то догадывается.       Нельзя позволять собственной панике захлестнуть разум, говорит Сережа сам себе — иначе он тут сейчас наплетет еще хуже, чем уже наплел. Поэтому он продолжает молчать.       — Если ты не помнишь, — продолжает Паша, пожимая плечами, и ничего ему в этом совсем спокойном, уверенном тоне, не нравится. — Тогда мы поможем тебе вспомнить. Это нужно сделать, понимаешь?       — Вы… что? — приходится переспросить. — Мы не так… договаривались.       — Нет, мы договаривались, что ты расскажешь нам все, что видел, — кивает Паша так, словно все уже решено. Да как же… Он сглатывает, теряется, отводит взгляд, смотрит на вампира, затем на его брата — и так по кругу, по новой, к окну и на собственные колени, палится, палится, он нещадно палится…       И зачем ему было прикрывать Олега, если к нему он даже возвращаться не планировал и хотел забыть, как страшный сон? Зачем, зачем, вот какого… какого черта?       Это его соулмейт — ну и хрен с ним, с этим соулмейтом, пусть он сам разбирается со своей Шарлоттой, вместе с Шурой и остальными, это не должно было его касаться, Сережа даже знать о них всех не должен был, так…       Но это все-таки ведь случилось.       Сережа сел в лужу. Капитально и полностью, окунулся в нее с головой — своими же страданиями. Какой же он молодец.       — Мы позовем мага, — говорит Паша, и Сережа удивленно поднимает на него глаза. — Не волнуйся, ладно? Это не какая-то операция и даже не внушение, — он кивает на вампира. — Никто не будет лезть в твою голову. Но маг поможет тебе вспомнить. Хорошо?       Ничего хорошего, думает Сережа. Ему нужно было валить сразу, как его выпустили из машины.       Но… с другой стороны, тогда бы он ничего не узнал — и не чувствовал бы сейчас того, что… чувствует.       — Почему вы просто не оставите меня в покое? — просто спрашивает он тихо, игнорируя и хриплый смех Антона неподалеку от этого вопроса, и собственное нервное подергивание плеча.       Паша очень громко и, явно показательно, вздыхает.       — От того, кто это с тобой сделал, могут пострадать другие люди, ты же это понимаешь? Если ты что-то скрываешь…       Не пострадают, хочется ему возразить. Олег ни на кого не нападал, по крайней мере, как это знает сам Сережа. Не нападал — лишь защищался и защищал. Еще немножко пугал и держал при себе — да, но… Но. Это все еще другое.       «Это другое», — ехидно хохочет внутренний противный голос. — «Ты себя-то сам слышишь? Кого ты выгораживаешь?»       Но Сережа не выгораживает, он… он запутался.       Ладно. Ладно, он… он разберется. Как-нибудь. Надо только еще немного потянуть время, еще чуть-чуть… Антон смотрит на него, снова улыбаясь, и Сережа хмурится в ответ.       Внезапно осознает, и это сознание разливается по телу, посылая вместе с тем немного спокойствия: по сравнению с этим вампиром он ведь… видал, на самом деле, и пострашнее. Антон все еще жутковатый, но с Олегом и рядом не стоит. Первый испуг прошел, и это становится видно яснее.       — Кто этот маг? — спрашивает Сережа вместо ответа или отрицания. Маг, боже… Паша в самом начале своего рассказа так и не остановился на них. А Хогвартс, интересно, действительно существует?       Тяни время, напоминает внутренний голос.       Паша с несколько секунд смотрит на него, словно раздумывая, стоит ли отвечать на очередной вопрос. Сережа молчит — и тогда, еще через недолгую паузу, он вздыхает и кивает:       — Он работает с нами. Иногда. Маги, в целом, сами по себе. Мы обычно заказываем у них амулеты и все, что еще нужно для охоты, за деньги, разумеется. Но они всегда себе на уме.       — И почему он сейчас вам помогает?       — Если он приедет, значит, ему будет с этого выгода, — Паша неопределенно ведет плечом. — По сравнению с Ирой он, хотя бы, не внушает таких сильных подозрений, так что нам с ним работать, по крайней мере пока, удобно. Кстати, Антон, — он на секунду оборачивается. — Сходи и попроси Егора до него дозвониться.       Сначала вампир не двигается — но, как только Паша оборачивается, очевидно, чтобы повторить, он только выругивается и, кидая на Сережу последний взгляд, все-таки выходит.       И сразу становится легче дышать.       — А много… их? Магов?       — О, слава богу, нет. В лучшем случае с пару десятков середнячков на крупный город, мелких — пруд пруди, а по-настоящему сильных по пальцам пересчитать. Да это и так много. — Паша вдруг хмурится и мрачнеет почти сразу, будто что-то вспоминает, но пояснять не собирается.       Сережа кивает и закрывает рот. С этим разобрались, это уже не ничего. Паша встает и, кидая взгляд в сторону окна, делает короткий, небольшой шаг в сторону выхода. Останавливается. Погодите, то есть это все? Тянуть время, надо тянуть время и…       — Посиди здесь, подожди, — говорит охотник. — Если будет что-то нужно, Егор за дверью, он…       — Есть кое-что, — рискует Сережа, вскидывая взгляд. Паша, поджимая губы (Сережа буквально видит, как он сдерживается, чтобы что-то не ответить), поднимает брови, смотрит, полный абсолютно притворного участливого внимания.       — И что же? Что еще ты хочешь узнать?       — Я… — Да, в голове это представлять и формулировать легче. — У вас… у вас тут можно душ принять? Мне бы хотя бы… голову помыть, до того, как маг… ну, приедет.       Паша смотрит на него в упор несколько секунд, не моргая, и Сережа невинно улыбается краешками губ. Прихлебывает из уже почти опустевшей чашки холодный чай и, чуть не поперхнувшись, перестает строить глазки и ставит с громким звоном посуду обратно на стол.       — Душ, — повторяет Паша.       — Угу… Чешется…       Глубокий вдох — и следом такой же громкий, до конца, выдох.       — Конечно. Только быстро. Обратись к Егору, он тебя проведет. Пошли.       И Сережа поднимается, стягивая наконец с головы отвратительную, мешающую резинку, и улыбается. На самом деле, все не так уж и плохо, думает он — и станет еще лучше, а уж что говорить этому безымянному магу, он как-нибудь выкрутится.       Или сбежит отсюда нахрен, и сам разберется, что к чему — не у Шуры же спрашивать.

V

      Горячий душ и шампунь — все, что было нужно Сереже, чтобы почувствовать себя гораздо лучше. Когда он выходит из ванной комнаты, вытирая голову чистым, таким белым, что аж не верится, полотенцем, и подпрыгивает на одной ноге, чтобы вся оставшаяся вода вытекла из ушей, он искренне не помнит (не задумывается) ни о чем другом, кроме этого факта. Вода и вправду действует… ха, не сейчас уже будет сказано, но по-волшебному — хотя бы немного снимает усталость и нервозность.       Сереже даже одежду новую выдали: простые серые штаны и такую же, большеватую, футболку. Единственный минус — нет фена, но это он даже как таковой проблемой не считает, несмотря на то, что при его общем состоянии с мокрой башкой лучше бы не разгуливать.       Егор, улыбнувшись ему, тихо спрашивает, все ли в порядке и нужно ли что-то еще. Сережа мотает головой — принесенную еще раньше таблетку и жаропонижающее он выпил, сейчас стало гораздо лучше и голова не раскалывается. Они снова расстаются, стоит только подойти обратно к знакомым дверям гостевой комнаты. Егор, открыв ее, пускает Сережу внутрь.       Он сразу замечает, что здесь не один: у окна с большой овальной, резной рамой стоит человек и не обращает на шум со стороны никакого внимания.       — Здравствуйте.       Человек на звук его голоса медленно оборачивается и окидывает его внимательным взглядом — Сережа сразу смотрит — голубых глаз. Не вампир.       — Так это вы… маг?       Тот, кто должен ему, вроде как, мозги прочистить.       Остальное он замечает уже потом. Кожаная куртка. Кепка. Часы на правой руке, потертые временем джинсы, шрам прямо на лице, как продолжение брови, яркий, красный и совсем-совсем свежий, похожий на…       — Представлял себе как-то по-другому? — хмыкает маг, и голос его хриплый, как будто то ли от долгого крика, то ли от сигарет. — Здравствуй, Сереж. Рад тебя видеть.       — Я вас не знаю.       — Знаешь, — маг качает головой, слегка улыбаясь, потом делает от окна несколько шагов и кивает присесть на диван. — Просто не помнишь.       — Ну, еще бы, — Сережа поджимает губы и садится на свое прошлое место. — Я даже не удивлен.       Нет, он удивлен. Ему надоело удивляться и чувствовать себя Алисой в Стране Чудес.       — Я не договорил. — Человек огибает диван и садится напротив. — Тебе сколько было, лет восемь, когда мы виделись в последний раз?       И вот теперь — Сережа думал, что ни у кого больше теперь не получится — он снова пораженно моргает, не ожидая такого развития диалога. Смотрит на мага в упор, разглядывает черты лица, какую-то отдаленно знакомую, мягкую улыбку, разрез и цвет глаз… и все равно не может вспомнить, где же именно они виделись. Что самое важное — воспоминания об этом кажутся не насильно вырванными, а позабытыми попросту… потому что Сережа сделал это сам. Это было так давно, что из памяти ушло само собой. Восемь лет?       — Игорь, — представляется, наконец, маг, и чуть наклоняется, вглядываясь Сереже в глаза. — Я знаю, почему ты здесь. Можешь не врать мне, что ничего не помнишь, — он бросает короткий взгляд в сторону двери, и Сережа, вздрогнув, замечает: ему совсем не мерещится, что на секунду глаза у Игоря вспыхивают голубым, более ярким и… неестественным.       — Раз знаете, почему сразу не сказали Паше?       Игорь хмыкает и падает спиной на подушки.       — Я не обязан.       А вот это уже не по плану, и даже… хорошо.       — Тогда зачем вы здесь?       — Потому что у меня есть свой интерес, — просто отвечает Игорь, и Сережа по улыбке понимает: не скажет, даже спорить бесполезно. Это бесит. Паша говорил, что маги себе на уме, но слышать и видеть это вещи абсолютно разные.       — И нет, ты можешь мне не доверять, — добавляет Игорь. — Но я не заключал с охотниками никаких сделок. А с тобой могу. Если тебе это нужно. А тебе, раз ты им соврал, — снова короткий кивок, — это нужно, так?       Третья сторона — как же верно отметил это Паша в своем рассказе. Третья, не зависящая ни от вампиров, ни от охотников — и ни тем, ни другим Сережа доверять не хотел. Не Паше с Антоном, которые, пусть и, вроде как, делали все на благо, но слишком уж непонятным оно было — ни тем более Олегу. Возвращаться к тому, кто тебя похитил и держал взаперти, просто так, не зная ничего, даже с учетом того, что это твой соулмейт… Это сумасшествие.       Сережа хочет разобраться. Просто понять. Это пока что первоочередное — уже совсем не желание забыть обо всем. Он не хочет просто вернуться и продолжить жить, не зная ничего о пережитом. Смотреть с утра на подживающие укусы и не понимать, откуда они взялись — а потом они и вовсе исчезнут.       А Игорь не увиливает, прямо говорит, что действует в своих целях. И, кажется, ведет к тому, что сам может что-то рассказать. И ему хочется верить. Только бы это не был обман.       — Мне нужна информация, — маг словно прочитывает его собственные мысли. — Ты даешь мне ее. Взамен я говорю, что ты ничего не помнишь, постараюсь ответить на твой вопрос и даю тебе подсказку. Вот такая вот простая сделка.       И все начинает раскладываться по своим местам — и становится ясно, каким было Сережино решение, вообще-то, с самого начала.       — Это был мой соулмейт, — говорит он тихо, и Игорь, не показав никаких эмоций, медленно кивает, давая понять, что слушает. — Я… меня похитили не поэтому, — поспешно добавляет он, а потом, сделав еще один глубокий вдох, прикрыв глаза, начинает рассказывать.       О том, что произошло: с первого дня в имении и по сей день. Что его похитили из-за Саши, чтобы выяснить что-то еще, а оказалось все так, как оказалось. О Шуре, об Олеге, о том, какой он странный — и Игорь ничего на этот счет не говорит. Коротко, не прерываясь на лишние разглагольствования, Сережа упоминает и о Шарлотте — все еще понятия не имея, кто она такая. Но, стоит ему заговорить о ней, Игорь внезапно мрачнеет лицом и кивает.       — Достаточно. Я понял. Спасибо, Сережа. Это все, что меня интересовало.       Неужели? Игорь как-то знаком с Олегом? Или…       — Ты обещал ответить на вопрос, — говорит Сережа быстро, прежде, чем Игорь неожиданно может решить подняться и уйти, нарушив их соглашение. Игорь даже не двигается. — Кто, все-таки, Шарлотта? И кто такой сам Олег?       Про то, почему же Олег ее ищет, понятно и без того, — Сережа вспоминает чужой тихий, хриплый и тягучий голос.

«Она убила тебя».

      — Твой соулмейт, забыл? — Игорь издает тихий смешок, но даже дурак поймет, насколько он притворный. Игорь хмурится, и чувствуется, как будто вокруг, в воздухе, начинает пахнуть как перед дождем, будто вот-вот прогремят электрические разряды молний. — Вампир. Такой же, как и все остальные… и вместе с тем совсем другой. А насчет Шарлотты… скажем так, это очень сильная ведьма. Ну и, конечно, очень старая.       — Что значит, другой? — не терпится Сереже. Это что за ответ такой?       — Хорошо, что ты не рассказал о нем охотникам, — туманно отвечает в сторону Игорь и вдруг поднимается.       Маг делает несколько шагов к окну, к столу, на котором только сейчас Сережа замечает рюкзак, и возвращается уже через полминуты, держа что-то маленькое в кулаке. Потом опять вглядывается ему в глаза, пытаясь что-то отыскать там, глубоко, глубоко внутри; это чувство отзывается неприятным ощущением, что кто-то лазает у тебя в голове, перебирая пальцами по нервам, и Сережа не может от этого закрыться. Уже не ожидая, что Игорь продолжит, он собирается задать следующий вопрос — даже более волнующий его, чем прошлый, как вдруг маг все-таки продолжает:       — Если ты хочешь узнать, — говорит он, не поворачивая головы, — то в этом тебе надо разобраться самому. Увидеть собственными глазами. Куда люди идут, чтобы покопаться в истории? — И улыбается, явно давая понять, что простой ответ «в интернет» тут не прокатит. — Погляди сам на все и поймешь. Это будет быстрее и достовернее, чем если я буду здесь тебе лекцию читать. Забуду что-то, — лукавый взгляд.       — Тогда какой смысл был в нашей сделке, если ты ничего не можешь мне рассказать?       — А может, это просто ты задаешь не те вопросы? — Игорь весело хмыкает, глядит так, словно на ребенка, и Сережа затыкается, на мгновение даже теряя дар речи. Ах, вот как…       — К тому же, я обещал дать подсказку, — замечает Игорь. — Но я все равно отвечу на них рано или поздно, — добавляет он уже мягче. — Как только ты сможешь их сформулировать. А пока… реши для себя, почему именно ты в это лезешь. Сходи в архив, — добавляет он тише и вдруг подается вперед, тянет руку и перехватывает Сережину ладонь так цепко, что не вырвать. Смотрит прямо в глаза.       А потом вкладывает в нее что-то и закрывает тут же, не давая взглянуть.       — Сейчас нужно, чтобы ты понял все сам. Хотя бы начал понимать. А как только ты найдешь, что тебе надо, возвращайся ко мне. — И Игорь все не отпускает ладони, смотрит, будто разглядывает в глазах картинки, всматривается… или Сереже так только кажется.       Глаза мага завораживают похлеще двух огромных, ярко-голубых переливающихся кристаллов, и они совсем не человеческие. Но и не мертвые, как у вампиров — это что-то совсем другое, даже более жуткое и могущественное.       По телу пробегают мурашки, Сережа спешит отстраниться, и, на удивление, оказывается, что Игорь даже руки его не держит. Он поднимается — Сережа следом за ним, как заведенный — и, аккуратным прикосновением к плечу подводя его к окну, дает посмотреть на то, что происходит на улице.       Снег замел дорожки и ветви растущих во дворе елок, но несмотря на это, все еще из-за облаков ярко пробивается солнце.       — Так нужно, — повторяет Игорь.       — Кому?       — Тебе, — просто отвечает он.       Ну еще бы. Сережа сдерживается от порыва съязвить, вспоминает — вот точно так же в том абсолютно нелогичном фильме вел себя тот профессор, как же его… Короче, Джуд Лоу его играл… и смотрит Игорь мягко, с намеком и такой отвратительно сильной верой, что хочется выйти и поехать в этот сраный архив прямо сейчас.       Пойди туда, не знаю куда и принеси то… Ладно, он хотя бы знает, куда пойти. Но что там искать? Что там может быть связанного с Олегом, если Сережа о нем только и знает, что одно имя?       А еще он хочет спросить, что Игорь дал ему, да и не только это, на самом деле: в голове много вопросов, в том числе, где они виделись, когда ему было восемь, потому что да, он не помнит и хочет вспомнить, лицо-то знакомое — но ни он, ни сам Игорь больше ничего не успевают сделать, потому что за дверью раздается стук. Миг — Игорь, быстро наклонившись, шепчет ему прямо на ухо:       — Спрячь. С ним на тебя внушение не действует. — И, хлопнув по плечу, отходит на шаг.       Глядящий на них Павел Добровольский очевидно выглядит так, будто чувствует, что сейчас ему опять будут врать — но, Сереже хочется вдруг улыбнуться, против мага он уже ничего не сможет сделать. И не сделает. И пусть он со своим братом хоть локти себе сгрызут.

V

      На этом ничего не заканчивается. Никакой занавес не закрывается, не происходит волшебного перемещения обратно в точку сохранения, как в игре, и не становится черным экран перед глазами, когда Игорь, попрощавшись одним лишь коротким кивком, уходит после разговора с Пашей. Он не соврал — прикрыл, сказав, что Сережа действительно ничего не помнит — и, более того, что сам Игорь с этим сделать ничего не сможет.       — То есть как ничего не можешь? — требовательно спросил Паша.       — Такое бывает, — Игорь, дернув плечом, закинул кепку на голову и двинулся к выходу, выглядя так виновато, что даже Сережа бы поверил. — Когда мозг у человека сам блокирует ненужные воспоминания, — он кивает Сереже, — никакой магией это уже не поправить.       Игорь действительно просто ушел, и все, о чем Сережа так беспокоился, решилось парой реплик. Они с Пашей снова остаются в комнате одни, и в этом молчании и застывшем в воздухе разочаровании становится неловко просто стоять по центру комнаты. Сережа, двинувшись боком, присаживается на край дивана, поджимает губы и неопределенно пожимает плечами, стараясь не смотреть охотнику в глаза. Даже слышно, как тикают на фоне часы, ух ты.       Только вот, к несчастью, тишина эта продолжается совсем не долго.       — Ладно, — Паша вздыхает, думает, уперев руки в бока, и слегка покачивается с пятки на носок. — Раз уж так, тогда не имею больше права тебя тут задерживать, видимо.       — Я могу идти домой? — чересчур живо отзывается Сережа, и очень невовремя прикусывает язык. Паша, глянув на него долго и пристально, после продолжительной паузы кивает.       — Да, мы тебя отвезем. Саша тебя отвезет, — поправляется он тут же, глядя на часы на руке, и недовольно морщится. Опаздывает куда-то? — Но ты, может, подождешь, пока у тебя голова высохнет?       И Сережа не может не согласиться, хотя прекрасно понимает, зачем Паше это лишнее время, зачем он тянет и зовет остаться на подольше — все-таки, Игорь не просто так намекал и напрямую ему говорил о том, что охотники делают с лишними свидетелями.       Но — если Игорь не соврал, а это вряд ли — если Сережа против, никто насильно это сделать не посмеет. Так ведь?       — Посиди здесь, отдохни, если что, стучи… Обращайся к Егору, короче, — вдруг торопится Паша, — У меня тут резко дела нарисовались, Сереж, я пошел, а ты… отдохни пока, угу. Ешь печенье. Потом к тебе подойдут.       Паша поспешно уходит, и Сережа снова остается в комнате один. У него в распоряжении полный горячий чайник, целая ваза печенья и — боже — зарядка, уже наполовину подзарядившийся телефон, в котором впервые за долгое время можно посмотреть, что вообще произошло за эти дни. И несмотря на то, что за стеной, за закрытой на замок дверью его стоят и охраняют, чтобы он и не вздумал выйти и «наделать глупостей», пленником он себя, почему-то, не ощущает. Либо ему просто пора что-то сделать со своими, очевидно не нормальными в такой обстановке, реакциями.       Еще через полчаса, когда волосы уже начинают подсыхать, в дверь стучат. Сережа поспешно запихивает остатки печенья в рот и запивает все чаем, выключает экран телефона с открытой вкладкой с новостями за последний месяц и соцсетями, и даже успевает привести себя в более приличный вид, когда в комнату, аккуратно приоткрыв дверь, заходит Саша.       И резко все настроение, до того ставшее немного получше, снова катится в тартарары.       — Привет, — говорит Саша, останавливаясь у стены.       — Давно не виделись. — Сережа снимает ноги с дивана и садится прямо.       — Ты как себя чувствуешь? — Саша мягко, так привычно, что аж больно, улыбается, как будто все между ними и вообще как всегда, будто ничего не изменилось. — Позов сказал, что у тебя все будет в порядке. Ну… в смысле, врач, да… я говорил с ним сейчас…       А ведь ты мне наврал, хочется сказать Сереже, игнорируя все остальные Сашины реплики. Перебить, заставив заткнуться и посмотреть тупо и удивленно. Нагло наврал, глядя прямо в глаза, еще и подпитывая свою ложь хорошим отношением, прогулками, прикосновениями, сраными намеками и… Боже.       О чем он вообще думает. В нынешнем положении это глупо, мелочно: когда прошлая жизнь догорает дотла, все переворачивается вверх дном, крутится, как в огромной вертящейся комнате, раскидывая по углам все предметы и тебя самого, думать о каких-то личных вещах так по-детски эгоистично. Сережа осознает это прекрасно, но ведь и уйти от эмоций просто так тоже не выйдет. Вампиры, маги, охотники, все это… не значит, что все остальное не важно.       Саша ему врал.       Дело ведь совсем не в Олеге и не в похищении, да и не в вампирах как таковых — понятное дело, что поверить в это было бы невозможно, даже если бы Саша рассказал. Сережа бы не поверил, пока сам не увидел. Дело совсем не в этом.       «А в чем же, сука?» — раздраженно вторит внутренний голос, и Сережа, вспыхнув, трясет головой в попытке закрыться.       Просто он, наверное, впервые думал, что может нравится кому-то, ну… нормальному — а на деле и этого не было, и никакой этот придурок не нормальный. Все, как всегда, в то время, когда все совсем не так.       Бред какой.       — Я переживал за тебя, — Сережа даже не замечает, как Саша оказывается рядом и садится напротив, на место, где еще недавно сидел Павел. Он крутит кольцо на пальце так быстро и часто, что это уже привычное движение снова мозолит взгляд. — Мы искали, но понятия не имели, где… Ты правда ничего не помнишь? Ты же понимаешь, что можешь мне рассказать?       Ну уж нет.       — Это все, что ты хочешь сказать? — тихо уточняет Сережа.       — Мне ужасно жаль, что это все произошло с тобой, — говорит он ниже обычного. — И это полностью моя вина. Надо было лучше за тобой смотреть, надо было… Да это уже и не важно, все равно все случилось, — Саша подается вперед и потирает пальцами переносицу, жмурится, как от боли. — Прости. Тупо извиняться, но…       Сережа прерывает его прежде, чем тот наговорит еще больше — слушать это было совсем неприятно. Извинения ему не были нужны, как и Сашины метания и искреннее чувство вины.       — Да дело же не в этом, — произносит тот еще тише. Заткнись, кричит ему внутри голос, заткнись, пока сам не сказанул чего… — Ты мог что угодно наплести, не знаю… Просто ты…       Саша правда не понимает, как это выглядело по-началу? Серьезно? Вот… вот настолько все было не по-настоящему? Саша смотрит, хмурится, не понимая — и правда, все именно так… Для него все было гораздо проще.       — Забей, — Сережа прикусывает щеку. — Все нормально. Ты ни в чем не виноват, это же я сбежал. Ты серьезно как сталкер выглядел. — Смешок.       «А я просто сам себе надумал, что те встречи были свиданиями, а потом, когда все вывернулось наизнанку, до сих пор корю себя за это, сорян, Саш».       — Да-а, точно, я только потом понял, что это выглядело все хреново. И за это прости. Но… все же нормально, да? Между нами? Мы еще можем общаться?       Сережа мелко кивает.       — Конечно. Да, наверное… я не против.       И, только сказав это, Сережа понимает, что не врет. Ничего не отзывается в груди, не бьет больно — просто разносится эхом старая обида, чувства, уже давно отжившие свое и перегоревшие, и, скорее всего, уже совсем скоро они исчезнут вовсе. От этого становится, вопреки всему, легко на душе. Сережа просто отпускает, не держит больше ничего и чувствует, что может идти дальше — к чему-то куда более важному, тому, что вот-вот обязательно произойдет.       — Но только если ты сейчас не будешь уговаривать меня стереть мне память, — добавляет Сережа, наконец, расслабляясь, выдыхая громко весь воздух из груди и слегка улыбаясь. — Потому что я против. Я не хочу ничего забывать, ладно?       Саша растерянно моргает и с несколько секунд, собираясь с мыслями, даже не крутит кольцо на пальце.       — Сереж… это очень опасно…       — От того, что вы сотрете мне память, менее опасным это не станет.       — Ты не понимаешь.       — Нет, Саш, я прекрасно все понимаю, — отрезает Сережа, повышая голос на тон, и со звоном ставит чашку обратно на стол. Он не разрывает зрительного контакта и, с зернышком тревоги, видит, как меняется выражение Саши, когда он начинает словно что-то подозревать. — Пообещай, что не сделаешь этого. Я в любом случае почувствую, что чего-то не помню, и разберусь, и узнаю об этом, и вот тогда никогда тебе этого не прощу, ты понял? Хватит лезть мне в голову. Надоело. Я хочу знать, кто на меня напал, хочу знать правду, какой бы она ни была. Ясно?       — Ясно, — глухо вторят ему в ответ. Саша выпрямляется, хмурится, смотрит прожигающе, теперь словно с обвинением, но не говорит ничего вслух. Да просто потому что нечего сказать. Кто бы здесь еще обижался… — Я понял. Хорошо, как скажешь. Только… я тебя предупредил. Это правда очень опасно. И если ты серьезно хочешь иметь к этому отношение, потом просто так уйти не получится.       — Это я уже понял.       — Ты же что-то знаешь, — уже гораздо тише продолжает Саша, оглядывается, словно боится, что дверь вот-вот откроется, но снова поворачивается. — Ладно Паше, ладно магу, но мне-то хоть скажи. А я тебе помогу. Я вообще один работаю, не с ними, — кивок на дверь, — и мне ты можешь довериться. Мы… — пауза, Саша прикрывает глаза и, решившись, все же продолжает, — мы подозреваем, что знаем, кто это был, но доказательств у нас нет. Остальные у виска крутят, думают, что Паша с ума сошел, что это сказки… не суть. Если ты видел что-то, что еще сильнее отличается от и так непривычного, Сереж, расскажи. Кто был этот вампир? Или вампиры? Или это были вообще не они, а что-то более страшное, и ты боишься…       — Саш, — прерывает Сережа, второй раз зовя его по имени. Руки так крепко сжимают собственные колени, что коже под джинсами становится уже больно . — Нет, — он мотает головой, не отрывая взгляда. — Нет, — повторяет. — Я ничего не знаю.       Соврал. Даже Саше. Но это временно — до тех пор, пока Сережа сам во всем не разберется, а пока… Саша, конечно, выглядит очевидно расстроенным, может, не поверил ему, от того еще сильнее разочаровался, — но что уж тут поделать.       Собрав все еще влажные волосы в пучок, Сережа, спустя паузу, решает сменить тему на более спокойную, ту, которой, как он надеется, можно закончить этот разговор и на весь день забыть и о вампирах, и о всем остальном. Вернуться в реальность, так сказать — и заниматься проблемами более… обычными для него. Например, вузом или танцами.       — Скажи, — говорит он, поднимаясь, и Саша встает лишь с секундной задержкой. — Ты поэтому с танцев ушел? Времени из-за… — он оглядывает комнату, — всего этого не было?       Саша, чуть улыбаясь, кивает.       — Ну… да. В том числе. У нас выдалась тяжелая осень, я… как-нибудь расскажу тебе.       Они все еще дружат, так, получается? Или по крайней мере общаются. Это… приятно.       — Ты бы лучше тогда Арсению Сергеевичу рассказал, куда пропал, — Сережа качает головой, не в силах сдержать улыбки. — Он все ругался, что не знает, что с построением делать, ты прямо из середины композиции ушел, он все думал, замену или постоянника уже искать. Ну или давай я передам, он хотя бы не будет больше голову лома…       Щелчок — или, что гораздо вернее, громкий звук двери, впечатавшейся в стену с силой, которой сейчас никак нельзя было ожидать. Сережа, стоявший к дверному проему спиной, подскакивает на месте, разворачивается, отшатываясь назад и едва не запинаясь о ножку так неудобно расположенного кресла, цепляется до побеления костяшек пальцами за спинку и остается стоять, переводя дыхание.       Слишком резко, слишком хорошо все было, что он успел расслабиться, забыть, отвлечься — и окатывает в третий раз за этот чертов день ледяной водой, возвращая обратно в новую реальность.       Вампир смотрит только на него, игнорирует выступившего вперед Сашу, смотрит — сияет раскаленным железом один его глаз, не прикрытый линзой — и Сереже кажется, что на его мертвом, бледном лице на какое-то недолгое, короткое мгновение, как рябь на воде, прочерчивается ужас и совершенное человеческое, живое потрясение.       — Что ты сказал? — спрашивает Антон, не моргая, не дыша и не двигаясь.       — Я… — «Возьми ты себя уже в руки, черт побери» — Я сказал… Я ничего не…       — Сережа, — тихо зовет его Саша. — Все хорошо, спокойно, ладно? Антон, отойди на шаг. Отойди, я сказал. — И куда четче и увереннее звучит его голос, Саша, как будто даже не задумываясь, делает спокойные шаги вперед, вот-вот собираясь подойти к вампиру близко, не боясь его и того, что он может сделать…       — Я сказал, что Арсений Сергеевич переживает, что будет с танцами, — повторяет Сережа. — Больше ничего. — И, задержав дыхание, он смотрит на Антона в ответ.       Он не должен бояться. Он сам согласился знать, помнить это все, и шугаться каждого шороха, каждого действия этого существа, всех этих существ… если так продолжится, долго Сережа не проживет уж точно. Он говорит это, успокаивая биение сердца, отпускает спинку кресла, отходит от него, на шаг в сторону, двигая ватное тело, что уже прогресс, смотрит…       И Антон пропадает прямо на глазах, так ничего и не ответив — только снова мелькает боль на ничего не выражающем лице.       Совсем как у…       — Если ты не против, — не дает времени Саша, держась за ручку двери и возвращая ее, едва не слетевшую с петель, на место, — то давай я отвезу тебя обратно в общагу. Пойдем? Шапку свою дам, чтобы голову не застудил, идем… Поедем домой, окей?       Совсем как у Олега, когда он говорил об… Ане.       И это определенно не то, что Сережа должен был узнать, но то, что, вероятно, еще сыграет свою роль — потом, дальше, когда-нибудь, обязательно.       Он кивает и, не забыв забрать разрывающийся от уведомлений телефон с зарядки, выходит из комнаты в коридор следом за Сашей. Следующая его цель, сразу, как станет лучше — архив.       В конце концов, не для того Сережа поступал в лучший вуз своего города, чтобы не пользоваться всеми привилегиями, которые он дает.