II. Верховная Жрица
2 августа 2023 г., 20:00
Что же тебе снится? — polnalyubvi
V
— Выпей, — говорит Сережа. Олег, если и реагирует на это, то ничем не показывает: как сидит недвижимой статуей напротив него за столом, так и не шелохнется даже на мгновение. Единственное, что от него исходит — мертвецкое спокойствие, капля замешательства во взгляде и игривые блики и тени, отбрасываемые огнем камина на лицо. Сережа, вздохнув, пододвигает стакан ближе к нему и пытается снова: — Ну хотя бы попробуй. — Но реакция остается той же. — Оле-ег. — Я не понимаю, — наконец отвечает он после затянутой паузы, во время которой раз пять перевел взгляд с жидкости в стакане на Сережу и обратно. — Чего не понимаешь? — Зачем. — Пить? Это вкусно. — Сережа улыбается краешком губ. Попытки сделать из Олега подобие человека со всеми человеческими привычками и бытовыми действиями Сережа начал сравнительно недавно, и только поэтому не расстраивался настолько медленному прогрессу. Справедливости ради, он хотя бы понимал смысл и значение уборки и важности водных процедур; еще они читали, слушали музыку, как в тот первый раз, особенно по вечерам, когда сильно завывала вьюга за стенами дома. За библиотеку в этом доме Сережа, будь он не программистом, а филологом, продал бы душу: когда Олег только провел его в дальнее крыло и открыл ту дверь, которую Сережа как-то проглядел, еще минуты три не мог ничего говорить. А вчера утром ему впервые удалось вытянуть Олега погулять. Они дошли до дальней поляны, не тронутой ногой человека, выглядящей так идеально, как кусок верхушки торта, полностью белого, что тревожить эту красоту расхотелось, обогнули ее и даже вышли к дороге, и повернули назад, только когда снова начал сыпать снег. Сережу даже не смущало, что все время, что они шли, Олег молчал — его собственных слов хватало на обоих. В планах был еще просмотр фильмов и, собственно, еда — сейчас Сережа претворяет в жизнь второе. — Шура мне сказал, не прикидывайся, — говорит он, под столом поддевая носком стопы чужую ногу. Бросает взгляд в сторону: Шура, сегодня никуда не отправившийся, сидит в отдалении и, судя по взгляду, скорее всего жалеет об этом. — Вы же можете принимать еду. — Но и никакой пользы она нам не приносит, — рискует Шура подать голос. — Сережа, мы… — И что, даже ради развлечения? Чтобы убить время? — Сережа требовательно смотрит на Олега, и Шура снова стихает, уставившись на кружку в своих руках, как на ядовитую змею. — Или просто чтобы разнообразить жизнь? Олег молчит, и терпение медленно, но верно начинает подходить к концу. Чтобы достать это чертово какао и молоко, Сереже пришлось два дня упрашивать Шуру сгонять в ближайший магазин в двух часах езды, — а они нос воротят! — Олег, ты триста лет ничего ведь не пробовал, ну. Дава-ай, — тянет он, наклоняя голову. — Сергей, меня напрягает, с какой интенсивностью и прытью ты ставишь над нами свои эксперименты, и мне кажется… — снова вклинивается Шура. — Перекажется, — фыркает Сережа. — То-то ты салат уплетал за обе щеки. — Ты порезал себе палец, когда его делал, — Шура скалится. Олег выпрямляется, меняется за секунду его взгляд; Сережа давит в себе все ассоциации с терминатором и резко обрывает разговор. — Я обижусь и не поставлю тебе Моцарта, — грозит он, прищурившись, и переключение на другую волну срабатывает: взгляд Олега опять обращен на него. Сережа улыбается, кивая на все еще, к счастью, не успевший остыть напиток, и Олег сдается и медленно, поднимая стакан за края, пытается попробовать. — Олег, ну… — Сережа прикусывает губу и тихо ойкает. — Ничего страшного… да куда ты… Да, им определенно нужно больше времени — как-то он не подумал, что, учитывая, что Олег даже кровью не питается, пить он, очевидно, разучился. Интересно, если начать смотреть в ютубе уроки, как учить маленьких детей, это как-то поможет?.. — …я просто хотел сказать, что мы не ощущаем вкуса, Сереж, — со вздохом договаривает Шура, а затем, не сдержавшись, покидает помещение насовсем. …Примерно так и проходят его дни в доме: размеренно, спокойно и без срочных, никому не нужных учебных дедлайнов. И при этом Сережа никогда так сильно, даже во время работы над интересными проектами, не ощущал такой мотивации и воодушевления добиться поставленной цели, и наверное, если бы он ходил к психологу, тот был бы либо в восторге, либо в седом ужасе. Операция «мультики» ждет своего часа только потому, что выбор первого фильма для Сережи слишком трудный, вряд ли Олегу понравится, если он включит ему документальный фильм про древнегреческую мифологию и уж тем более «Прибытие поезда». Испуганный неадекватный вампир ему нужен меньше всего. И никакие это не эксперименты, Шура вообще не принимает в их общении никакого участия, не имеет права судить или насмехаться. Главное ведь, что что-то происходит. Другое дело, что шаги эти совсем мизерные — и Сережа понятия не имеет, как повлиять на ситуацию более глобально и насколько долго им еще придется эти шаги совершать. Несколько лет? Всю жизнь, только чтобы чуточку выправить положение? А потом? Олег же бессмертный. Сережа уже не раз задумывается об этом, но эта проблема кажется еще более жуткой и массивной, а еще — пока — далекой, так что ждет. Должен же быть какой-то способ. Пусть и самый безумный. Только б узнать его. …Они с Олегом не говорили о том, что произошло в новогоднюю ночь. Сережа не решался, Олег… не особый любитель заговаривать первым. Однако отчетливо ощущалось одно: с того момента все поменялось еще сильнее, чем можно было бы предположить, и внутри крутилось еще плохо оформленное, но уже существующее… что-то, скручивающее живот в нервном спазме всякий раз, когда Сережа об этом задумывался. Но вместе с тем выцарапать у Олега хоть какие-нибудь подробности, которые могли бы пролить свет и подсказать, что делать, не удавалось ни разу: ни на прогулке, ни во время чтения или музыки, ни просто так. Олег закрывался, а Сережа начинал беситься. Затем не выдерживал, хватал его руку — холодную, становящуюся теплой только тогда, когда он грел ее в своих ладонях долго-долго, не отпуская, — и говорил, рассказывал отдаленное, менял тему, чтобы успокоить, пока не заболит голова. Вся Сережина решимость и готовность действовать разбивалась волной о скалы его нежелания дать себе помочь. А один, он знает, он это дело не выстоит и не вытерпит. И сколько это может продолжаться, сколько еще Олег будет морозиться и не подпускать, что нужно сделать, оставаясь здесь, чтобы это исправить — непонятно. И ему не нравилось думать, что, учитывая неудачу в попытке разговорить Олега тут, возможно, ответы снова придется искать в городе, то есть уезжать, оставляя его одного, то есть — ломать, заставляя сомневаться в том, что все остальные Сережины слова были правдой. Сережа уверен на сто процентов, что откат у Олега произойдет моментально — как пнуть только начавшую доверять тебе собаку, и от этой мысли становилось очень, очень паршиво. Если он уедет и ничего не найдет… Но ведь чтобы залечить сломанную, неверно сросшуюся руку, думал он затем, нужно сначала заново ее сломать. Без боли этого не сделать. …— Можешь рассказать… — просит Сережа в один из разов, сильнее закутывается в плед и забирается на чужую кровать с ногами. Щелкает обогреватель, перетащенный сюда из другой комнаты, и только благодаря ему находиться здесь более терпимо. В идеале — спуститься бы вниз, к камину, но… рушить диалог даже на пару минут не хочется. Сережа тихо спрашивает. — Как ты вообще проводил тут время раньше? Ну, я имею ввиду… Неужели ты и скуки не испытываешь? И еда с питьем по вкусу как бумага, не приносящая ни физического насыщения, ни даже морального удовлетворения; и из развлечений, как уже успел заметить Сережа, только попытка в сон. Правда… Олег еще писал — тогда Сережа не допытывался об исписанных листах на столе, уточнил попозже, на следующее утро, и да, Олег писал, вел дневник. Последние записи датировались почти двадцатилетней давностью. Это единственное, что Сережа углядел — а лезть в настолько личное и сокровенное дальше не стал. Олег отвечает ему с заминкой. — Скучно… — тянет, медленно кивает один раз и продолжает неотрывно смотреть на видео с морским пейзажем, которое фоном включено на ноутбуке. — Сейчас не так. Было. Теперь постоянно что-то происходит, да. Олегу это не может не нравиться. — Я не помню, что значит… нравиться, — хмурится Олег, вгоняя Сережу в ступор. Да, он случайно сказал это вслух, и Олег цепляется; произносит это так легко и буднично, искренне не понимает и ждет пояснений. — Ну… — замешкавшись, тянет Сережа. Задачки по вышмату полегче будут. — Это когда… ну, например, когда тебе нравится человек. Или предмет, потому что он просто красивый, или потому что у него, в смысле теперь у человека, хорошее поведение, доброе к тебе или позитивное, и когда у тебя появляется теплое чувство… — Вспомнил, — благодарно кивает Олег. Поворачивает голову, наконец, перестав сканировать и едва не выжигать им монитор, однако теперь точно такое же ощущение испытывает Сережино лицо. — Я понял. Да. И продолжает смотреть. — Тогда… — тянет Сережа, — попробуй теперь вспомнить, что еще тебе нравится. Сейчас. Ну, например… — Ведет плечом, под внимательным взглядом обводит комнату и останавливается на окне. — Например, пейзаж, снег, или солнце, хотя солнце наверное нет, ну, луна, или допустим твоя рубашка, ты же ее не снимаешь, или… — Что-нибудь еще, быстро соображает мозг, Сережа ерзает на матрасе. — Или любое привычное действие, тебе же нравилось писать, а в прошлом может и еще что… — Ты, — говорит Олег. Сережа сглатывает и замолкает. Поджимает ноги к груди и давит неловкую улыбку. Он должен был этого ожидать, но сердце все равно, тихо ойкнув, приостановилось на долю секунды. — Ну… или я, да, — произносит тихо. Надо же, теперь не так сильно даже паника в голове гремит красным: раньше, Сережа уверен, он бы точно ляпнул что-нибудь очень глупое после такого. Стал старше? — Ты мне тоже нравишься, Олег. Сказать оказывается очень легко, слово само срывается с губ прежде, чем фраза успеет сформулироваться в мыслях и отправиться за подтверждением. Более того, это не ложь ни в коей степени. Но Олег его перебивает. — Я не могу тебе нравиться, — вбрасывает он, и любая остаточная неловкость пропадает, Сережа выпрямляется, уставившись на него как можно менее возмущенно. Вмиг карточная пирамидка из предыдущих суждений рушится на стол одной неосторожной фразой. Олег не в себе, напоминает себе Сережа, и поэтому донести для него что-либо всегда очень трудно и каждый раз по новой. — Мне… только ты, — говорит Олег, когда Сережа тихо спрашивает причину. Отводит голову в сторону, мажет рассеянно по темноте комнаты, выглядит, как все для себя решивший и полностью уверенный. Как будто то, что он говорит, неопровержимая истина. — Я не… вижу, не хочу, не чувствую ничего. Никого. Кроме тебя. Я… Пауза. Лимит слов на конкретный промежуток времени закончился, требуется восстановление, речь он продолжит только через минуту — эта веселая мысль пытается остудить пыл и привести в чувство, но у нее ничего не выходит. Сереже кажется, что он язык проглотил, настолько сильный ком в горле. Он спрашивает, подлезая под одеялом ладонью к чужой руке, холодной и белой, и накрывает ее. Олег заметно замирает. — И ты думаешь, что тебя должны только бояться? — Ты не должен был быть здесь. — И все же я здесь, — упорно повторяет он. — Мы это уже проходили, обсуждали несколько раз, Олег, я здесь, потому что хочу и потому что… — Я не человек. Ты не можешь быть со мной. — Да кто вообще говорит о… — Сережа вовремя прикусывает язык, взъярившись и вскинувшись, но успевает не дать себе сказать чепухи. Сердце колотится от негодования и полнейшего непонимания, что говорить, потому что, если честно, он и сам запутался. Немного. — Нет, стой. Я сказал. Ты. Человек. — Цедит каждое слово, крепче хватаясь за руку. Пересаживается — лицом к лицу, развернувшись корпусом и схватив вторую руку, перестав видеть и краем глаза заставку на ноутбуке. — И я тебе это докажу, понятно? Я тебе докажу. И… даже если я уеду, — произносит второпях, с ужасом осознавая наконец утверждение, которое отгонял от себя все это время, утверждение, что уехать все-таки придется, — если уеду, то только затем, чтобы узнать еще больше, потому что ты отказываешься мне помогать, а я не отстану. И когда я вернусь, когда узнаю, что с тобой делать, ты от меня не отвертишься. Я тебе докажу, — повторяет. И Олег, по взгляду понятно, совсем ему не верит. Он ведь услышал исключительно то, что ему нужно, понимает Сережа. «Уедет» — и все станет как прежде. Хрен тебе, думает он. Чудище.V
«Милый мой Друг. Не уверена, дойдет ли до Вас это письмо вовсе; с момента ссылки и переезда в Екатеринбург мы не знаем даже о том, что происходит в мире в целом, оттого я не уверена, в стране ли вы сейчас и живы ли еще (хотя в этом, я думаю, сомневаться не следует, слава Богу). Русский офицер, посланный «нашими друзьями» уверяет, что сумеет отправить и донести до Вас это письмо, но я не рисковала этим воспользоваться до самого последнего часа: мы понятия не имеем, что будет, если они узнают. Наша тюрьма содрогается взглядами и пересудами, мой дорогой и любимый держится, но и он не знает, что нас ждет; мне страшно за детей. Вот уже который месяц мы живем в томительном страшном ожидании, когда решится наша судьба. Вера в лучшее меня не покидает, но последние дни сердце неспокойно. Письмо Вам было крайней мерой, которую я могу предпринять; мое солнце бы это не одобрил. Отзвуки выстрелов и крики до сих пор не покидают меня, и с каждым днем становятся все сильнее; я вижу, как наяву, что в ближайшие дни все может решиться. Если Вы получите это письмо раньше, прошу Вас, милый мой друг, не проигнорируйте его; я знаю, вы сможете забрать девочек и Алешу, вывезти их отсюда. Вы столько лет были с нашей семьей, с нашей страной — будьте и сейчас. Сейчас это единственное, что меня волнует. Пусть Бог хранит Вас и дарует Вам свою милость и прощение, которые Вам так необходимы. А.Ф.Р., Екатеринбург, 14 июля 1918 года.
— Куда вы меня тащите?! Отпустите, отпустите немедленно! Темно. В ушах до сих пор звенели выстрелы, сотни, сотни выстрелов одномоментно, следом за оглушительной тишиной после монолога солдата, после растерянного, неверящего «а!» папа и после того, как мелькнула в дверях высокая тень. Она не видела, что произошло потом, потому что все было слишком быстро: тусклый свет сменился темнотой, выстрелы перемешались с криками, и стало так страшно, так больно и тоскливо, так больно, больно, что сердце должно было остановиться, что было неправильно, что оно все продолжало биться, потому что казалось, что больше не… Тень закрыла ее, раздался хруст, крики стали громче и многоголоснее, началась суматоха. Ее затянуло в водоворот — а потом снова вытянуло, когда крики и грохот стали слышны чуть дальше за стенами, когда ее потащили вперед, и руки были мокрые, руки были в чужой крови, потому что телу было не больно, кровь была чужая, и боль была тоже чужой. — Отпустите меня! Там моя семья! Вытащите их! Спасите их! Кто вы… Он не отвечал, он так сильно стискивал ее руку, потом — не спрашивая, не говоря ни слова, просто перекинул через плечо, мир кувыркнулся, закружился перед глазами, в нос ударил запах травы и дождя, выстрелы раздавались все дальше, он стремительно уходил прочь, а на руках все еще чувствовалась кровь. Все остановилось. Ее босыми ногами опустили на землю, стало холодно и затряслись руки, зуб едва попадал на зуб. Он стоял, смотрел назад, в ту сторону, откуда раздавался залп пулемета, в той стороне, запоздало поняла она, был дом — с окнами, из которых нельзя было выглядывать под страхом смерти. А он в свете луны, а не мрачной темноты подвала, выглядел, как вышедший из Ада Дьявол, и она закричала, не в силах совладать с собой. Кровь была на его теле почти почти повсюду — измазала белую рубашку, текла из ран на теле, много, много ран, с которыми человек не должен был даже стоять, она видела такие же, она сама занималась перевязкой и видела, понимала… Желтые, болезненно-ядовитые глаза мертво смотрели на нее, но во взгляде читался немой укор, она крепко закрыла рот рукой и прижалась спиной к холодному стволу дерева, не в силах успокоить дыхания и бешеного стука собственного сердца. Она не понимала, как нашла в себе силы спросить в тот момент: — К…кт-то вы такой?.. Вы… друг? И он снова не ответил, только обернулся назад — мелькнули сквозь порванную рубашку в полумраке шрамы, много шрамов на испещренной новыми ранами коже — и обессиленно выдохнул. — Вы… почему вы… не чувствуете? — спросила она. — Вам не… не больно? Пожалуйста, я… что происходит? Я не понимаю, я… мама, папа… Он снова не ответил, двинулся дальше, ведя ее с собой под руку, и мешанина эмоций, звуков, чувств, страха и ужаса понимания помешали воспоминаниям отложиться в лучшем виде, чем они были сейчас. От дальнейшего остались лишь отзвуки. Начала понимать все она гораздо позже. Много лет спустя после их встречи, много лет спустя после ссылки и подвала, после чужого будничного, наспех наизусть зачитанного неграмотного приговора. Она поняла, почему он сказал лишь одно слово, тихо, почти не слышно, когда они оказались слишком далеко, чтобы быть найденными, и волнения в городе немного утихли. Он все повторял и повторял несколько раз — «опоздал, опоздал, опоздал» — а после затих, продолжая, не моргая, смотреть на мир глазами хищника. Поняла, почему не было больно и стало темно в момент, когда погас свет и раздался первый залп, а тень из-за двери кинулась к той, кто был ближе всего. Поняла, наконец, кому мама писала то письмо в спешке и страхе быть пойманной, зачем встречалась с офицером, внезапно пропавшим тем же вечером, и почему папа приказал той же ночью оставаться спать одетыми. Она не винила его за то, что он опоздал, не винила и никогда не попрекала в те несколько недолгих, запоминающихся коротких встреч в заброшенном французском имении недалеко от Парижа. Потом он пропал, и никогда больше она не слышала ничего ни о нем, ни о его нынешнем местонахождении. Да, она не винила — но единственной в часы тоски по близким была мысль, что лучше бы он опоздал еще ненамного. Лучше бы то письмо вовсе никогда до него не доходило.V
Сережа подскакивает на месте и больно ударяется головой о низкий потолок. Машина несется по ночной дороге; в глазах сразу после пробуждения начинает рябить от мелькающего света за окном, вероятно, они уже подъезжают к городу. Туман в голове рассеивается нехотя, медленно — остатки сна все еще стоят перед глазами, как и звуки выстрелов, грохочущие как по-настоящему. Дышать получается с трудом. — Кошмар приснился, спящая красавица? — интересуется Шура с водительского, но Сережа слышит его как из-под воды. Он наклоняется, рассеянными движениями рук ищет закатившуюся куда-то под сидение бутылку газировки. Ремень безопасности при пробуждении больно впился ему в кости, остановив от того, чтобы врезаться лбом в стекло, но последствия от этого ощущаются неприятно. Запоздало он осознает, что не ответил, и мотает головой из стороны в сторону, глубоко вдыхая воздух из приоткрытого окна. — Мне, может, остановиться? У тебя сердце колотится так, что я слышу даже через музыку. Что случилось? — Он начинает тормозить, не договорив, Сережа продолжает молчать, и вскоре машина останавливается на обочине. Музыку он делает потише. Трет лицо, кожа слишком чувствительная после пробуждения, а в глаза как будто насыпали песка. Наконец, замирая в полной тишине на пару секунд под цепким чужим внимательным взглядом, Сережа жмурится, отгоняя липкие остатки очередного не-своего воспоминания, делает глубокий вдох и кивает. — Все нормально. Не кошмар, просто что-то непонятное. — А голос пересохший, и першит в горле, Сережа отпивает несколько больших глотков и от откидывается на спинку кресла, хрустит спиной, прогибаясь, чтобы расслабить затекшие мышцы. А потом ухватывает краем сознания содержания сна и снова замирает, пораженный догадкой. Ну нет. Нет, этого не может быть, просто совпадение какое-то… Он не будет об этом думать, точно не сейчас. — Ну? — ждет Шура, держа руку на руле. Впереди едва видна граница подступающего рассвета, а значит, в пути они уже четвертый час, сразу после того не очень приятного… но необходимого ночного разговора. — Поехали, — бросает Сережа, опускаясь ниже по сидению. Доспать вряд ли получится; ехать остается совсем немного, остаток сна можно будет провести уже в квартире, а наутро быстро сделать дела. Так ведь они и планировали, расправиться за один день и вернуться следующей же ночью — на это, по крайней мере, Сережа рассчитывает. А то, что Олег обрадовался (!) узнав, что он уезжает, уверенный, что и больше не приедет, это только исключительно его проблемы. Придурок многолетний. — Ну раз нормально, так нормально, — быстро соглашается Шура. Еще минут двадцать они едут в полной тишине, Сережа окончательно просыпается и копается в телефоне; когда появляется сеть и возможность залезть в интернет, естественное, первое, что он ищет, это огромную страницу в википедии с делом убийства; листает, бледнея лицом, потому что ни в школе, ни в универе они этого не проходили с такой пугающей полнотой и подробностями, а затем, не выдержав и половины текста воспоминаний участника расстрела, закрывает вкладку и отбрасывает телефон на заднее сидение. По-настоящему начинает болеть голова, и терпеть это дальше сил не остается. — Шура, — зовет Сережа тихо после того, как на его импровизированный спектакль тот не отвечает ни действием, ни взглядом, скупо продолжая вести машину. — Можно спросить? Перевести тему, срочно перевести тему, куда-нибудь так далеко и не связанно, чтобы и не задумываться. Шура кивает, неопределенно ведет плечом, вбрасывая короткое «валяй», и Сережа спрашивает, не особо думая, насколько сильно это может показаться неэтичным. — Как ты стал вампиром? Шура улыбается уголком губ, и он решает оставить извинения за несвоевременность или, может быть, излишество вопроса. Он даже не меняется в позе или движении, продолжает вести машину, как ни в чем не бывало. А ведь это же, ну, вроде, касается его смерти? — Я же… ну, ничего о тебе не знаю. Кроме тебя и того, что солнце на тебя не влияет, и кроме Птицы, — поправляет Сережа. — Если не хочешь… — Тебе правда так интересно? Я разве не упоминал? — Нет. — А если и да, Сережа не помнит. — Ну так как? Сколько тебе? И… откуда ты вообще… — Меня обратил Олег, — легко отвечает Шура, соглашаясь до неприличия быстро, словно только ждал вопроса; слишком буднично для такого разговора. Сережа замолкает. — Да ничего интересного в этой истории нет, Серег, все как обычно. Мы тогда… под Берлином были, и в меня попал осколок. Я мелкий, идиот, кинулся вперед… И Шура вдруг начинает говорить, как будто Сережа раскрыл перед ним ворота, повернул клапан, открыв его на полную мощность, а Шуре надо было дать только волю. И, признаться, этого совершенно нельзя было ожидать. Сережа ведь сбил себе в голову, что Шуре не могло быть больше двадцати пяти, даже навскидку, ну, семи. Восемьдесят, почти все девяносто — глядя на ровные, гладкие тонкие руки, маникюр и черный лак, Сережа первое время уверен, что Шура над ним просто смеется. Даже Олеговы триста лет воспринимались отчего-то легче и менее нереально, чем это. Или… наоборот менее реально. При этом все прошлые Шурины высказывания теперь, ранее казавшиеся странными, начинают иметь смысл. — … Олег нашел, когда меня уже почти добили, и я, честно, мало что помню, чуть не контузило, а может и да, но после обращения все раны затянулись сами собой. Он до сих пор, кстати, не отвечает, что делал там в тот момент, — Шура усмехается. — Серый, ты чего загрузился? Хочешь расскажу, как мы танк из ворот театра вытаскивали? — Нет, я… просто не ожидал. — А мысли, вторя словам, все о другом: Олег, получается, спас ему жизнь там… Спас — повторяется эхом — и с тех пор они вместе не годы, целые… десятилетия.«Вы столько лет были с нашей семьей, с нашей страной — будьте и сейчас. — А.Ф.Р.»
Сережа моргает, прогоняя непрошенные картинки. Думать об Олеге и его значении в истории он тоже будет потом, не сейчас, когда нужно отреагировать на чужие байки хотя бы малейшим проявлением интереса, сам же спросил. Вместо того, чтобы продолжить диалог, он, однако, внезапно спрашивает: — А ты никогда не думал, ну… можешь ли ты как-то… — ведет плечом, — снова попробовать стать человеком? Или это… Шура хмурится, давит педаль газа, слегка притормаживая, и качает головой, когда снижается скорость и машина вписывается в поворот. Вдалеке начинают мелькать дальние, окутанные туманом, вершины крыш домов, где-то в стороне раздается гул грохочущего поезда. Сережа продолжает: — Просто я подумал, не знаю… Посмотрел на него и подумал, — тихо совсем, — что ведь можно же еще что-то исправить? Не только так, общаясь и рядом, а конкретно, насовсем. Найти Шарлотту, заставить ее снять проклятие… — Проклятие не снять, Сереж, — Шура серьезнеет. — Вернее… Шарлотта его не снимет. Это из того, что знаю я. Да и к тому же, не только в проклятии ведь дело. — А в чем? — А в том, что он не просто человек, на котором лежит магическая печать. Это все гораздо сложнее. Можно думать, да, — поспешно добавляет он, дернув головой. — Можно пытаться искать, но поверь мне, на поверхности выход не лежит. Я только знаю, что ты имеешь к этому прямое отношение. Настроение Шуры очень быстро меняется, и спустя всего секунду после сказанного он улыбается: — Но, учитывая, что у тебя в друзьях теперь есть маг, ты вполне можешь начать идти с него. — А ты? — А что я? У меня дела в городе. Есть у меня кое-какая информация, что… — Он скалится, — впрочем, не суть, мы разберемся. Серый, я пытался искать, но достиг еще меньшего, чем ты, а уж если я заявлюсь на порог к охотникам, думаю, ты представляешь, что будет. Все в твоих руках. Вечером буду ждать тебя в квартире, только не убейся там где-нибудь по дороге, лады? Желательно, начни с истории. С ней у тебя хорошо получается. А сейчас давай баиньки, еще позже скажет Шура, когда до города останется всего ничего, после — проехать по КАДу и ввалиться в собственную пыльную, с позапрошлой недели не убранную квартиру и вырубиться до полудня. А все равно есть ощущение, что оставил и забыл что-то очень важное.V
— Не вздумай лезть в это дело, Сергей, — говорит ему Павел Добровольский на следующий день, стоит только Сереже просто показаться у него на глазах и осторожно спросить, где он снова может отыскать Игоря. По правда сказать, ничего в штаб-квартире (огромном особняке, стоит отметить) за эти пару недель не изменилось, кроме того, что снега во дворе стало меньше, а машин на парковке — больше, как и суеты и и беготни в коридорах. По-началу его даже отказывались пускать: Сережа как-то не подумал, что место, разумеется, охраняется и всех, кто здесь живет (живет?) и работает скорее всего знают в лицо, но, к счастью, охранник на посту попался сговорчивый и согласился позвонить Павлу. А тот определенно не ждал его так скоро. — Мне просто нужно знать, как его найти, и все, — повторяет Сережа уже то, что и так подразумевалось в первой его просьбе. Если бы все было так просто… Будь его воля, он не стал бы обращаться к охотникам — но вовремя остановил себя от того, чтобы написать Саше. Уж он-то точно будет против всей этой идеи. И пусть последние дни он писал, спрашивал, что происходит, как у него дела и спокойно ли вокруг, напряжение между ними все равно было и есть сейчас. Паша качает головой из стороны в сторону и долго, устало вздыхает, не поднимая на Сережу взгляда. Наверняка у него ведь много работы. — Прости, но я не буду отрывать человека от дел, которых у него наверняка очень много. Даже ради тебя. — Так тебе и не надо отвлекать, — Сережа поджимает губы. — Делать это буду я, просто дай номер, или адрес, или хоть что-нибудь, уверен, мне он точно не… — Сергей, — Паша прерывает его одним словом, и по взгляду охотника, прямому, серьезному, почему-то в этой своей серьезности жутковатому и словно чужому, становится не по себе. И, ну, понятно — зря он вообще сюда пришел. Павел откладывает бумаги на стол, придвигается на стуле ближе, складывая пальцы в замок, и, наконец, заглядывает Сереже прямо в глаза. Почему-то представляется: будь на нем сейчас очки, он бы и их поправил на переносице для пущего эффекта. — Давай откровенно, — говорит он, — по-хорошему, мы должны были бы стереть тебе память о случившимся после тех показаний, которые ты дал. Ты что-то скрываешь, — он покачал головой, не дав Сереже и слова вставить, — нет, не надо, я все вижу, помолчи. Ты не говоришь, проворачиваешь у нас под носом что-то свое, а я должен, по-твоему, этому потакать? Нет, хочет ответить Сережа. Чувство уверенности в себе и в том, что у него все получится, медленно тает. Иногда он совершенно, кристаллически прозрачно тупит в элементарных вещах — ну, например, таких, как «не лезть прямо в пасть к зверю снова, когда ты чудом избавился от него в первый раз». — Я понятия не имею, с каким вампиром ты имеешь дело. Догадываюсь, конечно, но никаких доказательств у меня нет, — тем временем продолжает Паша. — Маг отказывается работать с нами по твоему делу дальше, тебя оставить у нас мы, к сожалению, не имеем права… — А по блеску в глазах Сережа с тихим подступающим ужасом осознает, что он бы мог это сделать. — Если ты думаешь, что мы тут шутим шутки, то это глубоко не так, так что давай договоримся на берегу: я не лезу в твои дела, пока они не угрожают другим людям. Мы с тобой поняли друг друга? Сережа крепко стискивает подлокотники кожаного кресла, на котором сидит, и долго над ответом не раздумывает. — Поняли, — отвечает он спокойно. — Никакой опасности то, что я… делаю, не представляет. Но даже с этим ты ничего мне не скажешь, так? — Я — нет, — Паша откидывается назад на стуле. — Тебе нечего мне предложить. Разве что… информацию, с кем ты работаешь. — Он чуть улыбается. Какой же… — С моим соулмейтом, — Сережа тоже улыбается краешками губ. Павел разочарованно суживает глаза, но не продолжает. А карты уже, в целом, раскрыты, продолжать врать и увиливать так сильно смысла попросту нет, так что Сережа добавляет. — Вы же тоже работаете с вампирами, Павел. Не тебе меня попрекать. — Ты не охотник. — Почему же? А вдруг. Есть одиночки. — Ты просто человек, гражданский, который на свою беду и на нашу голову знает об их существовании, — продолжает прогибать Павел. — И мой тебе совет: завязывай… Сережа не выдерживает прикрывает глаза. Невозможно слушать одно и то же по третьему, четвертому кругу, который проходят с ним буквально все, кого он знает, в том числе гребаный Олег. Ладно бы просто отказывали в информации. Но ничего, у него есть еще один запасной вариант, и уж в этом случае — он старается не ликовать раньше положенного, но все равно не удерживается от смешка — Сережа уверен, что информация, которой он владеет, может понадобиться другому чело… вампиру. — Ладно, Павел, я понял, спасибо, — прерывает он. — Я тебя понял. Не подскажешь тогда просто, где я могу найти Антона? Твоего брата, кажется?.. — Паша хмурится, и Сережа зеркалит его взгляд. — Он сейчас не здесь? Тогда кого-нибудь еще из вампиров… Ты же понимаешь, не говорит, но подразумевает Сережа, что если не ты — то я найду кого-нибудь еще, благо, люди есть. Когда Павел с каменным лицом указывает ему на выход, так ничего и не отвечая, но и не запрещая больше здесь находиться, Сережа все равно ощущает маленькую, не ту, которая нужна, но победу. …А вот Антона найти оказывается еще труднее, чем Добровольского, но не сложнее Игоря. На имя он не отзывается, находится сейчас, очевидно, не в здании, и черт знает когда появится. Хорошо, однако, что в запасе еще весь день. Проходит полчаса тупого патрулирования коридоров, где буквально каждый бросает на него косые взгляды, прежде чем Сережа уматывается и садится в импровизированной комнате отдыха со столиками, диванчиками и… это что, рояль? Сейчас, в разгар рабочего дня, Сережа не ожидает найти здесь никого, однако в углу, в тени, он все-таки на входе видит молодую женщину, которая определенно точно замечает его приход, но не подает никакого вида. Женщина занята разговором по телефону, но вскоре завершает его, и только тогда поворачивается прямо к Сереже, очевидно желая начать диалог — тогда же Сережа и понимает, что перед ним вампир. Рука инстинктивно сжимает кулон в кармане, однако Сережа насилу ее разжимает, заставляя себя дружелюбно, как может, улыбнуться. Помимо Олега и Шуры у него были не то чтобы хорошие примеры общения, однако это и не значит, что так будет всегда. Женщина здоровается первой, не поднимаясь со своего места, но смотрит настолько внимательно, как будто заранее знает, зачем он тут. Может, слышала то, что происходило в кабинете? Вряд ли. — Я вам не помешаю? — уточняет Сережа. — Я просто… жду кое-кого… Одновременно с этим вибрирует уведомление сообщения у него на телефоне и женщина говорит: — Да, я знаю. — И улыбается. — Паша мне уже сказал. — А затем тихо, по-доброму смеется, и Сережа, хотя должен был бы напрячься, почему-то не чувствует ни грамма напряжения. — Просил встретить тебя здесь и уговорить пойти домой, но, я так думаю, ты этого совсем не хочешь? Сережа молчит, и женщина, верно трактовав его взгляд, снова с улыбкой поясняет: — У нас камеры по всему дому, и Паша переживает, что ты можешь наделать глупостей. — Ну, он мог бы просто выпроводить меня отсюда, — отвечает Сережа. — Ну почему же, — она качает головой. — С недавнего времени двери открыты почти для всех. Охранник спрашивал у тебя данные, да? Не обращай внимания. Сюда не так-то просто попасть тем, кому действительно нельзя тут находиться. Чего ты хочешь, мальчик? На какое-то мгновение он действительно ловит это ощущение — что собеседник перед ним куда старше, чем кажется на первый взгляд. Еще секунда — и наваждение пропадает, и перед ним снова молодая женщина, которая просто смотрит очень глубоко, словно читая твои мысли. — Я… — он колеблется недолго. — Вообще, я ждал Антона. Который Доброво… — Шастун, — поправляет женщина кратко. — …Ладно, — Сережа мотает головой. Не суть это важно. — Мне нужно с ним поговорить. — О чем? — любопытствует, чуть наклоняя голову. — Антона сегодня не будет. Да и вряд ли он станет, если честно. «А вот это вряд ли», думает Сережа. — В прошлый раз я случайно упомянул… одно имя, и он обратил на это внимание, имя моего знакомого, А… — осторожно решается он спросить, но тут, на удивление, спокойный чужой взгляд резко сменяется. — Дорогой, начни лучше с того, что нужно тебе, а в чужую историю не надо лезть, — советует она серьезно. Сережа замолкает. Разговор кажется странным, несуразным и глупым, и так же глупо себя в нем ощущает именно он один. — Кто вы? — спрашивает он. — Меня зовут Ляйсан, — отвечает она тут же. — А ты Сергей, я знаю. Как много она знает. Один только Сережа, господи, опять не в курсе всего. — Я хотел найти мага, — все же говорит он. Эта информация никак ему не поможет, не является тайной, так что даже с незнакомым вампиром поделиться вполне можно. Может быть, через нее получится даже что-то выяснить… — Игоря Грома, — уточняет он. Ляйсан терпеливо кивает. — Павел отказался дать мне его адрес, и я думал… — Зачем тебе Игорь Гром снова? Ну, он как минимум знает что-то о моем прошлом, вовремя вспоминает Сережа, и говорил, что возможность помочь Олегу есть, только не указал, какая, оставив разбираться самому. А Сережа чувствует, как обрывки информации из разных источников у него отказываются складываться в единую картину, ощущает себя выброшенным в море корабликом, который рискует затонуть во время шторма, не зная, как пережить эту бурю. Отказ за отказом. Тайны, интриги, снова отказы — даже войдя в этот мир почти полностью, остальные его обитатели пинком ноги отталкивают его назад по тупой причине «так будет лучше и безопаснее». Может, он сам виноват? Надо было быть усерднее, искать лучше, не расстраиваться из-за начальных неудач и добиваться… вот только кажется, что все пройдет впустую, и перед глазами встает отвратительная страшная картина: ничего не выражающее лицо, застывшая навечно маска без единой эмоции, и прогресс, обернувшийся гораздо более сильным регрессом. — Я просто хочу понять, как ему помочь, — слышит он себя, совсем тихо, как издалека. — Не Игорю, в смысле… — Мотает головой. — Я ничего не знаю… почти ничего, — поправляет себя же, облизывая пересохшие губы, — об этом мире, я просто хочу вытащить одного конкретного человека и… но понятия не имею, как. И дальше он не смотрит — ни на Ляйсан, ни по сторонам, только на сомкнутые на коленях руки, больше даже куда-то вовнутрь, перебивая картины всплывающих воспоминаний вперемешку с чужим взглядом — желтым, красным, карим… карим. — Это мой соулмейт, — говорит он тихо. — И я не могу уже просто так взять и бросить. Мне сказали, что дело во мне? — больше вопросительно, чем утвердительно. — Но я… я просто хотел узнать, есть ли что-то. Какой-то выход. Да, он совсем не такой, как… вы, — он на секунду поднимает голову и видит, что смотрят на него в ответ неотрывно, внимательно и чутко, — совсем другой, там что-то другое, и виновата… — Сережа вовремя прикусывает язык, — но, может, если есть хоть какая-то возможность его… вылечить… Он замолкает, когда слышит, как Ляйсан резко выпрямляется на месте, видит, как та удивленно вскидывает брови — и так непривычно видеть по-настоящему человеческое удивление, проступающее через вампирскую безэмоциональность, так странно, дико и в то же время правильно, что Сережа только сам вопросительно клонит голову. — Так ты совсем ничего не знаешь? — справившись с эмоциями, видимо, спрашивает она. Сережа хмурится. Ляйсан едва ведет улыбку краешком губ, качает головой из стороны в сторону, укоризненно и грустно. — Мальчишки, — она чуть улыбается. — Тебе совсем ничего не сказали. — Не сказали чего? — вскидывается он. — Ну, до недавного времени, справедливости ради, мы и сами ничего не знали, но… Паша не делился? — Она смотрит, но ей и не нужно ответа, чтобы понять его по лицу. — Ой, дурак. Видно же, что ты не успокоишься. Подожди немного, хорошо? Давай по порядку, Игорь Гром, спрошу сейчас его номер. — Она наклоняется за телефоном, молчит почти с минуту, пока набирает номер в телефоне и ждет, пока пройдут гудки и собеседник не ответит. — Егор? Здравствуй. У меня к тебе просьба… да, срочно. Ты не мог бы подойти или просто сказать номер Игоря? Или его адрес… Нужно, Егор, просто нужно. Ты далеко вообще? Нет, Паше ни слова, я лучше сама… Сережа, честно, мало слушает, что еще она говорит перед тем, как закончить звонок; он больше оглушен будничностью фразы «а тебе что, не сказали?» и действительностью существования какого-то выхода, такого, очевидно, простого, что об этом знают все вокруг, кроме него самого. Даже Шура, вдруг понимает Сережа. Даже он намекал, но не говорил напрямую. Почему? — Как минимум, с Игорем ты сам сможешь связаться, когда тебе будет необходимо. Я слышала, вы с ним знакомы, — Ляйсан обращается к нему, продолжая улыбаться. И откуда она все знает?.. — А еще… — Лясь, шо у вас тут происходит, булка говорит, что тут снова кипиш какой по поводу… а, это ты, — перебивает и мысли, и чужое слово обращение позади, прямо со стороны открытой двери, и Сережа ничего с собой поделать не может, когда оборачивается резко, услышав только первые слова. Этот парень кажется ему смутно знакомым, похожим, по крайней мере, на уже виденного ранее; высокий, с характерной, вызывающей внешностью, которая точно не забудется. А глаза, замечает он сразу — ярко-голубые, как июльское небо. Человек. Но Ляйсан разрушает все первое впечатление, прошлую мысль, которая проскользнула спокойной волной в мозгу, одной только фразой, которая еще больше ломает тот карточный домик из бережно, по крупице собираемых сведений. Она произносит: — Как вовремя ты пришел, Эд, спасибо. Сережа, вы, должно быть, не знакомы? — Ляйсан уже не улыбается, взгляд ее, направленный прямо на него, прожигает ожиданием ответа. Сереже страшно догадаться, какого, потому что — ну, а почему еще такое пристальное внимание уделяется этому… человеку, который тоже совершенно не понимает, в чем проблема? — Познакомьтесь. Эд, если у тебя сейчас есть свободное время, не мог бы ты помочь мне рассказать, что такое лекарство? И Эд, одарив Сережу взглядом, падает рядом на диван, вытягивая вперед ноги, и просто интересуется, зачем. А Сережу перекашивает от одного только слова, брошенное в реальность со стопроцентной уверенностью в своей эффективности. Потому что он, ну, тоже не тупой — сумел сопоставить два и два, и догадка только подтвердилась, когда Ляйсан, как бы невзначай, сказала, что Эд — тот самый, с голубыми глазами и в татуировках даже на лице, с широкой улыбкой, устрашающим первым впечатлением и положительным вторичным — этот Эд лишь недавно… вернулся к жизни.V
— То есть лекарство существует, — повторяет Сережа, стараясь переварить все, что и Ляйсан, и Эд рассказали ему. Обычно, если сказать вслух, помнит он — мозг утрамбовывает гораздо лучше. В этот раз так не работает. — Да. Но оно целиком и полностью лежит на связи. — Ляйсан согласно кивает. — И, к сожалению, с формулой я тебе помочь уже не смогу. Сейчас Дмитрий работает над ее усовершенствованием, из первых образцов почти ничего не осталось… так что, думаю, дальше тебе стоит обращаться или к Игорю, или к нему конкретно. Если… ты уверен, — заключает она под конец, и косится отчего-то так странно, что Сережа сразу прочитывает недосказанность. Ну, у него теперь есть хотя бы что-то. Он переводит взгляд на Эда, и кажется, что ему откровенно все равно на то, что происходит сейчас в этой комнате; он не высказывал заинтересованности ни тогда, когда Ляйсан попросила его рассказать о себе — о том, что он долго был вампиром, о том, что только недавно снова очнулся человеком, о том, что… история, произошедшая осенью, туманная и особо не упоминаемая, обошлась им всем достаточно дорогой ценой. Сережа не стал расспрашивать дальше — мысли его были забиты только одним. Они ведь уже встречались, наконец вспоминает Сережа точнее: в коридоре дома, когда он был здесь в первый раз, Эд держался около одного из охотников, Егора, и уже тогда не вызывал никаких подозрений в своей причастности к человеческому роду. И видеть вот так, перед собой, и знать такие подробности… короче говоря, картинка в голове не складывалась, а абсолютное равнодушие собеседника только подстегивало. — Ток это не так просто, как те кажется, лучше трижды мозгами пораскинь. И для начала обговори все с твоим, — только и говорит он. — Лично я был против. — Почему? — Потому что, рыжий, — не отвечает Эд, дергает головой в отрицательном кивке и поднимается. Прежде чем выйти только — звонит его телефон, очень вовремя для него — подпирает плечом дверной косяк, и нехотя добавляет: — Если твой не сумасшедший подонок, тоже будет. — Решайте этот вопрос сами, я просто сказал, что такая возможность, да, есть, — не дает он и рта раскрыть и, вскоре, отсалютовав на прощание, попросту выходит из комнаты. Вот и поговорили. — Сережа… Ты должен понимать, что это все очень опасно. В первую очередь для тебя, — мягко говорит Ляйсан. — Да, спасибо за конкретику, — огрызается он, но в тот же момент прикусывает язык. С ее помощью он хотя бы что-то узнал: остальное, судя по виноватому выражению лица и просьбе быть осторожнее, она не говорит не по своей воле. А по чьей?! То есть, повторяет он уже про себя, лекарство, химическая формула, зелье, эликсир, как ты его ни назови, смысл будет один — существует, и болезнь, самую настоящую доказанную болезнь, можно исцелить. Воскрешение это или просто запуск сердца, находящегося в подобии анабиоза — уже дело третье. Главное, что Олег будет жить… и возможно, не вечно. Одна проблема. Олег не совсем вампир. И вот об этом уже просто так не уточнишь без подробностей, которые обязательно вызовут ненужный интерес. Поэтому тема меняется. — Вы знаете что-нибудь о ведьме по имени Шарлотта? — спрашивает он, не сумев сдержать языка за зубами, но, поднимая голову, разочарованно выдыхает. Эда в комнате уже нет, но что-то подсказывает Сереже, что и он бы ответил так же. Никто ничего не знает о ней, судя по тому, сколько Сережа успел перерыть информации. Такое чувство, что она как мираж или легенда, о которой в курсе лишь несколько человек, и не имеет ничего общего с настоящим. А времени у него остается все меньше и меньше, Шура в сообщении спрашивал, как обстоят дела и все ли в порядке, а уже вечером им уезжать обратно, чтобы… очевидно, уже начать действовать. — Спасибо за номер. И… вообще за все, на самом деле, — запоздало благодарит он, поднимаясь с места. Диалог завершается сам собой, вроде и быстро, а вроде скомкано, потому как Ляйсан лишь улыбается и тихо желает ему удачи. На выходе из комнаты он не оборачивается назад и только бегло отвечает коротким сообщением Шуре, что не особо-то он и продвинулся, и уже в принципе почти жалеет о том, что поспешно, не убедив Олега, хотя мог, кинулся пробовать другой план. Найти Антона и Игоря — их обоих за остаток часов он уже не успеет, и нужно выбирать, кто, гипотетически, сможет дать ему больше информации и как Сережа может за нее заплатить. …А потом сталкивается нос к носу с Сашей, который в ту же секунду совершенно бесцеремонно обхватывает его за плечо.V
— Я тебя везде искал, — говорит Саша. — Куда ты пропал? — И тебе привет. — Сережа, не сказав ничего, аккуратно выпутывает руку из чужой хватки и отходит на шаг. Он так надеялся, что они не встретятся сегодня. Уже почти забыл о нем, расслабился, думая, что сейчас спокойно выйдет из здания и забежит за кофе — так Саша появляется именно в этот момент. И… не то чтобы все портит, но просто… Ай, да перед кем он оправдывается. В чужом взгляде уже нет ни затаенной вины, ни того знакомого дружеского тепла, и Сережа очевидно точно ощущает перед собой такого далекого, незнакомого человека, лишь внешне издалека напоминающего того самого Саню, одногруппника и знакомого, который Сереже, если совсем искренне, нравился полтора с лишним года. — Ты извини, я был бы рад поболтать, но уже ухожу, — он со вздохом огибает его, старается выглядеть если не виновато, то хотя бы искренне (правда, старается, и даже почти не играет, потому что неловкость и щепоть грусти все равно есть внутри от того, как между ними все уже давным давно рассыпалось, и Сережа не хочет, чтобы собиралось вновь). — Что-то срочное, Саш?.. И тут Саша делает то, что ему совсем не нравится: приблизившись обратно на минимальное расстояние, снова берет за плечо и начинает двигаться вперед. — Да, Серый, очень срочное. Надо поговорить… мне с тобой, и еще кое-кому. Я поговорил с еще одним магом, насчет твоей памяти… По инерции Сережа даже делает несколько шагов с ним, не сопротивляясь. А потом останавливается, и теперь уже Саша по инерции врезается в него назад. — Ты сделал что? — переспрашивает Сережа тихо, надеясь, что ослушался. — Слушай, не, погоди, — Саша разворачивается, в мирном жесте поднимает руки и совершенно невинно улыбается, как будто речь идет только о, допустим, месте в постановке на номере в танцах. — Я знаю, как это звучит, но она правда сможет тебе помочь. В том числе и в том, что ты здесь ищешь. Серый, погоди… — Я не просил тебя о помощи. — Сережа не знает, почему раздражение выливается за края именно в этот момент; почему оно в принципе такое сильное, почему — именно на Сашу; но тем не менее, несмотря на неопознанность природы, оно настолько поглощает его за собой, что думать становится трудно. Надо держать себя в руках. Надо… — Не просил, но я все еще ответственен за тебя и твои действия, — говорит Саша. Клапан перемыкает. — Петров, ты себя вообще слышишь? — Сережа даже тона от удивления не может повысить. — Мне не пять лет и не десять, и ты мне не брат, не опекун и даже не парень, чтобы быть ответственным, я сам в ответе за свои поступки. И прямо сейчас, если ты не отойдешь с дороги и не дашь мне уйти, я сделаю что-нибудь очень плохое. — И опять уедешь к нему? — спрашивает Саша. Как будто знает, нет, может, просто догадывается… по потемневшему взгляду, по выступившим желвакам и напряжению в каждой клеточке тела напротив Сережа думает, что он почти уверен. — Ты даже не знаешь, к кому. И о нем тоже ничего не знаешь, — отвечает он еще тише. — Мальчики, я очень извиняюсь, что прерываю ваш страстный спор, — перебивает и его, и попытку Саши раскрыть рот чужой женский голос. Сережа оборачивается почти сразу и видит в дверях комнаты, очередной гостевой, привалившуюся к стене спиной девушку. — Но мое время очень ограничено, Саш. Сережа, — она кивает ему и улыбается. — Мы с тобой не знакомы, — тут же поясняет она, — но Саша уже не первый раз обращается ко мне по поводу тебя. Потеряшка. — А ты… — О, просто Ира. Ведьма, — она улыбается и выступает вперед, вытягивая свою руку. Ладонь у нее маленькая, длинная и тонкая, белая, почти бледная, и цвет кожи, на самом деле, смотрится достаточно контрастно в сравнении с темными волосами и ярким макияжем. Сережа помнил это имя: Игорь о ней упоминал, и Павел тоже. Как и то, что она… очень сильная, очевидно. И именно ее Саша просил о помощи, когда его похитили. Со сколькими людьми ему еще суждено познакомиться? — Серый, ты можешь злиться на меня, — однако, Саша вдруг продолжает, не смущаясь даже того, что появился третий лишний, — не желать общаться, но дай помочь, потому что есть информация, которой тут с тобой никто не поделится. И если мои догадки верны и ты действительно под влиянием вампира, то тем более. Однако одно кардинальное ее различие от Игоря все-таки было: в отличие от мага, в глазах которого Сережа видел огромный омут, в котором легко было утонуть, глаза, читающие тебя, как открытую книгу, то эти… были обычными — человеческими, глазами как глазами, без единой искры магии или что еще используется в этом мире помимо нее. В общем, со стороны Ира кажется самой обычной девушкой чуть старше самого Сережи, и уже одно это немного заземляет. Даже раздражение куда-то утекает. — Я не нахожусь ни под чьим влиянием. — Конечно, — быстро, спокойно соглашается Саша. Ира с любопытством смотрит на него. — Не надо сарказма, Саш, я говорю серьезно. И я… — Если честно, я представляла тебя совсем иначе, — вдруг говорит Ира, не моргая, не отрывая своего взгляда от него, и у Сережи по спине пробегают ледяные мурашки. — Но знаешь… — Но тут наваждение разом, как полотно с музейного экспоната, сползает и исчезает без следа. — В жизни даже лучше. До меня дошел слух, что Игорь помогает тебе с твоим делом, вот я и хочу… — Ира, улыбаясь, прикусывает губу, — Понять, что же привлекло его внимание. — Поняла? — спрашивает Сережа, вырывая руку из хватки и разворачиваясь. Разговаривать еще с новым человеком он не хочет; хватает знакомых, которые знают больше него и к которым он может обратиться, с которыми у него гарантированный договор. С магами, он уже запомнил, лучше вообще стараться минимизировать общение. А в этой Ире что-то ему категорически не нравится, и от совершенно обычного человеческого взгляда неприятно зудит под кожей, но вот что именно — мозг отказывался понять; только выдает предположение, так оно тут же отметается в сторону, как фрагмент сна с пробуждением. Будто даже не по его воле. — Сергей, десять минут, и ты свободен, как птичка, — произносит Ира ему в спину, — за небольшую плату я готова поделиться с тобой информацией, которая так тебе нужна. Ты ведь хочешь знать о том, что произошло триста лет назад? Он резко, чуть ли не спотыкаясь на ровном месте, останавливается. — Откуда ты… — Я много знаю. Давай лучше… наедине, — она улыбается, совершенно ярко, широко и самоуверенно, зная, что достигнет собственной цели, какой бы она ни была; и это снова Сереже не нравится. — Ира… — начинает Саша, вставая рядом. — Я все же думаю… — Саша, спасибо, — перебивает она, скрестив руки. — Но дальше мы сами. Ну так что, Сергей? Сережа должен понимать умом, что оплата может быть совсем не из разряда легких; он держит это в голове, когда принимает решение и… все-таки кивает, игнорируя и напряжение Петрова рядом, и довольную улыбку ведьмы. — Сереж, я просто хочу помочь, — говорит Саша уже ему, и раздражение, так вспыхнувшее всего минутой ранее, укладывается обратно. Становится даже немного неловко: разошлись они на вполне положительной ноте, а то, что сейчас происходит… исключительно проблемы его восприятия. Да и, несмотря ни на что, Сережа точно знает, что вряд ли Саша специально хочет ему помешать. Просто помощь… иногда не совсем своевременная. Но не так, как сейчас. — Я понимаю. Спасибо, Саш, — со вздохом отвечает он, давит улыбку краешком губ и далее поворачивается обратно к ведьме. — И что тебе от меня понадобится, для начала? — спрашивает. Они остаются вдвоем, когда проходят в ближайшую пустую комнату, в которую их заводит Саша; Ира, прежде чем ответить, обводит все пространство внимательным взглядом и изящно опускается в кресло, откидывается на спинку — расслабленно, как дома. Она действительно выглядит, как самая настоящая хозяйка положения. — Сразу к делу, да? Умный. — Она благосклонно кивает. Сев напротив, Сережа осматривает ее получше: и тонкие запястья в браслетах, амулеты на шее, скрытые под одеждой и выставленные над тканью рубашки; собственно рубашка, брошь на груди в виде красной эмалевой розы, наконец, кольца. Наверное, будь Сережа вампиром или каким-то магическим существом, то наверняка бы, как Игорь, почувствовал, насколько сильно фонит заклинаниями от всех этих атрибутов; сейчас он об этом просто догадывается. — Мне нужно, — переходит Ира к теме, — чтобы ты съездил кое-куда и кое-что мне привез, вот и все, — и разводит руками. — Не волнуйся, — добавляет она прежче, чем Сережа успевает и рта раскрыть. — Тебе будет по пути. — По пути? — Во Францию. Сережа давится воздухом, и Ира широко улыбается, а затем несдержанно смеется. — Ну что ты делаешь такое лицо, солнышко. — Она качает головой и перестает улыбаться. — Я не шучу. Ты слишком громко и часто расспрашивал всех знакомых и незнакомых людей об одной ведьме, чья… вещь мне очень и очень нужна. Он судорожно выдыхает. — Шарлотта? — Именно, — Ира кивает. — Я была очень удивлена, когда узнала, что ее до сих пор ищет наш с тобой общий знакомый. И ты. Хотя… — она клонит голову чуть набок, — она, насколько мне известно, умерла совсем недавно. Что-то со скрежетом ломается внутри, и Сережа ощущает — нет, не просто ощущает, осязает — накатившую после информации пустоту. Что-то здесь не так, вопит раскаленный докрасна мозг, но эта мысль вылетает из головы моментально, как вытянутая за нитку чужим повелением, и исчезает. — Как это… умерла? — тихо переспрашивает. То есть Олег искал ее все это время… и не успел. И есть ли шанс узнать хоть что-то о том, чтобы снять с него проклятие, без нее?.. — Я не договорила, — возвращает Ира обратно в реальность. — Да, она умерла, но оставила после себя, как мы оба знаем, очень много всего: и заклинаний, и вещей. И мне нужно, чтобы ты отправился на то место, где все когда-то началось, решил свои проблемы, — пауза, — и за мою помощь привез мне оттуда вещицу. Не так уж и сложно это, правда? Тебе и делать ничего не надо. — Приехать… во Францию, — повторяет Сережа тупо. — Почему ты… — Потому что очевидно легче, когда всю грязную работу делают за тебя, а у меня в городе полно дел, — Ира раздраженно закатывает глаза и выдыхает. — Сережа, милый мой, включи мозги и подумай. Включи мозги и подумай. Включи и подумай. — Ты сказала, мне все равно туда нужно самому, — он прикусывает щеку. Затем другую. Стискивает ладони на коленях. — Во Францию. В Париж. Туда, где… Где был Олег. Где все началось. Где Шарлотта убила Аню и сделала с Олегом то, что… Сережа резко выпрямляется на диване и ошарашенно округляет глаза. Почему он, черт, раньше об этом не додумался? До такого кристально ясного, прямого решения, которое, вообще-то, и является самым логичным. С другой стороны, да, Сереж, у тебя ведь так много средств и возможностей, чтобы сделать визу за короткий срок и вывезти себя и еще двоих вампиров за границу. — Как я это сделаю? — Это твои проблемы, солнце, меня это не волнует, — Ира усмехается. — Так мы с тобой договорились? — Ты еще ничего не сказала про то, чем собиралась поделиться. Что именно тогда произошло… и откуда ты сама об этом знаешь? — вовремя он спохватывается. — Оттуда, откуда надо, — Ира хмыкает и принимает в кресле еще более удобное положение; сделав паузу, вертит в пальцах яблоко, взятое с корзинки со стола, почти с полминуты. — Я во всем этом деле уже очень давно, Сережа, даже не с того времени, как Шарлотта умерла. Ну, и не раскрывать же мне тебе всех карт, не так ли? — Она снова улыбается самой себе. — Расскажу тебе одну сказку с не очень хорошим концом, а ты, думаю, сам сделаешь выводы. Она замолкает — и почти тут же поднимает голову, смотрит Сереже прямо в глаза, не моргая; висок простреливает болью, и только тогда Ира продолжает: — Жила-была одна девушка, которая искренне любила своего молодого человека; — Все неотрывно, и Сережа ощущает, что тоже, почему-то, не может отвести взгляда. — Ей нравилось читать книги, разгуливать по улицам своего маленького провинциального городка и мечтать о том, что однажды она обязательно попадет в какие-нибудь невероятные приключения… Она встретила свою любовь, она знала, что это ее истинный, так как с самого детства видела больше, чем обычные люди, гораздо больше… Но не смогла увидеть того, что их обоих ждало в совсем недалеком будущем — болезнь, страшная, мучительная смерть и такое же невероятное исцеление. Слишком много было в тот год боли, страха и животного ужаса от почти ходячих трупов, разгуливавших по улице. Она просто хотела спасти своего возлюбленного, и у нее… это получилось. …Они переехали. Вышли в свет, были знакомы практически со всеми господами высшего общества государства, их жизнь была замечательна, пусть и не без минусов вроде… скажем так, побочных эффектов, ведь ее возлюбленный сильно изменился. А потом… Потом за ними пришли охотники и отобрали все, что было дорого этой девушке. В ярости, не видя ничего, кроме пелены боли и слез, все еще человеческих, не заслуженных и несправедливых, они искали человека, который был ответственен за причиненное зло, и очень скоро нашли. И… о, Сережа, времена тогда были жестокие, а когда молодая ведьма, Шарлотта, была на эмоциях… ни к чему хорошему это не привело, и, к сожалению, пострадали и невиновные. — Я не берусь судить, совершила она тогда ошибку или все должно было так свершиться, — даже тон голоса Иры меняется, когда она снова расслабляется в кресле, отводит взгляд и дает… дает немного подышать. Сережа только сейчас понимает, что задерживал дыхание. — Но одно тебе стоит знать: ты, конечно, догадываешься, но делаешь не совсем верные выводы. В легендах, которые охотники передают друг другу из поколение в поколение, говорится о страшном чудовище, звере, которого невозможно ни убить, ни поймать; в тот единственный раз, когда это удалось, он исчез, освобожденный неизвестным. Полностью бессмертный. Шарлотта сотворила монстра, который не должен жить на этом свете, понимаешь? И, пусть они просто сидели в комнате друг на против друга, Сереже становится так холодно, что впору тянуться и надевать на себя пальто. Можно заметить облачка пара, которые во время рассказа вырываются у него изо рта от частого дыхания. Да просто кто-то забыл закрыть окно, запоздало понимает он плохо соображающим мозгом. — Он не монстр, — слышит он себя как со стороны. — Я не знаю, кто он, — Ира улыбается. — Говорю, что сама читала и слышала. Охотники не переставали на него охотиться, вышли на его след лишь к началу прошлого века, но и тогда он не дал себя поймать, да и… скажи на милость, как? Шарлотта знала, что ее создание ищет ее, чтобы отомстить, чтобы заставить расколдовать, конечно, знала. И скрывалась. А то, что мне нужно, предмет, венец ее творения, остался там, в том месте, где было произнесено заклятие: в его имении, уже давно заброшенном. Если бы она туда вернулась, конечно, ее бы нашли. И эта вещь очень для меня важна. — Подожди… — Сережа прерывает. — Как… как снять заклятие? Я… лекарство есть, я только что… — О, солнышко, — Ира грустно улыбается. — Лекарство тут не поможет… вернее, да, но уже после. Я не знаю, какими были слова проклятия, которое Шарлотта тогда произнесла, и не знаю, можно ли его снять вообще, раз оно не рассеялось с ее смертью. Но, может, ответы ты сможешь получить именно там. Сережа моргает несколько раз, порывисто и часто, так, что голову снова прошивает болью от частоты мельканий картинок и кружащейся реальности; единственная информация за весь день — полезная, кроме лекарства, та, что нужно, чтобы двинуться дальше. От рассказа-сказки, которую Ира поведала ему до того, эмоций не остается совсем: может, он еще подумает об этом потом, но точно не сейчас, слишком бьет по разуму понимание, что он, наконец, подобрался к истине достаточно близко, чтобы протянуть руку и схватить ее за хвост. Он не осознает, что прикусил губу почти до крови, пока не становится слишком поздно и больно. — Там… там я смогу найти ответы, — повторяет он. — Сначала… сначала проклятие, затем вампиризм. Ира… — он хмурится. — Да? — участливо отзывается она, продолжая держать яблоко в руках. — Откуда мне знать, что ты не врешь? Чтобы просто получить ту вещь. Ира улыбается. — О, ниоткуда. Тебе придется просто поверить на слово, если ты, конечно, хочешь двигаться дальше. А можешь ничего не делать и просто сдать чудовище охотникам, а они уже сами разберутся, что в этой истории легенда, а что правда. — Нет, — слишком быстро отвечает. — Сережа, я обещала тебе лишь информацию, а не детективное расследование с доказательствами, — говорит Ира и вдруг поднимается, медленно, опять же, изящно, разглаживая складки рубашки на животе. — И взамен ты должен достать мне оттуда вещь: розу, которую найдешь там. Не волнуйся, ты поймешь, когда ее увидишь. Это вещь Шарлотты, и она чрезвычайно важна мне для дела. Так что… Она начинает идти вперед к нему, пока Сережа все еще сидит, не двинувшись с места, и смотрит в одну точку; еще через секунду в раскрытой ладони оказывается так долго до того бывшее в чужой руке яблоко, красное и наливное, тяжелое, как кирпич. Сережа смотрит сначала на него, затем на Иру — и не может ответить ни согласием, ни отказом. Он вообще сейчас ничего не может. — Подумай, кому это нужно больше, и прими решение, как уже принимал, — Ира отходит к двери, не переставая говорить. — Взвесь все за и против, солнышко; веришь ты в легенду или нет, ответ ты найдешь только там. Но переступив эту черту, ты уже не сможешь вернуться обратно. Готов ли ты на это? Сережа знает ответ — и даже не только глубоко внутри себя, уже на поверхности, так, что слово готово сорваться с языка. А вместо этого он лишь говорит, что постарается — и достать эту чертову розу, и проверить, правду ли Ира ему сказала, и… и вытащить Олега из той ямы, в которую он сам себя загнал. А еще он постарается не сильно показывать эмоций при Саше и не обнимать его, когда выйдет; потому что, несмотря на странность разговора и боль в висках, именно благодаря ему Сережа знает, что ему делать. А остальное — бессмертие, роза, лекарство, проклятие, эти странные, ни с чем не сравнимые чувства, которые дают ростки и цветки внутри — все потом. После поездки.
