Солнце в каждом

Есть одна хорошая песня у соловушки — Песня панихидная по моей головушке. — С. Есенин

V

      — Если это Вас успокоит, то я постараюсь понимать Вас и по-русски.       Движение началось. Пара шагов, не отрывая внимательного, изучающего взгляда друг от друга, поворот, менуэт — из головы никогда не пропадали заученные наизусть движения.       А Олег Давидович справлялся из рук вон плохо: на лицо было видно отсутствие мало-мальски светского образования в танцах, такого необходимого для дворянина. Что с него взять: ходили слухи, что еще с несколько лет назад все в России были небритые да пьяные…       Но, справедливости ради, предубеждения стоило отбросить: манеры у него были хорошие, да и лицом… Когда Олег Давидович улыбнулся, непозволительно ярко и тепло в неподходящем для того месте и времени, такая дикость, напротив, почему-то умилила.       — Вы раньше танцевали?       — К сожалению, был лишен такого удовольствия дома, хотя и обучали. — Он совершенно очаровательно покраснел. — Стараюсь наверстать упущенное и исправиться, но пока, увы… — По глазам было видно, читалось, как с открытой книги: он хотел добавить что-то еще. Но не решился — именно поэтому перехватить мысль оказалось так легко:       — Неужели? Avez-vous probablement besoin d'un bon partenaire? — Удержаться от смеха, гладя на пуще изумленного юношу, было сложно.       — Я… был бы очень рад, — в итоге ответил он.       — Вы должны были сказать, что для Вас это честь, Олег Давидович.       Еще одно движение — поворот, случайное касание руки рукой, самыми кончиками пальцев, пока того не видит ни отец, ни слуги; слухи хороши, только когда они работают на тебя, уж это за семнадцать лет жизни усвоилось замечательно.       — Прошу прощения. Для меня это честь, — исправился Олег. — Но, позвольте, Вы мое имя знаете, а я Ваше — нет.       — Мы уже на таком уровне отношений?       — Так подскажите, как на него перейти.       Смех. До чего же забавный, напоминающий скорее неопытного, доброго щенка, совсем как дома у тетушки Лили… Пусть возрастом старше, ощущалось вовсе обратное.       — Давайте поиграем. Попробуете угадать?       На лице Олега отразилось замешательство. Но ничего: надолго затягивать игру не хотелось, как представится возможность, имя он обязательно получит в шепоте на ухо в одном из темных закутков дворца.       Никогда и ни с кем раньше такого не ощущалось — и до чего сильно хотелось продлить минуты их спокойного, увлекательного общения.       …Но сцена вдруг меняется — перед взглядом те самые, уже знакомые, карие глаза, которые расширяются в ужасе, темнеют, так, что не разглядеть уже светлые золотистые крапинки солнечного света на радужке.       Почему-то больно физически, не только изнутри, и страшно — застать такое, возвращаясь домой. Когда рука обхватывает позади и стискивает шею до невозможности дышать и двинуться, когда Олег кричит, вырываясь, и вдруг замолкает, глядя неверяще, когда последние вдохи ощущаются агонией в затухающем теле — тогда кажется, что все неправильное, незаслуженное, не обоснованное ничем закончится именно так.       А потом нет уже ни боли, ни взгляда — лишь отзывающийся в ушах крик призыва, мольбы бежать, которые распознавать было уже поздно.

V

      Тепло от горящего очага камина вводит обратно в то сонное состояние, из которого пытаются вытащить темные, мрачные картинки непонятного туманного кошмара. Однако даже этот, казалось бы, удачный прием в этот раз не срабатывает, и Сережа подскакивает прямо на месте, едва не слетая с узковатого матраса на пол, путается в одеяле и безуспешно пытается отдышаться.       За прикрытыми ставнями не видно солнечных лучей, что обычно нет-нет да проникают сюда днем и немного разгоняют атмосферу. Единственный источник света — огонь, совсем рядом, только руку протяни, не сразу помогает прогнать с тела ледяные неприятные мурашки и оцепенение. И все же это происходит: проходит минута, пять, в полной тишине Сережа медленно и ровно дышит, успокаивая бешеное биение сердца, и только тогда остаткам полудремы удается отойти на фон.       В отличие от любых других эти сны как приснились, так больше и не забываются. Разве что сегодняшний — самый подробный и четкий. Если раньше увиденное еще можно было списать на игры подсознания и глюки мозга, то теперь не сон, не кошмар, а чувствующееся внутри воспоминание как недостающий кусочек сложного многотысячного паззла наконец находит свое место и встает, как влитой, рядом с зияющими пустотами того, что еще (или уже) в памяти отсутствует.       Уже третий или четвертый день, если не считать того, что было раньше, такие маленькие кусочки то ли из-за близости этого места, то ли еще от чего, постепенно возникают и мешают нормально высыпаться. Третий или четвертый день — сколько там осталось до Нового года? совсем немного, — поблизости не видно Олега, он пропал с той самой минуты, как они с Шурой вернулись в дом.       Об их последней встрече не хочется думать. План узнать все подробности случившегося сотни лет назад непосредственно от Олега стремительно проваливается в тартарары, и закономерный вопрос — зачем Сережа тогда, собственно, продолжает тут находиться, не заставляет ожидать. Впрочем, ответ тоже — только вчера Шура привез ему оставшиеся необходимые вещи, роутер (он усердно пытался решить вопрос со связью, но все, что удалось — дозвониться до Юли в километре от дома, ближе к дороге) и пару комплектов нового постельного белья.       А еще еда, еда и побольше консервов, полуфабрикатов и снэков, потому что пропускать Новый год по причине «уехал в глушь» — просто кощунство, холодильника, естественно, нет, но в минус все продукты успешно и прекрасно себя чувствуют и на улице.       — Как же с вами, людьми, трудно, — жаловался ему Шура, втаскивая в очередной раз привезенные из ближайшего поселения, где есть магазин, пакеты на кухню. — Накормить, напоить, еще чтоб не замерз, и канализацию привести в порядок, воды натаскать, дров наколоть, электричество, еще и развлекать тебя надо, да елы-палы…       Только они вдвоем и разбирались тут со всем, и стоило подумать и заснять на видео выражение Шуриного лица, когда он сказал, что нужно хотя бы полы помыть да вычистить всю пыль в более или менее используемых комнатах.       — Ты может и бываешь тут от силы раз в два-три дня, но вот Олег скоро сам зарастет паутиной со мхом.       Если это, конечно, уже не происходит с ним летом. Господи, какой кошмар.       Олег… с ним не удалось перекинуться и парой фраз, запомнился с той ночи только взгляд, встретивший их уже на подъезде к дому. Олег ждал их, почуял издалека и только смотрел, смотрел, а потом повернулся к Шуре, не сказал ничего — и исчез. Сережа тогда моргнул, и на месте, где мгновение назад стоял человек в совершенно не подходящей для зимы одежде, остались одни следы на снегу. Но что самое интересное — с тех пор Сережа ни разу не ощутил себя в опасности, ни разу не почувствовал себя жертвой, за которой наблюдает притаившийся хищник. Сравнивая с тем, что было, — кардинальная разница.       Как минимум, наверное, потому, что этот самый хищник будто испугался его возвращения и, как паук или нашкодивший щенок, куда-то запропастился.       Он рискнул позвать его вслух лишь ближе к следующему вечеру, думал, что Олег, как и в прошлый раз, явится внезапно, бесшумно где-то за спиной и спросит зачем, и вот тогда они поговорят — но этого не произошло ни на второй, ни на третий день.       …Тишина давит на уши, но больше не напрягает, наоборот успокаивает — после ставшего так быстро чужим шума города лесная отдаленная глушь, несмотря на все минусы, не вызывает почти никаких негативных эмоций. Хочется пить, и Сережа тихонько поднимается с дивана. Графин с водой находится там же, где он его и оставил пару часов назад, перед сном.       И мысли об увиденном, конечно, тоже никуда не уходят. Сережа и представить не мог, что ему однажды может стать настолько плевать на учебу и все остальное, с ней связанное, и заинтересовать нечто… ну, такое.       А оказалось, есть вещи и похуже даже разъяренной Юли, которая в тот их короткий разговор так и не смогла вытянуть ничего, кроме обещания звонить почаще. Высказанное ей оправдание, что он в безопасности и его отъезд нужен в первую очередь для того, чтобы никто, в том числе он сам, не пострадал, не являлось полностью ложью, однако не было и правдой. Так, полуистина, недоговаривание, которое потом — он уверен — сыграет с ним злую шутку.       Но это будет потом, так что… Сейчас главное, что друзья, преподаватели, знакомые несколько успокоились, и никто не считает его попавшим в секту фанатиком с риском однажды подорвать кого-то и самого себя.       …Остаток ночи он так и не может уснуть, ворочается на диване, съедая всю оставленную ему пачку печенья почти за раз, и думает, думает, думает.       Сна нет ни в одном глазу, и, чтобы хотя бы немного разбавить тишину и ужасную скуку, Сережа принимается разбирать бесчисленную, замусоренную фотографиями учебных материалов галерею, почти одновременно ставя на фон тихую музыку. Интернета нет, ни читать, ни смотреть ничего из скачанного желания нет, а так хоть можно совместить приятное с полезным, думает он, отправляя новую порцию из пятидесяти фотографий в корзину. Еще даже не рассветает, когда он осознает, что задремал, так и полулежа на диване с вытянутой рукой с телефоном, пока, расслабившись, не замечает, как выпускает его из рук и просыпается от глухого, но ощутимого удара о пол.       А музыка все не прекращается, сменяется закончившийся плейлист на другой — и в этот самый момент сознание очень неудачно подбрасывает в памяти мелодию из сна.       Там они танцевали, и Сережа так по-настоящему ощущал реальность вокруг, что усомниться в ее действительности было очень трудно. Улыбка, мягкое, едва ощутимое и осторожное касание, усмешка, поворот — и снова взгляды глаза в глаза, не отрываясь ни на секунду.       Олег был живым, дышащим, чувствующим и таким влюбленным. Так сильно, что при пробуждении физически болело сердце.       То, что играет сейчас, конечно, совсем не то, что было во сне — вряд ли Сережа вообще мог слышать нечто подобное, будь это хоть воспоминание, хоть игра подсознания. Однако звучащего из динамиков Баха не узнать невозможно. Он даже не помнил, как добавлял его в подборку, — просто как-то сохранил себе все самые любимые классические произведения, в том числе и эту французскую сюиту, и…       Рядом трещат, подкинутые кем-то, пока он спал, поленья в камине, медленно за окнами поднимается из-за горизонта солнце, окрашивая небо в малиновый цвет, и тихая, приглушенная мелодия словно играет прямо в его голове, а не из телефона — и все это вместе уводит в состояние, больше похожее на транс.       Мелькает рядом замеченный краем глаза силуэт, и Сережа, боясь спугнуть, замирает и закрывает глаза.       Шорох. Шаги, мерные, почти бесшумные, Сережа бы не услышал, если бы уже не заметил к тому моменту их обладателя и полное отсутствие живого человеческого дыхания. Упавшая на лицо тень — до того через прикрытые веки бил яркий свет от огня. Наконец, звук совсем рядом, будто что-то опустилось на пол прямо перед ним.       Звук из динамика становится чуть громче, когда Олег поднимает телефон и откладывает в сторону.       Ресницы дрожат, и терпеть Сережа больше не может. Он распахивает глаза и натыкается взглядом на взгляд напротив: желтые, болезненные, совсем не вампирские, но и не человеческие глаза смотрят прямо в душу.       Олег делает шаг назад, ошпаривается, как от огня, но Сережа впервые успевает:       — Подожди! — выпаливает он, подрываясь на матрасе, и вытягивает вперед руку. Олег ведь не мог не чувствовать, что он не спит, возникает в мозгу догадка. Неужели сам пришел поговорить?       Видеть его, наконец в реальности, снова таким же, каким и всегда, на удивление оказывается странным, будто Сережа… привык к другому, тому, из сна. Все различия видны так отчетливо, проступают так явно, что кажется, будто это два абсолютно разных человека — ну, не в видовом значении, конечно.       На Олеге из сна был дорогой пошитый костюм с золотыми пуговицами, прямо как из исторического музея. Олег перед ним — в простой, свободной белой рубашке, в какой он предстает перед ним всегда.       — Погоди, — повторяет Сережа, опуская с дивана ноги, откидывая в сторону одеяло и стараясь даже не моргать: знает уже, что тот просто исчезнет, если хотя бы на секунду прервать зрительный контакт. — Что ты делаешь?       Страха нет, даже от той мысли, что Олег снова так близко, подошел, причем, только тогда, когда думал, что Сережа уснул. Есть только… любопытство, наверное — ну и немного радости, что спустя столько времени возможность поговорить все-таки появляется.       Олег в двух шагах от него стоит, как холодная каменная статуя.       — Музыка, — произносит он то, что ожидаешь меньше всего.       Сережа неосознанно моргает. Затем переспрашивает: тихонько, вместе с тем уже потянувшись рукой к телефону на столике. Слегка поднимает громкость.       Олег, как завороженный, следит за его руками и — ему же не кажется, нет? — дергается, стоит мелодии зазвучать сильнее.       — Тебе нравится музыка? — Она уже заканчивается, последние секунды — и переходит на следующую, но Сережа вовремя ставит повтор и отставляет телефон обратно. Олег медленно кивает.

«Музыка»

«Слышал»

      «Я ее…»       — Я ее слышал, — хрипловато добавляет он.       Ну конечно. Это же Бах, как его можно не…       Сережа замирает — и осознание догоняет его немного позже, чем нужно.       — Ты слышал ее… давно, да?.. — уточняет он, медленно поднимаясь с места. Голые ноги неприятно холодит пол, но времени искать завалявшиеся куда-то носки нет, он делает осторожный шажок вперед и становится вровень к вампиру.       Он раньше не замечал, что они практически одного роста, Сережа только чуть ниже. Сейчас так и вовсе эта разница кажется еле заметной, потому как Олег стоит ссутулившись, опустив голову ниже, и явственно слышится, как пытаются со скрипом работать заржавевшие колесики в его голове.       — Очень давно, — шелестит ответ.       — Когда ты был человеком? — Сережа чуть клонит голову, пытаясь всмотреться в чужие глаза: теперь совсем с другой целью. Не человеческие, даже не животные — абсолютно пустые, по-акульи мертвые, до того болезненные… Кажется, ничего живого за ними нет и стоять не может. Сережа уже знает, что внешний вид обманчив.       Олег кивает.       — Что… — он медлит, прежде чем задать этот вопрос. Не скоро ли? Не спугнет? Нужно, кровь из носу нужно разобраться, что происходит, но насколько Олег может быть готов? — Олег, скажи… что с тобой случилось? Конкретно с тобой, не с Аней, а…       Сережа понимает, что да — слишком рано, еще до того, как выражение лица Олега меняется и он отходит на шаг назад, качая головой.

«Шарлотта»

«Аня»

      Аня, Аня, Ана…       — Тебе нельзя было приезжать, — Олег дергает головой, резко, как отгоняет назойливую, мешающую муху от лица.       — Почему? Ты сказал, что Шарлотта…       — Не говори о ней, — Мелькает его тень, и он отходит в другую часть комнаты. Не далеко, но явно ради того, чтобы не стоять близко к Сереже. «Шарлотта»

«Убью»

      — Ты мстишь ей за Аню, но что она сделала с тобой? Ты же не… ты другой. — Сережа, напротив, делает еще один шаг вперед. Тут же останавливается — не дави, не дави, как давили на тебя. Олег напоминает забитого, опасного зверя, которого нельзя заводить в тупик.       — Ладно, я… прости, прости. — Он вскидывает руки и отходит обратно, со скрипом дивана садится и силится улыбнуться. — Извини, я не буду больше задавать вопросы. Только не уходи, хорошо? Тебе… тебе эта музыка нравится? — Выпаливает он, видя, как взгляд вампира при этом меняется.       Тот туго соображает, — и оттого гораздо легче его переключать, и, если правильно разобраться, как с этим работать, то вполне можно разговорить. Из дикого зверя он хотя бы сможет стать… не ручным, нет — но хотя бы не опасным и опасающимся.       — Хочешь, я еще какую-нибудь поставлю? — шепотом. — Ты, наверное, давно никакую не слушал… Тихо тут всегда? «Тихо»

«Всегда тихо»

«Сережа»

      Олег кивает.       — Пока ты не… — долгая пауза. — Появился.       Сережа улыбается, не сдержавшись. Господи, он разговаривает и может отвечать, и это что, была попытка в сарказм?!       — Давай я… — он снова тянется к телефону. Только бы не подвел, только бы не разрядился в самый неподходящий момент… Миг — и песня с повтора меняется на следующую, начинает играть Вивальди.       У Олега разве что уши не двигаются, когда это происходит — но меняется его взгляд, дергается подбородок, нос, рука…       — Сядешь? — предлагает Сережа, не сводя с него глаз. Садится на диване по-турецки и, мельком глянув в окно, хмурится. — Только тебе, наверное, тут нельзя, скоро солнце встанет и…       — Мне ничего не будет, — говорит Олег и подходит, наконец, ближе — и садится в кресло, в тени.       — Ладно, я… хорошо. — Он кивает и, опять меняя позу, прижимается спиной к спинке дивана, набрасывает одеяло на ноги и мельком разглядывает Олега, вовсю увлеченного мелодией.       Так спокойно, привычно, будто они делали это уже очень много раз — вот так вот сидели в гостиной и молчали.       Олег, пока играет музыка, даже кажется сейчас немного живее.

V

      Когда часы бьют полночь, не гремит ни грохот салютов и петард, ни крики из открытых настежь окон. Не меняется ничего.       Только с едва слышным тихим звуком выскакивает пробка из бутылки шампанского.       Он всегда мечтал встретить Новый год в тишине и покое, так, как он сам того пожелает — не в детском доме, не в комнате общежития, где и там, и там стены были картонные и давящие; но кто бы знал, как сейчас было странно видеть, что мечта исполнилась настолько… необычно. На улице, в глуши леса, сегодняшняя ночь такая же, как и все остальные, она ничем не отличается — темная без нормальных источников света вместе с скрытой за облаками луной, звуки — дикие и далекие, один свист ветра и постоянная мертвая тишина… Люди, безуспешно закапывающие себя в попытках самостоятельно устроить реальность, выдумать ее, придумать что-то свое, то, что будет иметь смысл, даже не догадываются, насколько все это зыбко и легкоразрушимо — и эта мысль прослеживается так четко, что спорить не хочется. В этом есть даже своя атмосфера.       Впрочем, ничего из не мешает им, людям, продолжать пытаться. Строить свой мир самим ведь не так уж и плохо — и, собственно, этим Сережа и занимается.       Ежась от усилившихся порывов ветра, он решает больше не задерживаться на улице: слишком сильный снег поднялся и не собирается стихать, пожалуй, еще очень долго. Отпивает шампанское из бокала, бутылку, конечно, забирает с собой — сегодня она целиком и полностью исключительно его, как, однако, и все нарезанные на столе в кухне салаты, которые он понятия не имеет, как съесть.       Никаких подарков, елки, гирлянд им установить не удалось: мощности генератора на все дополнительные кучи красивого добра не хватило бы, пришлось выбирать, к тому же Шура отказался переть елку из города, когда вокруг рос целый лес; но праздничный стол со свечами рядом с горящим камином Сережа себе все-таки выторговал. Празднует, правда, в полном одиночестве и с музыкой в ушах, Олег еще утром, не впечатлившись, куда-то пропал и не показывался, а Шура…       Создается ощущение, что он последние пару дней после их своеобразного субботника Сережу избегает едва ли не сильнее, чем Олег, то ли чтобы не получать еще больше просьб, которые, однако же, выполняет, то ли чтобы не нарваться на вопросы о том рыжем парне, явно имеющим к Сереже прямое отношение.       Короче говоря, встреча этого Нового года оказывается едва ли не худшей в Сережиной жизни, и между тем самой необычной.       В доме, сняв наушники, Сережа быстрым шагом проходит к столу и захватывает пару ложек салата. Желание просто завалиться на диван с фильмом, обожраться и уснуть до утра растет в геометрической прогрессии — но ровно с такой же скоростью, с удивлением, нарастает и скука, и порыв хотя бы в эту ночь снова заставить единственного постоянного обитателя дома выйти из своих четырех стен.       Может быть, все дело в его природном любопытстве и недержании ни языка за зубами, ни себя в руках, но еще через пару минут после полуночи Сережа отправляется гулять по залам имения, присматриваясь более детально и к изысканной лепнине на потолках, очень нуждающейся в реставрации, и подлинных, старинных предметах декора, которых тут осталось не так уж и много. Единственное, куда Сережа не заходит, — обратно в ту комнату, в которой когда-то Шура рассказал ему всю правду; несмотря на наличие там большинства интересных вещей, ассоциации… не очень хорошие.       Когда-то давно, в детстве, он мечтал, что однажды побывает в самом настоящем дворце. Он обязательно принадлежал бы ему самому, из огромных панорамных окон открывался бы вид на любимый мамой Париж — или Венецию, Сережа, все-таки, больше Италию любит — а на фоне постоянно, безостановочно играла бы музыка. И, конечно, родители должны были быть рядом. Потом эта детская наивная мечта канула сразу после их гибели, но почему-то вернулась, ввинтилась в голову именно сейчас.       Чем не дворец? Разве что не его, обветшалый, полуразрушенный, в лесу, родителей уже давно нет, а прекрасный принц… ну, оставляет желать лучшего.       Прекрасный принц — даже в голове язык ломается, повторяя это определение по отношению к нему — оказывается в самой дальней комнате, и Сережа даже проходит мимо открытой настежь двери, мельком заглядывая и сначала не находя ничего интересного.       Потом останавливается — и возвращается спиной вперед, приглушая рукой свет от пламени свечи.       — Олег? — зовет он, не до конца понимая, спит он или просто притворяется.       Но Олег не реагирует. Лица его в темноте Сережа увидеть не может: он лежит на боку, в отдалении, в полном отсутствии света от закрытых окон, на пустой, заправленной простыней кровати, и только белая его рубашка выделяется призрачным очертанием, которое и зацепило глаз.       — Олег, ты там жив… — Сережа запинается. — Все в порядке? Я тут просто…       — Я тебя слышу, — раздается ответ.       Короткое движение, и Олег оказывается на спине.       Краше только в гроб кладут — ровно в такой же позе.       Сережа сглатывает и ежится от мурашек, поползших по коже, делает шаг в комнату. Пламя освещает теперь более масштабный кусок: пустой открытый платяной шкаф слева, книжный стеллаж, неожиданно забитый книгами, и, самое интересное… полный бумаг письменный стол с отблескивающими… боже, это что, перья с чернильницей?!       Здесь Сережа еще не был — он заведомо не заходил сюда из-за предупреждения Шуры, что Олег обычно ошивается именно здесь; потом забыл, а вот сейчас вспоминает снова.       «Сережа»

«Здесь»       «Он здесь»

      «Вставай»       «Вставай!»

«Больно»

      «Голова болит»       Олег замирает мраморной плитой, как только оказывается на спине. Глаза его широко раскрыты, смотрят исключительно вверх, на потолок, и выглядит это так, как если бы сам Сережа специально не давал самому себе посмотреть по сторонам. Олег не двигается, потому что заставляет себя. Потому что ему…       — Я просто хотел поздравить с Новым годом, — говорит Сережа, останавливаясь на расстоянии допустимого, чтобы свет не падал прямо на Олега. Даже если он не реагирует, Сережа знает, что причинит ему боль; огонь вампирам уж точно противопоказан. — Это… ну, праздник такой, — шепчет.       Как же все равно оглушительно громко звучит его голос по сравнению с тем, как разговаривает сам Олег! Не приспособишься никак.       «Поздравить»       «Новый год»

«Новый… год?»

      — Ты никогда не праздновал? — спрашивает, не дождавшись ответа, и, отходя чуть в сторону, опускает канделябр на стол. Взгляд мельком падает на разложенные бумаги, но ничего интересного заметить не успевает. Одно ясно: Олег здесь или работает, или… в любом случае, что-то пишет.

«Нет»

      — Нет, — отвечает Олег.       У него снова пошли односложные ответы.       — Ничего, что я… зашел? — пытается Сережа снова, прислоняясь поясницей к столу. Пальцы нервно теребят рукава свитера, он замечает это и прекращает силой, но после подмечает, что всего через секунду они снова самопроизвольно хватаются за ткань.       Нервное.       — Просто сейчас праздник, и я подумал, что, может, ты захочешь… Может, спустишься? Я знаю, тебе не нужна еда, но, например, я бы снова мог включить музыку, если хочешь, или что-нибудь еще… Это невозможно, Олег, я скоро головой поеду, — не выдерживает он. — Алло, ты меня…       — Я тебя слышу, — говорит Олег. И больше ничего.       Повисает мертвая тишина, и остается неловко стоять, пялиться вперед, на неподвижно застывшее тело, и думать, что же он делает не так.       Сережу начинает колотить.       — Ну так реагируй как-нибудь, а не будь как мертвая селедка! — он взмахивает рукой и в последний момент уводит ее, прежде чем по собственной глупости опрокинет канделябр на пол. Опять, да сколько можно… — Я… извини, но я приехал, чтобы узнать, кто ты такой, и я буду спрашивать и пытаться тебя расшевелить, а сегодня Новый год, и, между прочим, это твой Петр его привез, так что будь добр…       Он резко затыкается, когда Олег оказывается прямо перед его лицом. Сердце пропускает удар, а потом, привычно и закономерно после такого, начинает колотиться как от марафонного бега. Весь воздух вмиг вылетает из легких; Сережа надеялся, что уже привык после такого близкого и тесного контакта со столькими вампирами, но даже сейчас Олег умудряется его удивлять.       — Уезжай, — говорит Олег, глядя прямо в глаза, не моргая. Смотрит, смотрит, пытаясь прорубить взглядом дыру в голове, и это определенно, явно попытка… загипнотизировать? Внушить? Он забыл, что…       Нет, не забыл — это лишь секундный срыв, за которым Олег моргает, чуть отводит голову назад, смотрит растерянно и соображает, соображает, соображает — медленно и долго, как большой и старый допотопный компьютер. «Не работает» «Не… работает…»       «Душа»

«Сережа»

«Больно»

      Сережа, вжатый до боли поясницей в столешницу, набирает в грудь воздуха и рявкает:       — Прекрати! Так! Делать! А ну сядь на место!       Вампиры передвигаются с невероятной, не человеческой и даже не животной скоростью. Олег отшатывается и оказывается на кровати, держится за голову и жмурится, как от удара по голове, и почти сразу Сережа закрывает рот и пытается подавить выплеснувшуюся вину: наверняка ведь ему этот звук был очень громким.       Болезненный стон, впервые услышанный с его стороны, заставляет по-настоящему испугаться.       — Олег? — шепотом спрашивает Сережа, отходя от столешницы и медленно, вытягивая руку, подходя к кровати. — Ты… ты чего? Тебе больно? Я не хотел, я…       «Больно»       «Больно»       Олег по-собачьи мотает головой из стороны в сторону, тихий стон очень скоро прекращается, он затихает, открывает рот, показывая клыки, не агрессивно и не предупреждающе, все продолжая пытаться избавиться от той боли, которую он чувствует.       Сердце колошматится теперь так, что даже Сереже себя уже слышно.       — Я могу тебе как-то помочь? — он как-то оказывается уже у кровати, присаживается на край на небольшом расстоянии, но не трогает, нет — вопреки желанию прикоснуться хотя бы кончиками пальцев к жесткому, напряженному холодному плечу, Сережа держит дистанцию: он может сделать хуже.       Олег не дышит, но дрожат его руки, не хватает ртом воздух, а открывает его и закрывает, и не смотрит в стороны, только вниз, только широко открытыми, не моргающими глазами.       «Больно»

«Так больно»

      «Почему так больно?!»       — Как это прекратить, — шепчет Олег на грани слышимости.       Сережа прикусывает губу, чтобы не разреветься прямо на месте; совершенно не ожидая таких последствий своих действий, не задумываясь, он, похоже, делает еще больнее, и, может, стоит уйти, дать ему прийти в себя, но…       Что-то в глубине души подсказывает, что уходить — это самое последнее, что нужно.       — Олег, — просит он, и голос на конце срывается. Да отключи ты уже эмоции и жалость, Олег бы не хотел, чтобы ты его жалел! — Олег, посмотри на меня, пожалуйста.       Он не отвечает.       — Пожалуйста, — повторяет. — Можно я тебя за руку возьму? Все хорошо. Эй, слышишь?       И потом:       — Дай руку, давай с тобой успокоимся, ладно? Прости, прости, я не хотел, я просто… — И, тараторя, сбиваясь с тона на тон, ускоряясь и делая поспешные шаги, Сережа подсаживается ближе, ближе к этой темной, скрючившейся фигуре, которая не хотела, никогда не хотела ни боли, ни такой смерти, и не заслужила всего этого.       Те письма… Тот человек и этот — один, и изменилось только время вокруг них. Может где-то там, в глубине, он настоящий все еще запрятан?       Рука Олега ледяная. Она движется, ощущается человеческой, но до чего же холодная, как лед, но Сережа берет ее в свои ладони и трет, растирает, понимая, что это, очевидно, безрезультатно, но кажется правильным.       — Сегодня праздник, сегодня очень хороший день, — шепотом тараторит он любую приходящую на ум чепуху, — посмотри на меня, Олег, давай, не бойся, я хочу тебе помочь, только не знаю, как, давай ты мне скажешь, покажешь, эй, я знаю, ты никогда не хотел ничего плохого, мы соулмейты, помнишь? Если хочешь, расскажи, что с тобой произошло, тебе стало больно, потому что ты не смог мне внушить? Или просто потому что…       Олег поднимает голову, перестав открывать и закрывать рот, перестав кривиться от боли, как в приступе припадка или мигрени. Кажется, будь у него необходимость дышать, он бы в эту секунду задыхался, и настолько сильно это напоминает отдаленное подобие панической атаки, что самому становится страшно. Дрожь в руках тоже стихает — Сережа чувствует это, растирая пальцами чужие подушечки, не чувствуя в них тепла, и следом переходит, осмелев, на запястье и плечо, подсаживаясь совсем вплотную и бедром ощущая лед чужого бедра.       От Олега исходит могильный холод, такой сильный, какой раньше, в других моментах их близкого нахождения, не ощущался.       — Больно, — говорит он сипло.       — Я знаю, знаю. Это пройдет. Она всегда проходит.       — Она не проходит, — перебивает Олег. Уже не односложно. Уже… лучше. Сережа не улыбается, но чувствует маленькую победу.       — Все хорошо. Мы со всем разберемся. Скоро Шура приедет, уж он наверняка знает, как тебе можно помочь, да?       «Нет»       Олег не отвечает.       Помолчав, Сережа переплетает с его пальцами свои, прижимается лбом к холодному плечу в рубашке, такой, оказывается, тонкой — и касается спины. Трогать его, такого ледяного… раньше у Сережи даже мысль об этом вызывала хтонический ужас.       Но это человек. И ему очень нужна помощь.       — Ты не веришь мне, да? Мы что-нибудь придумаем. Только расскажи мне, расскажи, как ты… что с тобой случилось? У меня есть знакомый маг, может быть, он сможет…       Олег под его руками напрягается в секунду.       — Нет, давай тогда поговорим об этом потом. — Сережа хватает его, будто тот собирается сбежать из рук. Все еще как не доверяющий зверь. — Что у тебя болит? Это потому что я накричал? Или пришел? Из-за меня болит?       Он поднимает глаза и, перемещая руку со спины обратно вперед, рискует коснуться пальцами чужой шеи. Затем колючего подбородка.       Когда Олег завороженно, как в трансе, поднимает вслед за Сережиным движением голову, медленно разворачивает его лицо к себе и греет ладонью щеку.       И тогда Олег отвечает впервые так полно, внятно и четко, и даже во взгляде его что-то меняется: Сереже на секунду видится, что белесо-желтоватая пелена спадает, а зрачок подергивается, как иллюзия, как… мираж или занавесь того, что на самом деле скрыто.       — Боль никогда не прекращается. Когда ты… Ты… ты здесь, она сильнее. Она другая, но сильнее, другая, но… — но, вопреки словам, Сережа чувствует, как хватка в переплетенных руках становится крепче. — Но после этого лучше.       «Лучше»       — Ты… сказал про праздник, — Олег моргает, и наваждение спадает. Мозг его работает не так, ломается, перестраиваясь, и он явно хочет сменить тему, но не двигается ни на миллиметр. — С новым…       — С новым годом, — Сережа кивает.       — Я не помню.       — Хочешь, могу рассказать. Ничего страшного.       — Нет, я… — Олег наконец движется, поворачивает голову в сторону, но он руки не отодвигается. — Не убирай. Ты можешь не…       Сережа сначала не понимает, на что он опять перескочил — но, переспросив, догадывается: дело в ладони.       — Тепло? — спрашивает он, мягко улыбаясь. Олег медленно кивает.

«Тепло»

      «Горячо»

«Больно»

      «Приятно»       — Давно не… было.       Его так давно никто не касался.       Сережа сглатывает ком в горле и жмурится, набирает побольше воздуха и выдыхает. Слишком много эмоций: такое чувство, что в моменте он ощущает их за двоих, причем и свои собственные, и чужие — одинаково сильные, помноженные двукратно.       — Хорошо. Иди сюда, — он принимает решение и тянет Олега на себя.       Матрас, жесткий и неприятный, холодит спину, да и в целом в комнате не то чтобы очень приятная температура; хорошо хоть Сережа не в домашнем, еще не успел переодеться с улицы. Он подтягивает подушку ближе, ложится боком, не отпуская чужой руки из своей, тянет вампира за собой, сначала лицом к лицу, решая не думать о чем-то слишком сильно и долго, чтобы окончательно не поехать крышей; Олег молчит, как набравшая воды в рот рыба, и если и не понимает, что происходит, если и хочет задать вопрос, то решает оставить его при себе.       Не говоря ни слова, Сережа продолжает делать задуманное: опускает, наконец, руку, но только лишь для того, чтобы переложить обе на чужие плечи и показать, как лечь удобнее, самому придвинуться еще ближе и вытянуть на кровати ноги.       Олег все еще молчит, глупо лупая глазами, когда Сережа его, наконец, обнимает — и кладет голову на грудь, туда, где не слышит биения сердца.       Пальцы обратно оказываются переплетены с чужими. Второй — Сережа надеется, что, раз уж все до того дозволено, что прокатит и это — он касается чужой головы и волос, жестких и на ощупь не очень приятных. Как парик — да, натуральный, но не живой, отмерший.       — Так будет теплее? — спрашивает он. — Знаешь, у меня… в детстве мне снился сон, как будто я со старшим братом… а его у меня никогда не было, — смешок, — странно, что мне вообще это снилось, так вот… во сне мы так часами могли лежать, и было очень спокойно, и помогало… Особенно когда родители погибли. Эй, Олег, — зовет, поднимая голову, перемещаясь в позе, такой неудобной, что уже за минуту успела затечь рука, и приподнимается на локте, нависая над чужим лицом. — Ты можешь говорить. Так будет легче. Правда, легче, я знаю.       Ну расскажи ты мне, хочется повторить. И… любопытство даже куда-то на второй план уходит. Сережа вспоминает все свои сны, что с Олегом, что с этим выдуманным старшим братом, очень похожем на отца… все это его, личное и сокровенное, и уйти от этого никуда не получится и не хочется.       Олег, кажется, находится в состоянии глубокого или кризиса, или зависания — потому что, да, он смотрит, держит крепко, но первые секунды словно боится действовать; но, стоит Сереже двинуться, он отмирает.       Сережа даже не замечает, как сам оказывается на спине, как лицо Олега — напротив его, на уровне выше, и как легко ощущается чужой вес, потому что он даже не придавливает собой. Только дыхание на миг замирает.       Он смотрит широко раскрытыми, шокированными глазами, скользит бешеным взглядом по сережиному лицу и не говорит, но думает, определенно думает.       Вот бы узнать, какая у него метка, вдруг приходит Сережа в голову совершенно левая мысль. Метка, которая должна будет прорасти цветком на его могиле после его смерти. Олег ведь знает, видел свою — а Сережа понятия не имеет.       Что там? Тюльпан? Роза какая-нибудь? Одуванчик? Или дерево какое…       Сереже всегда нравилась сирень.       На самом деле, все эти мысли — лишь попытка на момент абстрагироваться от внезапно нахлынувшего смущения, такого сильного, что горят щеки и хочется прекратить все хотя бы на секунду и попробовать отдышаться. Это определенно не так, как было во сне — только сейчас до сознания доходит, что они, вообще-то, соулмейты, и Олег…       Олег очень красивый, если закрыть глаза на определенные его недостатки.       Сережа моргает и встряхивает головой, прогоняя эту мысль — она кажется ужасно дикой и не к месту, тем более с его, Олега, поведением. Тем не менее даже со своими странностями он все еще остается мужчиной, пусть и под непонятной страшной болезнью.       Сережа сглатывает, пересекается взглядом с чужим, продолжающим сканировать, неуверенным, испуганным, не особо осознающим, — и дергает уголком губ в подобие улыбки, поднимает руки и кладет на плечи.       — Ты чего? — спрашивает.       — Ты не боишься? — практически одновременно с ним выпаливает Олег, боязливо протягивает руку и…       …касается холодными кончиками пальцев волос.       — Чего именно? Я же сам позвал тебя обниматься, так что…       — Обнимать? — переспрашивает.       — Иди сюда, Олег Волков, — зовет Сережа, надавливая на чужие плечи и, наконец, обнимая крепче. Странно, как обнимать мраморную холодную статую, но ничего страшного, по сути, нет. — Тебя наверняка давно никто не обнимал. Да?

«Да»

      Олег молчит.       Приступ ведь прекратился давно — Олег очень быстро пришел в себя, подмечает Сережа, чуть поворачиваясь, отодвигая Олега обратно на бок. Да, пусть Олег его не обнимает особо в ответ, пусть и не реагирует, но ему теперь не так больно.       Значит система работает.       Медленно вдыхая, Сережа проходится по чужой спине выше, касается волос и массирует подушечками кожу, осторожно запускает всю пятерню, дожидаясь, когда поймет, что реакция будет спокойной. Виски, макушка, затылок… — все это он делает на каком-то автопилоте, не задумываясь, и прикрывает глаза.       Трепетно.       Он шепчет:       — Вот так… боли больше не будет, по крайней мере не сейчас, да? А потом расскажешь мне все, и я что-то придумаю, и будет теплее… я хочу тебе помочь, правда, Олег, так что позволь, хорошо? Хватит с тебя. Ты не заслужил. Не заслужил, слышишь? Я читал письма, твои письма, и там… — снова заговариваясь, продолжает, и массаж не прекращает, только чувствует, как, наконец, Олег активизируется, его руки ложатся Сереже на спину. — Не будем о плохом… все ты выяснишь, угу? Решим. Я с тобой, я… потому что хочу, и ты от меня уже не отделаешься.       Хватка рук на теле становится крепче — и вскоре Сережа понимает, как сильно Олег вжимает его в себя.       Так сильно, что становится почти больно, но эта боль не идет ни в какое сравнение с другой.       Сережа испугался, когда увидел безэмоционального вампира в состоянии, похожем на панику — но когда ни задыхаться, ни плакать не можешь просто потому, что не умеешь.       Он гладит Олега по голове, сжимает его в объятиях, не отстраняясь ни на секунду, пока Олег в ответ вплавляет его ближе, шарит руками по телу, будто не веря, что рядом есть и существует живое человеческое тепло, принюхивается, утыкается носом в шею и только тогда дышит и дышит, и начинает что-то сначала беззвучно, но потом сильнее шептать, что-то, больше схожее с лихорадочным бредом, с хриплым, испуганным выдохом умирающего, спешащего сказать что-то очень, очень важное:       — Прости… прости меня, прости, я не хотел… Сережа… Прости. Аня… Аня, я не хотел, прости, беги, уходи, пожалуйста…       Сережу дергает от движения, когда Олега накрывает с головой и он тихо, приглушенно воет в подставленное плечо, и тогда терпеть щемящую ответную реакцию боли в груди становится невозможно.       — Бедная твоя голова, — говорит он в ответ, взглядом смотря на мерцающее, расплывающееся оранжевым пятном перед замыленными глазами, пламя свечи на столе. Новая истерика совсем другая, но, кажется, она, в отличие от первой, не такая уж и плохая.       Это же эмоции. Это живые человеческие чувства.       — Сколько же ты пережил… Ну, тш-ш… Эй. Олег. Олег…       Ты ни в чем не виноват.