Солнце в каждом

И то, что бумага примет, то сердце не вывезет никогда. — скилз

V

      — Я ничем не могу вам помочь, Сергей, — обрывает, даже не дослушав, Вадим Дольфович и, качая головой, начинает медленно, лениво, собирать вещи в сумку. — Нет. Я не смогу «выбить» вам пропуск в городской архив. По крайней мере, уж точно не в ближайшее время.       Сережа и слова вставить не может, когда преподаватель смотрит на него — с усмешкой, пронизывая почти насквозь своим странным, жутковатым ядовитым взглядом, который не поменялся за три года ни разу, словно он такой и есть сам по себе. Все везение, начиная от подписанного заявления на академический отпуск до поиска квартиры словно заканчивается именно на этом моменте.       Олег смотрел пусто и безучастно, а вот Вадим Дольфович, вполне себе живой, здоровый и даже слишком, пожалуй, активный, кажется, пугает посильнее.       То, что он снова в привычном старом мире, где никто не в курсе ни о каких вампирах, где пропуск занятия, зачета или экзамена — страшнейшая вещь из всех возможных, так и вовсе диссонансом звучит в голове. Он не верит, что раньше не видел того, что было так очевидно и на виду, что, вроде бы, невозможно было бы скрыть, люди ведь не такие тупые.       — Не смотрите на меня глазами побитого котенка, ну, — усмехается Вадим, поднимаясь и убирая ноутбук в сумку. Он вот-вот уйдет.       «Он вот-вот уйдет, и тогда ничего у тебя не останется, придурок», — вопит внутренний голос, заставляя подняться следом и, проглотив чужое высказывание, попытаться снова:       — Вадим Дольфович, послушайте, это правда очень важно… это ради исследования, понимаете, я просто…       — Какое исследование, Сережа? — и все же преподаватель останавливается, смотрит на него сверху вниз. Сразу вспоминается, как тогда, еще на первом курсе, поразил этот рост. — У вас недопуск к сессии, вам бы с этим сначала разобраться. Вы даже не с моего направления. Я спешу.       — Вадим Дольфович! — Глупо, глупо, как же глупо, может, попытать счастья у декана или у другого преподавателя на кафедре? — Нет, погодите, пожалуйста. — Он выскакивает вперед перед ним, едва не спотыкаясь о так неудобно подвернувшуюся спинку стула, и не дает выйти с кафедры.       — Ну что еще?       — Вы же… Послушайте, я подписал заявление об академическом отпуске, декан его принял, — скороговоркой начинает он, и Вадим, хмыкая насмешливо, смеется в сторону.       — Спросите про пропуск у кого-нибудь другого. У меня слишком много дел, чтобы ехать туда с вами в ближайшие дни, так что, еще раз, я ничем не могу помочь, и…       — Пожалуйста, войдите в положение. Вы же сами водили нас туда на практике, просто позвоните, скажите им, вам не нужно никуда со мной…       Вздох. Усталый, откровенно задолбавшийся, и Сереже вдруг кажется, что он, похоже, перегнул палку — несмотря даже на академ, он все еще его студент, и за такое вполне может получить, если Вадим вдруг решит оскорбиться и принять все так, будто ему грубят.       А Вадим резко замолкает и поднимает взгляд. Поймав им Сережин, присматривается — хмурится — и, вместо того чтобы рассердиться, внезапно кивает.       — Не отлипнете ведь. Расскажите хотя бы, в чем причина? Что хотите там узнать? И про исследование врать не надо, — не дает сказать, когда Сережа только открывает рот и сконфуженно закрывает его.       — Это… — он прикусывает губу, на ходу придумывая, что же говорить, но слова так и не собираются в кучу. — Это личное. Хочу там найти историю одного… одного человека. А самому туда идти долго, ждать, пока пропуск оформят, а мне… поскорее надо. Тем более Новый год и…       — Личное? — переспрашивает преподаватель. — И насколько личное?       Господи, да какая же тебе разница, старый ты…       — Очень личное. Вадим Дольфович, я в том числе поэтому и академ оформляю, и без вас, — лукавит он, поднимая глаза и включая все свое несуществующее обаяние (которое, как Юля говорит, все-таки иногда действует), — мне правда будет сложнее. Я пойму, если вы откажетесь, но…       Он крепко сжимает лямку пустого рюкзака на спине, когда Вадима, кажется, начинает немного пронимать — он вдруг перестает скалиться, хмурится, смотрит в глаза уже не с насмешкой, не как на пустое место, а осознанно, что ли… Всматривается в черты лица и — словно вспомнив — спрашивает:       — Как, говоришь, твоя фамилия?       — Разумовский, — осторожно отвечает Сережа. — Вы…       — Ага… Разумовский… — Снова вздох, и Вадим отходит, отходит обратно к столу, сгружая туда собранную сумку, и тянется к заднему карману джинс. — Должник мой будешь, Разумовский… Позвоню сейчас, спрошу…       И он начинает набирать, и не верится, что все так быстро происходит — и как быстро Вадим передумал, согласился, то ли действительно решив хотя бы пять минут не строить из себя мудака, то ли проникнувшись просьбе. Сережа старается сдержать довольную улыбку и радость, впервые скакнувшую за сегодняшний день и улучшившую настроение, когда после телефонного разговора преподаватель передает ему листок с адресом и номером телефона и называет строгое время, когда он завтра сможет подойти и зависнуть в архиве на несколько часов.       Сережа не представлял, что все будет так легко — надеялся, конечно, но не верил, он был почти уверен, что придется ехать туда и оформлять все официально, только после Новогодних праздников, а это слишком, слишком долго… К тому моменту, конечно, он покончит со всеми другими проблемами, но и эту оттягивать совсем назад не хотелось. Тревожно чувствовалось, что именно это — то, в чем следует поспешить.       И все же — он выбил себе пропуск в архив так легко, одним странным, резко повернувшим в середине в другое русло разговором, — и, едва не задохнувшись от счастья, он в порыве благодарит Вадима и вылетает из кабинета, не замечая даже, как тот долго и внимательно смотрит ему вслед.       А потом, пожав плечами, начинает набирать на телефоне новый номер, похоже, передумав выходить.

V

      Прошло два дня со встречи с охотниками и магом — и сколько же всего за эти два дня, на самом деле, успело произойти. Сережа был практически уверен в том, что физически не сможет подняться с кровати и начать что-то делать еще тогда, когда вернулся обратно в общагу и завалился спать под встревоженные взгляды вернувшихся в комнату Жени с Юлей. Однако он проснулся следующим же утром — и внезапно почувствовал, как прошлая усталость, слабость и зачатки болезни притупились, стали ощущаться фоново и терпимо; закинуться таблетками — и можно жить.       Так что первым он порасспрашивал через всех Юлиных знакомых о съеме и переехал в течение четырех часов с момента созвона с хозяином — с одним набитым самым необходимым чемоданом и мыслями, что остальное из общаги довезет потом. Квартира, пусть и была маленькой студией на тридцать квадратов на конечной станции ветки метро, запиралась на несколько замков, находилась в жилом комплексе и имела прекрасную звукоизоляцию — все, что было нужно, чтобы хоть немного чувствовать себя в относительной безопасности. Затем, не став ждать следующего дня, прямо перед окончанием пар — подписанное заявление об отпуске в деканат, десять минут позора перед всем охающим и ахающим пед.составом и свобода.       Вторым, но не менее важным делом было успокоить друзей, заволновавшихся его отсутствием преподавателей и полицию: и если с первыми все было легко, Женя с Юлей видели, что он в порядке и, пусть и не понимали ничего, постоянно находились рядом, то с остальными возникли сложности. Следователь несколько часов не отпускал Сережу из отделения, пока в итоге, окончательно задолбавшись, он не подписал отказ от подачи заявления.       Ну а Арсений Сергеевич… Его преподаватель по танцам, пусть и не вдавался в подробности, при их личном разговоре выглядел неважно и, более того — как и в последний месяц, как и в то недолгое время возвращения с отпуска как-то… потерянно.       И эта мысль тоже осела приглушенным фоном прямо рядом с воспоминанием последнего разговора с его новым знакомым вампиром.       На третий день после огромного количества бумажной волокиты и мотаний по всему городу за всем необходимым Сережа поверить не может, что все закончилось, и он наконец оказывается прямо перед поставленной ранее целью — открытыми дверьми в архив и выписанным пропуском в кармане.       Если уж совсем честно, то он не выспался, хотя проспал, из-за этого опоздал на автобус и пришел не совсем вовремя, и, пока общался со смотрителем, вовсю ощущал на себе чужое предновогоднее негодование. Вообще, получить пропуск за несколько дней до праздников, так еще и так быстро — везение в своем чистом виде.       Ну хоть когда-то это должно было произойти.       Что сразу вдарило в голову и нос, стоило оглядеть взглядом бесчисленное количество стеллажей, полочек и прикрытых ящиков в скудном освещении едва проглядывающего через окна зимнего солнца и стареньких допотопных ламп — запах пыли и старины, который отсюда, вероятно, не выветрится уже никогда.       Сережа представлял себе эту часть архива, признаться, совсем иначе, даже рассказы Вадима Дольфовича и их экскурсия в другие залы не помогла — и, находясь прямо перед возвышающимися над его головой полками и бесконечным, на первый взгляд, количеством бумаги, он катастрофически и совершенно ясно понимает, что понятия не имеет, что ему, в самом деле, нужно искать.       Игорь сказал, что он поймет, как только придет — ну так вот пока что это понимание не спешило на него снисходить.       Взгляд, буравящий спину, начинает напрягать все сильнее: Сережа даже руками ничего не трогает, а на него смотрят, как на… допустим, того, кто хочет сжечь тут все к чертовой матери — хотя это не так! — и если первое время терпеть это было возможно, то с каждой минутой становится сложнее. Пожилая смотрительница не занимается своими делами, явно не доверяет, но и обращаться не спешит, так что он, только пройдясь безуспешно, коротко и скоро от начала до конца зала, возвращается обратно и неловко мнется перед тем, как прокашляться и спросить:       — Вы… не могли бы мне помочь? Я просто не совсем разобрался… — и становится неловко, что он и имени-отчества не запомнил.       Знать бы хоть, какой охватывать исторический период. Маг не дал ему никакой подсказки на этот счет. Все, что у Сережи есть — одно имя, небольшой клочок информации, что вампиру плюс-минус больше сотни лет (имение совсем не смахивало на позднюю архитектуру, наоборот, что-то такое… массивное и с лепниной?) и ни слова ни о фамилии, ни территории; кто знает, что могло тогда привести Олега в Империю?       И вдруг, не успевает смотрительница устало вздохнуть и подняться, чтобы показать, как неразумному ребенку, структуру расположения документов, Сережа вспоминает: совсем ведь забыл, что маленькой, но хоть какой-то связующей ниточкой являлся старый серебряный браслет. Тот самый, из-за которого Олег так разъярился.       Выгравированная на нем надпись была на французском языке — и та девушка на миниатюре была француженкой.       Та девушка… Олег сказал, ее убили. Сказал, она была ему дорога. Сопоставить бы еще из этих оторванных маленьких кусочков хоть что-то более вразумительное, чем непонятные самодостаточные мелкие факты, вот только Сережа совсем не историк, и сидеть подолгу над бумажками… короче, не его.       А придется. Он ведь знал, на что идет.       Когда он снова остается один (бабуля, чуть подуспокоившись, стоило Сереже клятвенно заверить ее, что покушаться на архивные данные он ни в коем случае не собирается, удалилась, только подсказав, в какую сторону идти), мертвая, совершенно пустая тишина начинает давить на уши практически сходу. Сережа молча, как полный идиот, с несколько минут, пока оглушительно тикают часы на стене, разглядывает участок, в котором он планирует провести все время с утра до вечера и, если придется, весь завтрашний день. Полки, книги, вдалеке, у стены — стол со стулом, лампа и несколько неразобранных стопок бумаг, большая, в полтора метра, висящая над столом картина с посольством Петра и, в принципе, все. Свое рабочее пространство Сережа определяет сразу, убирает мешающие стопки в сторону, ставит притащенный с собой ноутбук, оглядывается, как бы не докопались, — и оборачивается к стеллажам.       «Ну, в конце концов», — думает он, — «это ведь не должно быть настолько сложно». Уж как-нибудь он справится, тем более, что бывали проблемы и похлеще.       В самом деле, что может пойти не так, пока ты просто ищешь информацию, пусть и без особых первичных данных?

V

      Сережа замечает, что идет восьмой час его сидения за столом, только когда в зале становится до неприличного темно и неуютно, будто кто-то разом, не посоветовавшись ни с кем, вырубил в здании все возможные источники света за исключением ламп. От стойкого желания хоть чем-нибудь смочить пересохшее горло и бунтующего желудка, не получившего за день ничего толкового, кружится голова, а все то количество бумаг и книг, что Сережа просмотрел за это время, перед глазами смывается в одно большое смоляное пятно.       Ему нужно было заканчивать раньше или хотя бы сделать перерыв — а так он просто потратил драгоценное время на абсолютно бесполезные, ни к чему не приведшие поиски, и это он, увы, понимает только сейчас.       Спина ноет. Откинувшись на спинку стула, Сережа едва не вскрикивает, чувствуя, как по телу проходится дрожь от долгого сидения; и, если уж совсем честно, даже на месте оставаться почти невозможно, как тогда, когда Сережа часов двенадцать просидел, вот точно так же, без движения за подготовкой к сложному (как ему казалось) семинару.       Сережа глупо, рассеянно и с разочарованием осматривает все, что считал необходимым к изучению, на деле оказавшемся лишь ложной уликой, и в тишине архива раздается его, до абсурда громкий, выдох.       — Да ну пошло оно все, — вслух бурчит он, захлопывая тяжелый том-справочник дворянских фамилий восемнадцатого столетия, и пытается подняться, не покачнувшись.       Лампа скудно освещает кроме стола небольшой участок вокруг; когда через окна не льется дневной свет, это ощущается особенно атмосферно. Вероятно, думает Сережа, если б он не очнулся сейчас, его и без того согнали бы с насиженного места через часок-другой — а телефон уже показывает, что стоит поторопиться, если он хочет успеть заехать в общежитие перед тем, как первую ночь проводить в квартире. А еще там, за дверьми здания, очень холодно: к вечеру температура опустилась до неприятного минуса, вечно бушующий ветер и не думает отступать, а Сережа, как назло, забыл с утра шапку.       Он устал.       Она, усталость, обрушивается на него не сказать, чтобы резко и скопом — нет, Сережа чувствовал, как она копилась, клоня плечи вниз и давя на спину, но лишь в этот момент он может ощущать ее в своей полной мере. Усталость — и, вкупе с ней, отвратительное, душащее понимание впустую потраченного времени, которое он мог бы направить в куда более полезное русло.       Он как дурак поверил по одному слову мага, что сможет что-то решить, просто сходив в библиотеку… архив… без разницы. Да как же.       — К черту, — на выдохе, прикрывая тяжелые веки и едва успевая перехватить самого себя, чтобы не упасть обратно на стул и не заснуть прямо здесь. Еще нужно разобрать все, что он здесь понасобирал, отнести на места… пусть и в коротком перерыве где-то часа четыре назад Сережа уже сделал часть, другая половина все еще остается на нем. Вряд ли он покинет этот зал еще как минимум час.       Так что, стараясь не особо думать о том, как много предстоит сделать, он просто заставляет себя — и подняться, и перехватить увесистую книгу на руки, и выпрямиться, мельком, случайно бросив взгляд выше, чтобы второй раз отметить, какая же картина на стене над столом, находящаяся в полумраке, на самом деле большая…       Сережа моргает — и остается на месте, не в силах отвести от нее взгляда.       Потом, медленно и бесшумно опуская томик обратно на стол, достает телефон и, оглянувшись назад, чтобы проверить, не идет ли кто по его душу — двигает плафон лампы так, чтобы та осветила всех, кто на этой же картине изображен.       И на секунду ему кажется, что он забывает, как дышать.       Он трет глаза. Жмурится, мотает головой из стороны в сторону, отворачивается на неприкрытое окно, наблюдая, как падает, заметая все вокруг, бесконечный снег, затем опять переводит взгляд наверх, уверенный, что у него очередной глюк разболевшегося мозга.       Но картина остается такой же, как и секундами ранее.       — Охренеть, — выдыхает он едва слышно, и это сразу заглушается участившимся биением сердца.       Ему же не видится, и не может быть такого, что Сережа просто выдумывает, так? Что это его фантазия или мираж, выскочивший от хренового общего состояния и всецелой нестабильности…       С картины, в окружении других, ничем не примечательных лиц, но отчего-то подробно, так детально до прорисовки чертового узнаваемого шрама на виске, на него было обращено лицо Олега — едва похожего на самого себя, но эти черты лица Сережа не забыл бы, наверное, даже если бы ему все-таки стерли память.       Здесь он, совсем молодой, с играющей на губах улыбкой, выглядящей такой… естественной, непривычной и неправильной, но… живой.       Сережа отшатывается от картины и едва не переворачивает стул, неудобно расположившийся прямо позади.       — Нет, нет, ну нет же… — бормочет он, пережидая секунду, пока успокаивается, и потом, повторив тот глупый ритуал из зажмуриваний и верчений головой по сторонам, смотрит в третий раз. Он даже просыпается и не чувствует ни жажды, ни голода — сердце колотится, посылая кровь по венам, и одни на другие наслаиваются, как в наполеоне, слои догадок и гипотез.       — И…извините! — повышает он голос, и несется, не глядя больше, в сторону выхода, туда, где должна сидеть уже знакомая бабушка или ее сменщик. — Простите, я… я уже заканчиваю, скоро все уберу, — тараторит он, когда добегает и, не давая ошарашенной женщине вставить и слова, задыхаясь, продолжает: — Я только спросить хотел, пожалуйста, если вы вдруг знаете… Что это за картина?       — Мальчик, что за картина… вон та? Да-к как же не знать, совсем, что ли, историю не…       — Ответьте мне, — просит он, пережидает недовольный цепкий взгляд и, спустя очередной раздраженный выдох, наконец получает нужное:       — Посольство это. Петровское. Какой же там год…       — Второе? — переспрашивает Сережа уже тише. — Когда он во Францию поехал?       Он бы удивился, если бы понял, что знает это непонятно откуда — но это не ощущается после восьмичасового штудирования истории начала восемнадцатого столетия.       Господи, ну какой же он идиот, ну почему он раньше просто не додумался посмотреть наверх?! Сережа поверить не может — да, даже спустя все произошедшее — что на той картине действительно изображен он, Олег, а не Сережина разыгравшаяся фантазия, но, по сравнению со всем остальным, безрезультатным, и вместе с подсказкой Игоря о том, что он обязательно поймет все сразу, как увидит…       И Сережа возвращается обратно, игнорируя, как потеют и дрожат ладони, не справляющиеся с минутно вспыхнувшими эмоциями, и, уже не садясь за многострадальный стул, вытаскивает из кипы бумаг книгу, которую отложил еще часа три назад.       Олег. Это все Олег там… взгляд поневоле возвращается обратно к картине, Сережа даже на всякий случай ее фотографирует, надеясь, что за ним, после его выходки, не начали следить еще пристальнее — а мозг повторяет фразу и чужое имя, как мантру.       Двухлетнее путешествие Петра в тысяча семьсот шестнадцатом году — Сережа листает пожелтевшие, старые страницы с такой интенсивностью, что на мгновение опасается, что может случайно что-то порвать.       И он пропадает еще на час, как окунается в глубокий, засасывающий омут, из которого его уже никто не может дозваться, даже если силой попробуют — только когда Сережа, выдыхая и удовлетворенно отходя от разложенных, теперь уже в правильной и нужной последовательности, документов, понимает, что справился, тогда и осознает, насколько же все изначально было глупо.       Догоняет и вгрызается в спину до боли чувство дереализации — потому что, докопавшись наконец до истины, найдя и предполагаемое, но скорее всего верное, имя, титул и судьбу, у него не складывается параллель с реально происходящим в настоящее время.       Человек, изображенный на картине, один из посланных за Петром приближенных дворян, юноша, посол, так похожий и одновременно нет, на его Олега — Олег Волков, на тот момент девятнадцатилетний, только доучившийся и сразу обративший на себя внимание молодой человек…       Господи, холодом проносится у Сережи в мыслях и мурашками по телу — здесь, на картине, семнадцатый год — и они с Олегом почти ровесники.       Олег даже младше.       Сережу не интересует сюжет картины — он не смотрит ни на изображенного Петра, ни на маленького Людовика XV, хотя, естественно, именно они и являются центральными персонажами в композиции; снова и снова обращаясь взглядом к изображенному в отдалении, но удивительно четкому лицу, живот скручивает эфемерным ощущением страха, безнадежности и мешающей неуверенности в собственных суждениях.       Сережа же не сходит с ума?..       — Олег Волков, — тихо, одними губами произносит он, как будто это что-то решит или откроет.       Живой. Настоящий живой человек, ходивший когда-то на этой земле, любивший, желавший чего-то… Улыбающийся, пусть и не с фотографии, но все равно узнаваемо. Не строчка в учебнике истории и не надпись на могильной плите.       И вместе с тем — Сережа вспоминает и глаза, и голос, хриплое его подобие — та бледная, мертвая копия, почти ничем не похожая на себя живого, но почему-то до сих пор, сколько уже прошло лет, очевидно не упокоившаяся.       По спине пробегает холод.       — Молодой человек. — Сережа едва не подпрыгивает. — Закругляемся. Убирайте за собой. — Смотрительница ревностно, цепко глядит ему за спину, рассматривая, не испортил ли он ничего. — И домой. Сколько можно-то…       — Я… да, да, я… хорошо. Дайте мне еще десять… пятнадцать минут, — поправляется он, насилу отводя взгляд от картины и оглядывая все раскрытые документы. Узнав имя, Сережа понесся, как будто его за пятки кусают, искать что-нибудь отдельно по нему, по самим Волковым, насколько это вообще было возможно с такой популярной фамилией — и в уголке аккуратно примостилась стопка писем, оригиналов или копий, от некоего О.Д. Волкова своему отцу. Если честно, Сережа даже не помнит момент, когда и где он их откопал — настолько погрузился в собственные бушующие мысли.       Но он не успел даже одним глазком на них глянуть — только положил, как застыл, поверженный осознанием, что увидит и чужой почерк, почерк человека, жившего настолько давно, что Сережа даже приблизительно не назовет своих предков. Человека, который возможно… с которым они возможно знакомы.       Когда женщина, недовольно пробурчав, отходит, Сережа достает телефон, благо, в отличие от сломанного экрана, с зарядкой у него все в порядке — и не глядя раскрывает и фотографирует листы, в принципе снимает все, что только видит на столе и считает полезным.       Он не уверен, абсолютно не уверен, делает ли все правильно, но выхода не остается, и дома он просто продолжит.       Если он не сходит с ума, это раскроет гораздо больше, чем Сережа ожидал в принципе — но скручивающее внутренности ощущение нереальности происходящего и какого-то странного, почти животного страха перед этой, начавшей открываться правдой не проходит даже тогда, когда он выходит на холодный вечерний воздух, тогда, когда он случайно сталкивается и едва не сбивает с ног человека, подростка в одной красной толстовке и джинсовке в минусовую температуру.       Еще бы с голыми лодыжками топал, господи.       В руке телефон с новой информацией почти горит — или ему так только кажется, потому что колотится его собственное сердце и легкие не успевают принимать и выпускать бешено вбирающийся воздух.

V

      Олег Давидович Волков смотрит на него с телефонного снимка картины и одновременно — с четкого цифрового изображения на ноутбуке открытой странички википедии. Естественно, оригинал картины находился не в Санкт-Петербургском архиве: с тем же успехом Игорь мог послать Сережу искать информацию и в Эрмитаже.       Но, как оказалось, дело не совсем в ней. Точнее, совсем не в ней — она, как проводник, первая ступень в веренице этого долгого, затянутого детективного квеста просто давала возможность выполнить все дальнейшие шаги.       И распечатанные фотографии писем, сейчас ворохом разложенным на кровати, тому доказательство.       Сережа сначала не решался их читать: словно что-то не подпускало, сердце, замирая, пускалось вскачь всякий раз, пока за этот долгий-долгий вечер, плавно перетекший в ночь, он вскользь смотрел на бумаги и тянулся, чтобы перейти от учебников истории и справочников обратно к ним.       До последнего пытался себя убедить, что ошибается, тянул, чтобы… что? Не разочаровываться или не понимать, что вконец поехал крышей и приписывает давно мертвому парню вампиризм?       Олег Волков пропал без вести в командировке двести девяносто семь лет назад. Даже тела не нашли — по крайней мере, так было написано в материалах личного дела, приложенном в архиве к его короткой, больше полной заметок о деятельности императора, чем его, жизни. Вместе со своей женой они словно канули в воду, не оставив после себя ни следа, и долгие поиски, на которых настаивали семьи обоих супругов, ни к чему не привели. Ни тел, ни виновных, ни даже их имения во Франции — как будто кто-то попросту стер его с карт и с самой земли.       Все, что осталось — изображение на картинах, посвященных вовсе не ему, и ворох писем, определенно не всех, что он успел написать за свою короткую жизнь. Господи, Сережа поверить не может, что Олегу — тогда и, похоже, если отнять годы бытия вампиром, сейчас — всего двадцать четыре года.       Саше, вот, тоже двадцать четыре.       Сережа вспоминает, как держал в руках тяжелый, явно старинный браслет в руке, и не понимал — что же такого он может в себе хранить, что Олег впервые за все время Сережиного заточения не просто проявил эмоции, а… разозлился? Девушка на миниатюре была красива, ничего нельзя сказать — так… зачем же, черт возьми, с ними сотворили такое, что нельзя представить даже в самом страшном кошмаре?       Сережу передергивает — и он мотает головой, стараясь не думать и не надумывать себе больше, чем написано в деле. Пока — нет, потому что если он позволит мозгу рисовать собственные варианты событий, в итоге все может оказаться так далеко от реальности, что обратно не выбраться.       Первое письмо, не по хронологии, а просто выбранное рандомно, он берет, когда доходит до ручки — сна ни в одном глазу, а взгляд цепляется, цепляется за эти, как фонящие напряжением в воздух, распечатанные строчки. И, возможно, даже хорошо, что Сережа держит в подрагивающих пальцах не оригиналы.       Проблема приходит оттуда, откуда он ее совсем не ждет — читать такое оказывается в принципе невозможно без нормальной расшифровки, а мозги, находящиеся без нормального сна, еды и воды (энергетик, как Сережу убеждает разумная часть его мозга, не в счет) отказываются менять профиль и думать о каком-либо другом языке, кроме родного.       И на этом можно было бы закрывать занавес и пускать титры — только вот какое же счастье, что Сережин знакомый, прекрасный, самый лучший филолог сейчас, в сессию, тоже не спит, и на телефонный звонок отвечает с первого гудка.       — Же-ень?       — Твою ма-ать…       — У меня нет матери, — отзывается Сережа и улыбается, слыша, как Шварц матерится на той стороне. — Ты сильно занят?       — Что у тебя случилось? Ты где вообще, все в порядке? — голос его серьезнеет, и Сережа спешит успокоить:       — Да, я дома. Но мне нужна твоя помощь… надо расшифровать одно письмо, оно на старо-русском…       — Каком конкретно?       — Я не знаю, времен Петра, — Сережа прикусывает губу и прежде, чем Женя направит на него весь свой шквал негатива касательно незнания точных терминов, продолжает: — В общем, я ничего понять не могу, оно рукой написано…       — Ясно, что не компьютером, это тебе не си плюс-плюс.       Теперь вздыхает уже Сережа.       — Это… ай, ладно. Ты поможешь? Я уже отправил тебе фотографии. — Не сдерживает улыбки.       — Да я… — Пауза. — Серый, здесь пять листов, ты угораешь? И нахрена это тебе вообще?       — Я заплачу.       — Ты ебанулся? — Как слышится, Женя принимается ходить по комнате. Сережа затыкается, понимая, что здесь облажался, нужно было подбирать другие слова. — С тобой точно все окей? Ты какой-то… ненормальный. Тебе к психологу, может?.. Или сразу к психиатру…       — Все отлично, — Сережа прикрывает глаза. Если бы. Но, Женя, прости, тебе нельзя об этом знать, просто продолжай думать, что твой сосед поехал башкой. — Жень, правда, я и у врача был, он сказал, что все в порядке. При встрече подробнее расскажу. Просто сделаешь это поскорее, ладно? Это правда очень важно.       При следующей встрече… черт знает, когда она теперь будет. Но с этим Сережа разберется попозже.       — Окей… Окей, ладно, хорошо, я… Ф-фу-ух, хорошо, я сделаю это, но Юля тоже будет в курсе, лады?       Проходит еще больше времени, Сережа даже вырубается на пару часов прямо в одежде и среди бумаг прежде, чем ему приходит первая пара сообщений с расшифровкой и требованием объяснить, что, все-таки, это значит, и откуда у него эти письма.       Сережа не глядя смахивает их и только сонно, подслеповато смотрит в написанные уже Жениной рукой строчки (надо будет еще раз сказать ему большое спасибо, теперь это хотя бы читабельно) — и тогда все становится совсем плохо.       Потому что первое письмо уже разламывает непонятным, еще пока не осознанным чувством напополам.

      Милостивый государь батюшка, Давид Андреевич!       Нет слов, которыми я бы смог изобразить чувствий, объемлющих меня после вашего прошлого письма. Отвечая сразу: выехать не получится, пресветлейший государь Петр Алексеевич не дозволяет, требуя оставаться в Париже, дондеже не следует иного указа.       Дела у меня на службе идут зело хорошо, на балу представлен был некоторым знатным родам. Боле сказать не могу, простите, — не следует.       Ано про Аню только: после бала она изъявила свое согласие иметь со мной дальнейшее знакомство, отзывается и говорит со мною иногда по-русски. Батюшка ее, герцог де Арджент, имел со мною беседу вчера вечером, и, по ее словам, остался доволен. Имею надежду и позволение думать, что согласие свое он даст столь же скоро: чувствую, что перестаю жить, но лирику оставляю при себе.       Напишите мне только о вашем здравии и о делах в имении, а сам присылаю с письмом подарки младшим и матушке на именины. [Здесь еще несколько предложений, но их невозможно разобрать].       Вседражайшая матушка, Марья Алексеевна, радость моя! Прощения просить не смею, знаю, виноват, что писал редко, обязуюсь почаще. У нас молитвами твоими с Аннушкой все хорошо, слава Богу, теперь челом бью пред тобой и каюсь, что служба не дает выехать к вам познакомить. Желаю слышать о твоем здравии и о здравии Маргариты. Дай ей Господь здравия души и телу, сестрице моей дорогой, як же аз желаю. Аминь.       Посем благословления вашего прошу и дозволения просить руки дражайшего моего солнышка светлого, без вашего присутствия, но с вашими молитвами за нас.       Ваш сын, Олег Волков.       Из Парижа марта 19 дня 1719 года.

      Отложив письмо и не спеша брать следующее, Сережа дает себе несколько минут, чтобы переждать — слишком сильно чувствуется боль, скручивающаяся внутри и мешающая дышать. Вдох, выдох — Сережа продирается как сквозь тяжелую, черную патоку и громко вдыхает, не понимая, чего его так накрыло.       А накрыло с головой.       Следующее, правда, уже гораздо меньше — и почти половина листа исписана Жениными заметками: оригинал письма весь черный от помарок, зачеркнутых частей и не сохранившихся до настоящего времени фрагментов, как будто само письмо побывало до того у многих других людей.

      Милостивый государь батюшка, Давид Андреевич! Матушка Марья Алексеевна!       Письмо пишу в спешке в добавление к прошлому, в отъезде из Парижа с Аней домой; вы верно слышали ту ужасную новость о Марселе. Спешу сообщить, что с герцогом и семейством де Арджент все хорошо… [надпись зачеркнута, смысла не понять]. Не проходит ни дня, чтобы сердце мое не болело за оставленную родину…       Петр Алексеевич изволил дать разрешение…       …был обеспокоен моим донесением…       [Пропущенный фрагмент, даже на фотографии виден шов, как от приклеенных друг к другу двух частей].       Более не смею утруждать чтением вас. Храни Бог вас и государя императора. Я пребываю навсегда, целую ваши руки, ваш нижайший сын       Олег Волков.       Из Парижа августа 5 дня 1720 года.

      И третье, заключительное, датирующееся еще позже:

      Любимая сестрица Маргарита Давидовна!       Ежели такой ответ на прошлый твой вопрос тебя устроит, расскажу только, как мы с Аннушкой давеча имели знакомство с Павлом Валерьевичем и его супругой, госпожой Шарлоттой де Вильнев, в чей салон мы имели честь быть приглашенными. […] Видится мне, скоро нам с Аней предстоит переезжать.       Моя вина, что прошлая наша с тобой встреча была столь короткой: обещаю, моя дорогая, исправиться, и вскоре привезти тебя в Париж.       Расскажи только, как твое здоровье: матушка опечалена и в страхе за тебя, и оттого мое сердце так же болит. [Конец письма смазан, вероятнее всего, развитие темы вопроса]. …всегда твой любящий брат, Олег Волков. Из […] ноября 25 дня 1722 года.

      Ничего больше Женя не прислал — может быть, уснул, а может, подумал, что с Сережи хватит и этих трех. А ждать дальше не осталось никаких сил.       И пусть он видит только фрагменты, такие разрозненные, отдаленные друг от друга целыми годами неизвестности прошедшего, это все равно ударяет сильнее, чем того можно было вообще ожидать. Остатки сна снимает, как рукой, пусть и продолжает давить на плечи усталость так, что прижимает к полу и ударяет в голову — но в груди собирается неприятный, тяжелый комок колюче-острых шипов, одно из последних, перед тем как Сережа ложится прямо в одежде и на разложенные на кровати бумаги и забывается в тревожном душащем сне.       Фантомно — а может быть, и вполне по-настоящему из-за подскочившей в области груди температуры — горит метка.       Олег Волков был и продолжает существовать до сих пор, но по этим маленьким осколкам нет возможности даже предположить, что могло с ним произойти. Что эта Шарлотта, о которой он писал в письме, ничего даже не подозревая, которую ищет до сих пор — что она могла сделать?       Ответ на этот вопрос можно получить только из одного источника.       А пока что ему снится что-то очень далекое, но гремящее в спящем мозге чувством дежа вю. Последнее объятие, жуткий страх в не… знакомых глазах напротив и леденящий крик с призывом бежать.       И потом кровь. Очень много крови и боли.

V

      Про Думскую улицу Сережа наслышан.       В начале седьмого часа мимо проходит, едва перебирая ногами, уже вовсю пьяный мужчина, пытающийся выяснить, в каком он, собственно, городе находится и как добраться до Лос-Анджелеса. По ушам ударяют звуки из выставленных прямо на улицу колонок, а желание развернуться и попытать счастья в следующий раз возрастает в геометрической прогрессии. Контингент здесь совершенно разный: от подростков до старшего поколения, разве что последних поменьше; люди голосят, подпевая и двигаясь в такт битам клубной музыки, натыкаются друг на друга, веселятся, то ли настроенные отмечать новогодние праздники заранее, то ли в целом зараженные атмосферой — и вся эта вакханалия вряд ли стихнет до утра. Там — и до самого вечера — будет тишина и покой. Будь его воля, Сережа пришел бы сюда именно в это время.       Вот только Шура назвал иное.       По факту, улицы с огромным количеством ночных клубов сейчас и должны выглядеть так — но это только усиливает и без того скачущие нервы и паранойю увидеть среди толпы чьи-нибудь красные голодные глаза, очевидно выискивающие себе жертву. Не удивительно, что Шура, как и, вероятно, другие вампиры, выбирают себе в места дислокации именно такие. Кто вообще заметит и вспомнит на следующие сутки, с кем он провел ночь и успел познакомиться? А вампирам такое только на руку, наверное: даже внушения не надо применять.       Сережа идет вдоль улицы, стараясь как можно аккуратнее обходить снующие без разбору толпы и мелкие компании. Игнорируя вопящий инстинкт самосохранения (надо же, он все-таки есть), он выискивает среди незнакомых фигур синюю шевелюру — только вот очень скоро понимает, насколько бесполезное это дело. До самого конца улицы и начала площади он доходит уже через несколько минут и тупо стоит, очевидно привлекая к себе совсем не нужное внимание.       Людям-то, по большей степени, плевать. А вот…       — Шура, — зовет он на пробу. У него хороший слух — и нюх тоже — значит понять и найти его он должен без труда, если находится поблизости.       Но проходит несколько минут, треки сменяются на новые, мимо идущий человек не глядя толкает Сережу в сторону, бормоча извинения, вроде как… Мелькнул только незнакомый капюшон красной толстовки и тут же исчез. Больше — никого, даже когда он повторяет имя чуть громче и огибает площадь, ежась от ветра, который тут ощущается сильнее.       А время неумолимо идет дальше. Вполне возможно, что именно сегодня или именно в этот час Шура почему-то оказался не на месте — Сережа, конечно, думал о таком варианте, но не то чтобы у него была возможность подстроить их графики.       После вчерашнего, после тяжелого, плохого сна он не мог поступить иначе. Стоило проснуться и на свежую голову перечитать все найденное, сопоставить в правильном порядке адекватно соображающим мозгом, проанализировать, в конце концов…       В общем, он сделал то, на что был почти что готов с самого начала. Игорь, маг, был прав — он сможет во всем разобраться, только если самолично влезет в самую гущу. Да и, кажется ему, принятое решение представляется самым безопасным из всех. Ведь то, что Олег вернул его домой, совсем не значит, что все проблемы сами собой испарятся.       На самом деле, Сережа не уверен абсолютно ни в чем.       — Шура! — зовет, игнорирует косые взгляды и останавливается на углу. — Шу-ура, ты же должен меня слышать… Да ну е-мое, ты же сказал, что будешь…       Он ощущает себя полнейшим идиотом, ругающимся самим с собой, если посмотреть со стороны, когда все меняется.       Чужой жгучий взгляд на затылке и ощущение быстро приближающегося объекта, затем — его остановку прямо позади себя Сережа чувствует, стоит только начать сомневаться. Такое подрагивание в пальцах и перестук собственного сердца ему очень знаком.       Но когда он оборачивается, смотрит на него вовсе не Шура.       Незнакомые, ярко-желтые, так уже привычно прорезающие душу взглядом глаза и рыжие волосы. На секунду Сережа замирает, не сразу осознавая, что, по крайней мере, потусторонней опасности вампир не представляет.       Но это совсем не значит, что он не сможет напасть.       А потом вампир клонит голову в сторону и произносит:       — Что ты здесь делаешь?       Пауза. И у Сережи вырывается несдержанно, необдуманно и очень, очень рискованно:       — Да вы что, издеваетесь? — на выдохе, делая осторожный шаг назад, но взгляда от чело… вампира не отводя. Шура должен быть здесь — подстегивает подсознание. Шура же обещал, сам позвал, сказал, что будет ждать… Шура сможет помочь.       Олег бы смог, но Олега здесь нет. Да и…       — Объясни мне, — медленно продолжает вампир, вдруг совершенно теряя к Сереже интерес — он от такого растерянно моргает — и поднимая голову выше, ему за спину. — Какого черта он здесь делает?       Его почти не слышно через шум и грохот битов — но каждое слово содержит в себе такую степень тихого, скрытого бешенства, что по коже пробегает холодок. Сережа не рискует обернуться, но Шурин голос узнается автоматически.       — Сережа?.. Что ты…       — Мне отвечай, — перебивает вампир, обходя Сережу по дуге. Начинает происходить что-то, что Сереже не только не нравится, но и не вызывает ни малейшего понимания. Шура смотрит на него во все глаза, удивленно — или, по крайней мере, с хорошей имитацией удивления, — но и не спешит обращаться, занятый агрессивно настроенным вторым.       Сережа совсем не удивится, если в итоге окажется, что его, господи, пережрало полгорода — что мелочиться-то?! Чего еще он не помнит?!       — Это про него ты говорил? — вампир вспыхивает, за линзами сверкают его глаза.       — Птич… Так, погоди, — Шура встряхивает головой. — Сережа, ты пришел… Ты хочешь…       Сережа кивает.       — Так, я… ага… иди, сядь в машину, она…       — Я задал тебе вопрос, Александр, — стальным голосом, гораздо громче на мгновение чуть притихшей в паузе музыке, спрашивает третий лишний. — Стоять, — рявкает он вдруг на сделавшего шаг Сережу.       Снова мерцают его глаза — неживым, нечеловеческим цветом и светом, как когда вампир хочет что-то внушить (Сережа по опыту знает). Но также он знает и то, что у него не получится — крепко сжимая в ладони в кармане куртки кулон, он даже мимолетно не ощущает мажущего эффекта вампирских сил.       — Я буду в машине, — осторожно говорит Сережа, вопросительно глядя на Шуру. Все по порядке, повторяет он себе.       По порядку. Кто бы ни был этот вампир, сначала нужно разобраться с другим делом.       — Ты никуда не пойдешь, — ядовито высказывает… Птич? Как Шура его назвал? — Ты человек, и я сказал тебе…       — Ты чего влез вообще? — наконец-то додумался Шура. — Сережа, иди. Я сейчас освобожусь и мы погово…       Он даже не договаривает. Вампир — так быстро, что глаз не успевает прокрутить алгоритм и в итоге просто улавливает последний кадр вереницы за секунду — подается вперед, но не к Сереже, нет, вампир не смотрит на Сережу в принципе, хватает Шуру за грудки и с такой силой впечатывает в стену, что слышится даже, как что-то хрустит. Сережу ошпаривает назад, в противоположную часть.       Какие же они, господи, сильные.       И лучше бы ему уйти отсюда и не возвращаться, пока Шура сам его не найдет — чтобы не иметь никаких других связей с иными вампирами. Когда он успел?       Он не помнит. Он перестает доверять самому себе.       — Птица!       — Я же тебя предупреждал, Александр, — рычит Птица (господи, ну и имечко).       — А ну успокойся сейчас же! — И новая цепочка событий, из которых в голову западает лишь последнее звено: Шура, скалясь, показывая клыки, отталкивает вампира от себя и выпрямляется.       А на площади всем плевать. Никто как будто даже не видит.       — Сережа, — куда звонче зовет Шура, так и не меняя ни оскала, ни напряжения в каждой клеточке тела. Такой он — кажущийся гораздо выше своего обычного роста и куда сильнее, начинает пугать. — Иди в машину. Я сейчас разберусь и мы поговорим. На той стороне улицы, ты увидишь. — И он коротко бросает взгляд в сторону, пока Птица, не сдаваясь, оскаливает собственные клыки.       Прямо в центре Петербурга.       Сережа не помнит, как с той секунды он свалил и добрался до машины, как открыл ее и заперся внутри, вовсе не уверенный, что в нынешнем состоянии вообще выбрал верную и не сел ли к кому незнакомому. Справедливости ради, машина была открыта и даже особо не припаркована, приковывала к себе внимание сразу, как Шура и сказал — Сережа увидел сразу.       Впрочем, помочь разобраться в том бреду, что только что предстал перед его глазами, не удалось.       Проходит почти с полчаса тишины в салоне автомобиля, темном — он не решился включить свет, даже двери заблокировал — и пустом. Лишь вдалеке, разве что, показывается Шурина синяя башка — Сережа выпрямляется на кресле, стараясь задавить в голове звенящий тревогу разум куда подальше, а Шура молча садится на переднее сидение, молчит с минуту и поднимает на Сережу пустые глаза.       Такие же красные, как и почти неделю назад. Вообще не поменялся. Да и… как бы?       — Что ты здесь делаешь? — повторяет уже заданный другим вопрос Шура. Сережа, пристегиваясь на переднем, замирает.       Хороший, сука, вопрос.       — Зачем я пришел? — переспрашивает уже он, еще тише, хотя их и без того никто не слышит. Шура кивает. — Сначала ты расскажи, что сейчас только что произошло, кто это и почему…       — Не качай права, — серьезно отвечает Шура. — На вопрос ответь. Ты серьезно подумал?       — А ты серьезно предложил это или от балды ради приличия сказал? — не удержался Сережа. — Ты мог стереть мне память. Но не стал.       Птица. Птица… Сережа понятия не имеет, кто это такой. В голове даже смутно не прорисовывается никаких отдаленно похожих образов — почти как во время разговора с Игорем. А вообще, он здесь по совсем другой причине.       — Мог, — кивает Шура. — Не верил.       — Тогда тебе надо было все-таки ее стереть. — В руке приятной тяжестью ощущается тяжелый кулон, который Сережа до сих пор не выпускает из рук. Маг, конечно, говорил, что оно должно работать и без этого, но… лучше удостовериться.       — Надо было, — Шура вздыхает и откидывается спиной на сидение. Потом тихо смеется, постукивая пальцами по рулю.       Стук. Стук. Стук.       — А ты вернулся, — со смешком продолжает, качая головой. — И так не вовремя… Нет, — вдруг перебивает он сам себя, мотает в сторону и усмехается. — На самом деле, я рад. Я не верил, что мы тебя еще когда-то увидим.       Сережа тоже не верил. И все же он здесь.       — Кто этот… Птица?       — Так ты пришел выяснить подробности или?.. — одновременно говорят они, перебивая друг друга, и Сережа, прикусив губу, все же решает ответить первым.       — Я хочу вернуться, — и сразу продолжает, видя, как Шура приподнимает брови. — Можешь… можешь печку в машине включить? Так вот, я выяснил кое-что. Кем… кем он был. — Уже гораздо тише, крепко стискивая кулаки и впиваясь ногтями в кожу. — А еще я познакомился с охотниками, и они…       — Погоди-ка, — Шура выпрямляется, открывается от разглядывания пейзажа за окном и резко разворачивается. — Что ты им сказал?       И это неожиданно злит.       — Точные координаты вашего местонахождения, и, кстати, тебя повяжут прямо сейчас, — огрызается Сережа, дергая ремень безопасности на себя и пристегиваясь. — Ах, да, еще у тебя теперь не получится стереть мне память, потому что мой неожиданно знакомый маг, которого я тоже, к слову, не помню, сделал мне защиту. — Он, конечно, не говорит, какую именно. Пока Шура молчит, переваривая услышанное, добавляет: — А еще он послал меня в архив, где я нашел письма Олега и то, что с ним было до того, как он стал таким, — он кивает в сторону, — и именно поэтому сейчас ты либо везешь меня обратно и мы говорим, либо я возвращаюсь и разбираюсь с этим сам, но, учти, мне надоело вечно ходить и недоумевать, что происходит, поэтому никто и никогда больше в мою голову не залезет!       Закончив тираду, Сережа сам выкручивает рычажок печки на приборной панели и откидывается на спинку сидения, прикрывая глаза.       — У тебя совсем нет инстинкта самосохранения, да? — тихо спрашивает Шура.       Да.       — Будь добр, объясни мне, кто такой Птица. Я уже понял, что мы знакомы, но почему…       — Вы не знакомы, — Шура перебивает и заводит машину. — Забудь об этом, хорошо? Это мой… друг. И он обознался. Вот так просто? Серьезно, такая отмазка? Сережа рассчитывал на нечто более оригинальное.       — Это же просто смешно.       — Сережа, я говорю тебе не лезть в это дело, — давит вампир сильнее, Сережа раскрывает глаза и сталкивается с чужими, без линз, принципиально родными, красными. — Он тебя тревожить не будет. Так мы едем?       Как же вы все мне надоели, хочется сказать прямо в лицо и этому Шуре, и магу, и знакомым охотникам, и — более всех — Птице, который появился лишним, ненужным, совершенно неподходящим в паззл элементом. У Сережи просто нет времени думать еще и о нем.       Может быть, на данный момент что-то и стоит оставить не разобранным. Пусть себе валяется в стороне, пока не выстрелит в нужное время.       — Сейчас мы едем в мою квартиру, — заключает он, опускаясь ниже по сидению. Шура смотрит выразительно и немигающе. — Забирать мои вещи, чего? Я собрал чемодан и не поеду без него. И без нормального белья.       — Ну нихрена ты раскомандовался…       — Ты сам, — делает он акцент, — говорил о том, что поможешь разобраться, если я захочу. — И, не давая возникшей в голове мысли ускользнуть, добавляет в момент: — А я не тупой. Если эта Шарлотта действительно ищет меня, то с вами мне безопаснее, правильно?       — Я и сам об этом говорю, — со вздохом соглашается Шура.       — А я не хочу снова быть пойманным и не понимать, за что. Как и плясать под дудку охотников и помогать им. Не знаю, чем он думал, когда сначала рассказал мне часть правды, а потом просто выгнал, решив, что тогда все мои проблемы прекратятся. Не прекратятся. Так что, — Сережа делает вдох и следом — короткий выдох, — поехали.       Не говоря уже и о том, что Сережа… просто хочет посмотреть ему в глаза снова — и понять, почему.       За что.       Еще с несколько секунд Шура смотрит на него долго, внимательно, читающе — а потом в полном молчании отворачивается к дороге.       Разворачивается, закручивается в петлю и начинает работать на всех парах нечто новое в его жизни от принятого еще давным-давно решения — непонятно только, правильного ли.       Потому что прямо сейчас Сережа как будто забывает все приведенные доводы и ощущает себя до смерти уставшим.

V

      — Я… Я его сфотографировал.       На кладбище, кроме них, нет никого. Леша чувствует это, даже не особо напрягаясь и стараясь прислушаться к звукам вокруг.       Слышно, как шумит ветер в листьях и гнет тяжелые ветви деревьев, а усыпающие землю под ногами травы и цветы вперемешку со снегом мешают нормально идти. Они здесь и на дороге — в этом участке их не счищают.       Впереди, там, где Ирина стоит к нему спиной и задумчиво листает страницы в телефоне, красное на белом ощущается с почти явственной резью в глазах. Леша давно здесь не был — и, кажется, за это время мака стало еще больше, он разросся, перевалив за границу тонкой металлической оградки, поставленной больше ради приличия.       Растения продолжают расти вне любых погодных условий, но только если тебя кто-то помнит. Особенно это видно на облагороженных кладбищенских участках — когда весь город гол и бел, мертв от мороза, здесь всегда царит жизнь. Леша не знает, как так получилось и почему — но он безумно благодарен тому, кто вспоминает о нем самом.       — Как его зовут? — Нарушает Ирина тишину, не делая ни паузы, ни давая собраться с мыслями и перестать смотреть на замерзшие красные лепестки под ее ногами. Леше хочется попросить ее отойти, вовсе перейти в другое место им обоим, но завести эту тему язык не поворачивается.       — Сергей. Ра… Разумовский, — вспоминает он, плохо двигающимися пальцами тянется за телефоном и, не сразу сумев разблокировать, подходит ближе и показывает фотографии. Не очень удачные, смазанные, конечно, но что есть… — Он недавно был в архиве… Не знаю, зачем, меня бы не пустили, и я бы привлек внимание, — быстро оправдывается он, поднимая на Ирину глаза. Та, не выказывая раздражения или злости, просто кивает, и становится немного полегче. — А потом на улице… встретился вот с ним, — следующая фотография, — и они уехали. Все. Я еще только адрес квартиры знаю, но…       — Ты молодец, — перебивает Ирина и улыбается, поднимает руку — и кончиками пальцев гладит по голове. Леша замирает. — Ты очень умный мальчик, я же тебе говорила?       Леша не отвечает.       — Ну не бойся ты, — она клонит голову. Рука ее смещается ниже, подушечками проходятся по холодной щеке к шее, поправляют сбившийся капюшон. — Ты все правильно сделал.       — Можно спросить?.. — запнувшись, уточняет Леша, и только после короткого дозволительного кивка продолжает: — Я просто… не понимаю…       — Зачем мне какой-то непонятный мальчик, — она не спрашивает, но верно угадывает. Или просто знает. — Сама таким же вопросом задаюсь, что же в нем такого, — она улыбается самыми краешками губ, — что я не могу его увидеть.       Леша моргает несколько раз, прежде чем медленно поднять голову и снова встретиться с Ириной глазами.       — Он не нужен мне, — продолжает она отвечать на вопрос, отпускает руку и, наконец, сама отходит и от могилы, и от Леши. Проходит пауза: она молчит, пока печатает что-то в телефоне, отвечая на сообщение. — Справедливости ради, он не нужен никому. Но без него, увы, никак, — туманно заканчивает и убирает телефон в карман. — Оставь его. Пусть пока побегает. Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что другое.       Она специально меняет тему.       — Найди мне мага по имени Игорь Гром. Со мной он не поговорит, а вот ты… Спроси у него, зачем он поставил щит, заплати, сколько стребует, а потом вернись ко мне. Понял? — И указания были одновременно такие же четкие и вместе с тем не совсем понятные. Все, как и в прошлый раз. Найди, узнай, расскажи…       Леше совсем не нравится то, в чем он участвует.       — А с чего вы решили, что он знает…       — Я знаю, что это он его поставил, малыш, — уже нотка раздражения проскальзывает в ее тоне, и Леша прикусывает язык. — В городе нет другого верховного мага, который может играть не по моим правилам. Если что, ничего страшного, если он узнает, что это нужно мне.       — Вы думаете, он расскажет?       — А ты постарайся.       И это очень, очень плохо. Леша не знает, что с ним будет, если ничего не получится. Видимо, это дополнительный стимул сделать все, как полагается. Но он понятия не имеет, где искать этого Игоря Грома.       — У тебя есть еще вопросы?       Леша кивает.       — Да, я… я просто…       — Все хорошо. Задавай. Я же не кусаюсь, солнышко.       — Тогда, после той ночи… — осторожно начинает он. От такого прозвища почему-то коробит. Смотрит куда угодно, на собственные кроссовки, длинные, идущие по земле, вьюны с другой могилы, вечнозеленые, несмотря на погоду, осыпавшиеся от ветра листья клена… — Тот вампир, он… Он говорил, что ищет Шарлотту. И я… я не спрашивал у вас, наверное, надо было сказать раньше, простите, я не подумал, я просто… Я просто хотел узнать, может быть, вы знаете, кто это? Почему Павла Валерьевича…       Он осторожно поднимает голову — и замирает, видя, как Ирина широко улыбается, едва сдерживая рвущийся наружу смех, прикрывает глаза и отводит голову.       — Иди сюда, — зовет она, протягивая руку.       Леша делает осторожный, неуверенный шаг вперед. Ирина продолжает смеяться, качать головой, и перехватывает его под локоть, снова оказываясь слишком близко в личном пространстве. Раньше, пока Леша еще был с Павлом Валерьевичем, это не казалось таким жутким.       Сейчас Леше кажется, что весь мир, и без того сумасшедший, потихоньку крошится на части, а он собственными руками помогает ему.       — Лешенька, ты же умный мальчик. Подумай головой. А пока у нас с тобой гости.       Она смотрит в сторону — и Леша лишь сейчас замечает высокую фигуру человека, замершего от них в нескольких метрах, у ограды другой из могил. И пусть метет снег и ветер бьет прямо в лицо, он видит его лицо просто прекрасно.       — Здравствуй, Вадим. Ты опоздал. — Здоровается Ира, делая шаг в его сторону.       — Задержался, — улыбается он, впрочем, не двигаясь с места. — Но прекрасно слышал ваш с мышонком разговор. Одного только не пойму, — Он клонит голову, стреляет в Лешу пронзительным, жутким взглядом, будто готов наброситься и убить в ту же секунду, и перекидывает зубочистку во рту с одного края на другой. Тело леденеет от осознания, что он сумел подобраться так близко к ним, а Леша даже не почувствовал. Амулеты. Чертовы амулеты против обнаружения. — Почему сразу нельзя было взять этого рыжего? Он мой студент, сам пришел ко мне…       — Потому что иначе, дорогой мой охотник, — перебивает его Ира и недовольно хмурит брови. Леша, и без того чувствующий, как эфемерно гудит от напряжения каждая мышца в теле, едва сдерживается, чтобы не отступить. — Ты поломаешь мне все, к чему я иду.       Охотник здесь может в два счета поймать его, отвертеть голову и кинуть в костер, и ни Лешина регенерация, ни скорость не помешают. Леша прекрасно видел, как они поступали с другими.       Со всеми.       — Не трогай его. Пока что, — делает она паузу. — Пока нет. Только после снятия проклятия.       Леша помнит тот день: когда к Ирине, в момент, когда они были на заброшенном складе далеко за Купчино, пришел охотник и просил помощи. Другой, не который стоит сейчас и скалится. У него похитили друга, он говорил, что готов заплатить, если она скажет хотя бы примерные координаты. Еще Леша помнит то, что в прошлые разы такое сотрудничество с охотниками у нее всегда было успешно: что человека найти, что вампира. Но в тот раз все было по-другому.       Ей не помогли ни ее магические силы, ни артефакты — Леша, тогда только вернувшийся к ней после ночи резни, впервые видел, чтобы Ирина выглядела настолько ошеломленной и разъяренной, недоумевающей, почему ничего не работает.       Но этот человек нашелся сам — Александр, охотник, уведомил об этом, чтобы Ирина перестала бесполезные попытки нового поиска. И вот тогда все закрутилось. Да, Ира его не видела — ни прошлого, ни будущего, ни его самого — как будто такого человека не существовало вовсе. Леша не знал даже, с какой магией такое возможно — но она, кажется, зацепилась и не могла отпустить.       Еще Леша думает, что история куда глубже, чем он ее понимает, но вдаваться в подробности не спешит — лучше помалкивать и просто делать, что говорят. Если… если это не сотрудничество с тем охотником, который вновь бросает на него ничего хорошего не выражающий взгляд.       — Но у меня есть к тебе другое задание, — возвращает Ирина в реальность и, вдруг коротким движением забрав из рук Леши телефон, открывает фотографии. — Найди мне этого вампира. Побеседуй. Узнай, где находятся координаты того места, куда Сергея увезли. Они понадобятся потом.       Тот, с синей головой, вспоминает Леша. Самая яркая черта в нем была, конечно — ну и еще то, как сильно он спорил с другим вампиром вчера вечером, в момент, когда Сережа пришел к нему на встречу. Вадим молча кивает, смотрит в экран телефона, а потом отстраняется.       — Почему мы просто не можем найти того… того, кто убил Павла Валерьевича и отомстить ему? — выпаливает он. Не может: только ведь заткнулся на эту тему, а оно снова прет! Вадим полон к Леше интереса, и тут уж он не может не отойти на шаг, предупредительно оскалившись: пусть только подойдет.       — Охотник, не пугай мне ребенка, — коротко, но ощутимо и со сталью в голосе командует Ирина, хотя Вадим не сделал даже и шага. — Потому что, мой дорогой, — она даже не поворачивается в Лешину сторону, так, только головой ведет, — нашего общего знакомого, увы, пока нельзя убить.       — Любого вампира можно убить, — не соглашается Вадим.       — Но он и не вампир, — Ирина качает головой — и этим, Леше вдруг видно с непонятно откуда взявшимся мимолетным весельем, вводит Вадима в замешательство. — Его зовут Олег Волков. Моя ошибка, что я не подумала о последствиях, когда хотела избавиться от этой твари раз и навсегда, — хлестко добавляет она, прикрывая на секунду глаза.       Леша поджимает губы. Ну да, теперь понятно… Но все равно плохо. Что может сделать вампира полностью бессмертным? Какая сила? И разве Ирина, пусть и могущественная ведьма, такой обладает?       — Поэтому, дорогие мои, — вздыхает она, — вы делаете, что я говорю, и дальше не лезете, вам ясно? А потом мы ждем.       Леша осторожно поднимает взгляд на нее, затем, едва заметно, быстро, чтобы не пересечься — на Вадима, и уже почти по-настоящему чувствует, как покалывает на морозе кончики пальцев. Ему, конечно, хочется верить, что это не просто имитация мозгом того, что он давным-давно потерял.       Распростертые под их ногами красные лепестки видоизменяются, напоминая небольшие, но многочисленные лужи крови на белом мраморе зала, где охотники порешили больше половины собравшихся гостей, тех, кто не успел покинуть здание и остался на стороне Павла. Когда Вадим кивает, молча соглашаясь с приказом Ирины, Леша не двигается с места и не дергает головой; и без того понятно, что он все сделает.       Вопрос только в том, правильно это или нет, и насколько катастрофическими будут последствия решений, которых Леша не понимает и в подробности которых его никто посвящать не собирается.       Он должен найти Игоря Грома.