Солнце в каждом

Вечный алый закат у меня в рукавах Юности лучший враг, красный тлеющий мак. — polnalyubvi

V

      Несколько лет назад Леша и представить не мог, куда однажды приведет его жизнь.       В детском доме, где ему оставалось потерпеть до заветной самостоятельной жизни и собственной квартиры всего ничего, воспитательница вбивала ему, шестнадцатилетке с ветром в голове, что его единственная возможность — выучиться. Постараться, причем, там, где ему самому было бы интересно, благо время было куда более светлым, чем раньше. Леша слушал и понимал, что ее слова во многом куда лучше, чем любые другие нарисованные чужими людьми перспективы уйти в армию, оставив сестренку одну, либо работать без опыта и образования за какие-то гроши.       Через два года на него должна была обрушиться реальная жизнь, несправедливая, жутковатая, полная проблем, и Леша должен был учиться выживать в этом мире со всей его серостью, бытовухой и бюрократией. На нем должна была остаться сестра, которую Леша не мог оставить в детском доме одну, и целый ворох взрослых проблем, начиная от покупки стирального порошка (и знаний, как им пользоваться) и записи на прием в поликлинику до уплаты коммунальных счетов и налогов.       Он ужасался, только представляя, как это все будет, как оно упадет на него огромной горой. Но в тот момент у него было еще два года, чтобы смириться и постараться привыкнуть, а еще хоть немного распределить предстоящую нагрузку по телу.       …А потом оказалось, что это не нужно. Что все может перевернуться на сто восемьдесят в один какой-то глупый, случайный миг. Что жизнь не имеет никакого, ровным счетом, значения.       Леша крепко сжимает в руке цветок и поздно осознает, что чуть не ломает его стебель и бутон в такой хватке.       Впереди, на другой стороне парковки двора спального района, он видит компанию из пяти человек. Сам он им не виден, даже если бы те захотели повернуть головы и всмотреться в дальнюю часть улицы, он стоит далеко, в тени. Но услышать их может и самый обычный человек, не обладая суперслухом — поэтому сталкерством это назвать, он надеется, нельзя.       Напротив громко и весело смеются, обсуждают прошедшие выходные и праздники, строят планы на следующие, и Леша остается на месте, не в силах сделать и шага вперед, потому что если и сделает, то разрушит этот обычный человеческий разговор в две секунды.       Окружив машину — от красного цвета у Леши скоро зарябит в глазах — компания стоит около одного человека, как видно, виновника всего этого сборища, виновника… сегодняшнего. Единственного из них всех в распахнутой куртке, как будто ему слишком жарко, с незастегнутыми пуговицами белой тонкой рубашки, за которой видна открытая шея и выступающие ключицы, синие вены, рисунок, красными вкраплениями разросшийся по коже, уходящий вниз, к груди.       Леша знает, что там изображено; красная нить, сейчас натянутая донельзя, идет через все пространство к чужой руке, запястью, расслабленно опущенному и не чувствующему эфемерных покалываний.       Он не смог придумать ничего лучше. Пытался — убил два дня, в последний момент собирался повернуть назад и забыть об этой затее вовсе, но слишком выгодно сошлось время, когда Вадим выехал на несколько дней из города, а Ира оказалась занята посланием верховного мага, разъяренная и бледная, словно испуганная.       Зато у Леши оказалось такие нужные ему часы, когда никто из них двоих не заботился, где он находится и что делает. И упускать эту возможность нельзя, другой может не представиться.       Что делать с тем, если соулмейт ему не поверит даже с таким… единственным, по сути, весомым доказательством, Леша пока не знал и старался не думать, главное было поговорить, добиться согласия помочь, а затем постараться или спрятать в безопасном месте, или не высовываться на время, пока он будет искать лекарство. Внушение он как вариант сразу из головы выбросил — помнил, что на соулмейтов, кажется, оно не подействует, только хуже сделает, только если друзей для разговора придется спровадить…       Выдуманная легенда для начала разговора была, на его взгляд, неплохая. Не хуже других.       Плана лучше у него нет и не будет.       Сделать бы глубокий вдох, собраться с мыслями, откинуть их в сторону и набраться решимости выступить из тени, чтобы прервать глупое и подозрительное выстаивание на месте, как будто он чего-то выжидает… поэтому и шагает вперед, раз, второй, все еще напряженный.       И смотрит. Не отводит взгляда от одного единственного человека впереди, который в его сторону даже не поворачивается.       Еще шаг. Свет фар неподалеку, мимо проезжает машина, и тихо, спокойно, никому и дела нет, что какой-то парень, прикрыв голову капюшоном, пересекает парковку прямо по направлению к другим, компании, громко обсуждающей последний семинар в вузе и намерение минут через пятнадцать собраться и поехать в ночной клуб.       На очередном шаге, почти рядом, Леша останавливается. У него не дрожат руки. Не сбивается дыхание, не колотится сердце в ритме скерцо, но все равно плохо так, что отчаянная мысль прямо перед границей развернуться и уйти выглядит как аварийный свет в темноте во время ЧС.       Вот только его замечают быстрее. Смертные, один за другим, обрывают реплики, смазывается разговор, на него обращают внимание по очереди все, кроме того, кто действительно нужен. Тот, кто нужен, занят, впечатавшись в смартфон, и на несколько секунд воцаряется полное молчание.       Леша вдруг осознает, что ему страшно, и будет еще сильнее, когда тот поднимет голову и они встретятся глаза в глаза. Что-то должно произойти? Между соулмейтами ведь при встрече… должно что-то случиться.       Но ничего не случается. Он, отвлекшись от телефона, в замешательстве оглядывается на друзей, напряженно буравящих очевидно подозрительного подростка в старой красной толстовке, затем оборачивается, наконец, на него.       У него глаза зеленые — первое, что бросается камнем в голову.       — Эй, — доносится до ушей оклик одного из парней. — Все норм?       Визг проезжающих машин на дороге. Сильный порыв ветра — Леша по-человечески ежится, надеясь, что выглядит не театрально, и ощущает подушечками пальцев крепко зажатый цветок, измятый, чудом живой.       — Да, я… — Леша кивает, не сводя взгляда. Он — тот, который напротив, тот, к кому тянется нить и собственное иссохшееся сердце, — хмурится, подбирается, выпрямляется даже немного, и Леша скорее выпаливает дальше, пока все не истолковал неверно, пока возможность не пропала по его вине:       — Мы можем с тобой поговорить?       Молчание еще более неловкое.       — Мы знакомы? — спрашивает Он. Леша, замешкавшись, качает головой. — Тогда чего тебе?       — Чел, денег нет. Давай-ка ты…       — Макс, да погоди ты, — одергивает его девушка. — Может, ему помощь нужна?.. Тебя как зовут? — осторожно обращается она к Леше, игнорируя недовольство этого Макса, игнорируя и всеобщее напряжение.       Леша думает, что выглядит сейчас для них так же ненормально, как упырь для него самого, или как… то чудовище. Наверняка. Да соберись ты, наконец!       — Л-леша, — отвечает на выдохе, одной силой воли отрывая взгляд от Него, потом, все потом… Смотрит в глаза девушки, затем, медленно, по очереди, ловит взгляды каждого, устанавливает контакт.       О, это он умеет не хуже, чем другие вампиры.       — Это очень личное. Я просто… передать кое-что хочу, — он снова смотрит на Него, уверенный, что и без голосовой команды взгляд сделал свое дело, и они слушают, ловя каждое слово, и сделают уже все, что бы Леша не сказал. — Можно?       — Мне? Не надо мне ничего передавать. — Он запротестовал, единственный, на кого — и в правду! — ничего не повлияло, не сработало, единственный, кто смотрит ясно, кто может общаться с ним на равных. И пусть не доверяет, думает, что сделать, чтобы незваный надоедливый гость, похожий на наркомана, отстал, пусть…       — Кир, может, там правда что-то важное? — спрашивает та же девушка, кинувшаяся ему на подмогу, но тот обрывает ее, взглянув предупреждающе, взглянув осознанно.       Кир. Кирилл?..       — Ты поймешь, о ком я, — говорит Леша. — Ты должен понять.       Подастся вперед — напугает, поэтому остается на месте, когда выпускает на свет луны и фонарей, на волю, бедный, измученный цветок с местами поломанными лепестками, измятым стеблем, когда смотрит — на него, теряя весь интерес к окружившей внимающей толпе, потом обратно, выше.       И Леша не так себе представлял их разговор, в идеале совсем не так, даже с погрешностями по-другому, более трепетно, более медленно, более… Просто иначе. Процентов на шестьдесят он был уверен, что Кирилл не узнает.       Не должен. Не обязан. Он и не удивился бы, даже не расстроился — так, может, малость совсем, рассердился скорее на себя, что не мог придумать начало их диалога по-человечески, а не глупым предъявлением непонятного цветка с туманным намеком.       Но Кирилл узнаёт.       И, хватанув ртом воздух, отшатывается назад, поясницей о багажник красной машины, так быстро, так неожиданно, так больно, вдруг поднимает руку, хватаясь за грудь в том месте, где начинаются красные ниточки узора, и глаза его становятся такими большими, зрачки — наоборот, маленькими, что Лешу самого почти ощутимо передергивает.       Кирилл все прекрасно понимает.       Моргает, открывает и закрывает рот немой рыбой, отдергивает руку, как обжегшись, протягивает вперед, к цветку, и Леша недвижимо наблюдает за тем, как приятный холодный мертвый шелк пропадает с ладоней и рваные лепестки сыпятся на грязный снег под ногами.       Кирилл все понимает и севшим голосом, куда ближе, не отстраненно, спрашивает:       — Как?.. и… Кто?       И Леша глубоко внутри себя облегченно выдыхает и тут же передергивается в животном ужасе от осознания, что граница пройдена. Кирилл в опасности по его вине, по вот этому разговору сейчас, по тому, что последует дальше, Кирилл может умереть, Кирилла могут убить.       Они знакомы две минуты, а запястье режет нить связи насквозь, прожигая.       Господи, что же он натворил.

V

      Прости, хочется сказать.       Прости — вертится в голове и на языке, но так и не срывается.       Прости меня, пожалуйста, если сможешь.       Кирилл жмурится, мотает головой из стороны в сторону, по-собачьи отряхиваясь от лишних мыслей, и сжимает руками руль до побелевших костяшек пальцев, длинных, с несколькими кольцами, с накрашенными лаком ногтями.       Леша слышит, как быстро бьется его сердце, все то время, как они находятся в машине, как едут туда, куда Кирилл попросил его привести. Чтобы убедиться.       Они совсем не говорили. Леша и не знал, что тут сказать, он не… придумал, что, после того, как ему поверят и согласятся.       Тем более, он не предполагал, что Кирилл сразу потребует показать ему…место.        «— Ты знаешь, где?..» — первое, что он спросил, когда они остались одни. Леша в замешательстве уставился на него, на зеленые глаза, почему-то покрасневшие в белках, распахнутые, как после пробуждения от сна-кошмара.       Он кивнул, и Кирилл сказал: «Покажешь дорогу?»       Он не сразу смог завести машину, не говоря уже о том, чтобы собраться и нормально доехать до пункта назначения, но Леша не чувствовал от него ни грамма алкоголя. На удивление, он был трезв — хотя на какую-то секунду напряженное, страшное подозрение все-таки присело ему в голову и заставило замешкаться перед тем, как сесть на переднее сидение.       И вот с этого самого момента, когда Кирилл только спросил, куда им ехать, он молчал, вперив взгляд на дорогу, руль, коробку передач, куда угодно, но не на остатки цветка на Лешиных коленях, не на самого Лешу.       …У въезда на кладбище они стоят десятую минуту, и только слышно, как прерывисто проходит чужое дыхание и шумит ветер за дверьми. Погода сильно испортилась. А тут это ощущается в разы сильнее.       За окнами ветер свистит, шатаются, кренясь, деревья, поднявшаяся непогода становится сильнее с каждой минутой, вот-вот грозит начаться снег, и, по-хорошему, бросить бы эту затею, извиниться перед Кириллом, сославшись на неудачную шутку, и отправить его домой, но стоит только подумать, рот заклеивается как пленкой, не давая произнести ни слога.       Как же эгоистично он поступил, вывалив на смертного то, о чем он знать бы не должен. Эгоистично поступит и сейчас. И дальше. Но Леша мертв — и притупленные, приглушенные, почти не ощущающиеся человеческие чувства давно не занимают мозг. В отличие от самой настоящего, сейчас такого яркого, жжения внутри от их с Кириллом связи, от осознания, какой опасности он его подвергает. Это похоже на вину, но куда сильнее.       — Тебе не холодно? — вдруг, вместо любого другого логичного вопроса, спрашивает Кирилл. — На улице минус, чел.       И это именно то, что должно сейчас звучать? В пяти метрах от кладбищенской ограды?       Он пытается отвлечься.       — А тебе? — отвечает Леша.       — Ты капец какой странный, — нервно фыркает Кирилл. Пропускает удар его сердце, сбивается с ритма, когда они встречаются взглядами. — Еще линзы эти…       Леша не особо запаривается тем, чтобы как-то скрывать: днем он в принципе старается не показываться, а по вечерам… Что ж, это первый вечер за много лет, когда он лично взаимодействует со смертным не по Ириной указке.       — Как ты… как ты вообще меня нашел? Хотя стой, — мгновенно перебивает сам себя, — нет, это так-то и не важно, просто… Я просто тяну время, угу? Ты только потом дорогу покажи, а я… — снова мотает головой, барабаня пальцами по рулю.       Леша должен, просто обязан воспользоваться возникшим шансом и прекратить все… пусть и с последствиями, да, но хотя бы раньше точки полного невозврата. В сущности, Кирилл ведь и так ничего не знает, да? Не посвящать его просто, отвести домой… Идея-то хорошая.       — Ты уверен? — слышит он себя, поворачивает голову. Зеленые глаза уставлены вперед, а свет ночных фонарей их золотит. — Я не хотел, чтобы…       — Я хочу видеть, — перебивает Кирилл. И снова долгая, долгая пауза. Затем — тихо и хрипло:       — Мы… мы были… знакомы?       Леша должен был ожидать этого вопроса. Сейчас — прикусывает щеку, чтобы не издать противного горького смешка.       — Н-нет. Просто в одном универе учились.       — А ты… а ты как узнал вообще? — Кирилл вдруг хмурится. Неуверенно — застывает на мгновение взглядом — снова косится в сторону кладбищенской оградки и вздыхает. — Тебе ж лет пятнадцать на вид…       — Мне двадцать один, — поправляет Леша, пряча взгляд.       — А, ну пофиг. Молодо выглядишь. Так откуда…       — Ты снова тянешь время, — хватается Леша за соломинку. Если разговор пойдет дальше, соврать он не сможет. А тут ему просто не поверят, вышвырнут из машины и уедут, в лучшем случае не кинув в лицо сломанный смятый цветок.       Собственные руки в сером, темном свете от закрытой смурными облаками луны кажутся еще белее, короткие искусанные ногти на пальцах так и вовсе словно истончившимися. А кроссовки пора бы и вовсе заменить: Леша носит только их вот уже… сколько? — и местами они порвались, криво зашиты, истершаяся подошва ничерта не защищает от камней на дороге.       А ведь он, если захочет, может прийти в любой дорогущий брендовый магазин и вот так просто взять и вынести оттуда что угодно, и никто ему ничего за это не сделает. Охотники разве что… но у охотников всегда проблем по горло, и времени на мелкое хулиганство не остается.       Он вскидывается, понимая, что мыслями снова ушел куда-то далеко; Кирилл же, загрузившийся, не сказав ничего после последнего ответа, задумчиво смотрит вперед и сжимает руки на руле.       — Я боюсь, — вдруг говорит он.       И Леша понимает. Леша тоже очень боится.       — Что увижу и… Я сейчас не особо верю. Да я в целом никогда особо не задумывался, ну есть и есть, и… — он бросает взгляд вниз, на собственную грудь, на теперь уже скрытую одеждой метку. — Это ведь вообще невозможно было бы в реальности понять, если б… мы встречались, — голос на секунду срывается, но Кирилл мотает головой, давит кривую, масочную усмешку. — А ты пришел, и я… охренеть просто, я как будто под чем-то, честно, мозг не соображает.       И Леша, неожиданно для себя, говорит то, о чем даже не подумал, что не собирался:       — У меня младшая сестренка… погибла, — он прикусывает язык. Даже бесчувственным чудовищем говорить это больно. Остаток небьющегося, давно застывшего сердца все равно как будто колышется, прорывая еще одну огромную трещину на своей ткани. — И я… я, бывает, даже сейчас не верю, что ее нет. А я… а я есть.       «Ее нет, нет совсем, а я тоже умер, и я все еще здесь».       Кирилл тихо, приглушенно матерится, удивленно вскидывая брови. Даже вроде извиниться пытается, но Леша мотает головой.       — Ее урод сбил. Обдолбался, ехал на скорости, плевать на светофоры и переходы, и… вот. А его потом оправдали. Купил экспертизу, мразь, и вышел сухим из воды, просто деньгами откупился, даже прав не лишили, и…       — Эй, эй, ты чего, — зовет Кирилл, и Леша моргает: как словно красная пелена встала перед глазами, и он забыл обо всем, кроме захвативших его эмоций. Все еще свежие. Все еще никуда не пропавшие, пусть и сидящие не так глубоко, как несуществующие теперь чувства. — Мне правда очень жаль. Но… давай успокоимся, ладно? Это… давно было?       Леша кивает. Только сейчас понимает, с какой силой сжал кулаки. Будь в них что-то — сломал бы. Кирилл прав, нельзя терять контроль.       — Что с ним сейчас?       — Сторчался. — Хрипло. О, Леша так хотел ему помочь. Не стал. Леша не чудовище. — А его друзья, которые тоже там были, на свободе. Один только… сидит. Вот. Прости, — вдруг осознание догоняет, — тебе не надо было это выслушивать, я просто… я это вообще к тому, что ничего ровным счетом не поменяется, когда ты увидишь. Это же не… тело перед тобой. Просто пустой могильный камень и…       — Ладно, я понял, — Кирилл перебивает и тихонько, незаметно морщится, очевидно, все еще нервничая. — Я… тогда пойдем.       …И когда он выходит из машины, линия невозврата оказывается пройдена в который раз. Сколько их еще?       Холодный морозный воздух слегка жжется, но отсутствие солнца, уже опустившийся давным-давно вечер Леше на руку. Снег уже идет, а ветер за то время, пока они шли через узенькие тропинки кладбищенских развилок, слегка стих, хотя и не пропал до конца, и единственными адекватными источниками света являются редкие, попадающиеся тут и там, фонари. Хотя Кирилл все равно включает фонарик у себя на телефоне — в очередной раз, спотыкаясь и шипя маты, когда он чуть не задевает рукавом куртки острый шип мимо стоящей калитки, придвигается ближе к Леше и озирается по сторонам.       И не прекращает болтать.       — Знаешь, — все шепотом, конечно, — я вот сколько где был, а вот вечером на кладбище ни разу. Жутковато.       — Это просто кладбище, — отвечает Леша. — Уж кого-кого, а призраков тут точно нет.       — Да какие призраки, Лех. Не призраков стрематься надо, знаешь сколько бывает нариков тут ходит или маньяков…       — Да тут… тихо обычно…       — А ты что, часто тут бываешь?       — Ага.       Кирилл останавливается и вопросительно смотрит на него, направляя луч фонарика прямо на лицо. Леша жмурится и уводит взгляд: не надо, чтобы всматривался в глаза дольше необходимого.       — Сколько, говоришь, тебе лет?       — Двадца…       — Да нет, просто ты все еще жутко странный, чел, — и вдруг улыбается. — Только без обид.       И улыбка такая светлая, что у Леши пропадает всякое желание спорить.       И они идут дальше, и Кирилл продолжает в том же духе: слегка, бывает, срывается его голос, но в целом говорит он уверенно, цепляясь взглядом то за одно, то за другое, и Леша, был бы человеком, точно мог бы сказать, что он такого количества информации в короткое время может заболеть голова, но с каждой минутой ему неиронично, неправильно, нравится все больше.       Когда собственная могила и цветы показываются неподалеку, в десяти метрах, на очередной развилке — он останавливается, не в силах сделать больше шага.       — Мы пришли, — бросает, перебивая, и Кирилл затыкается в тот же самый момент.       Отсюда не видно. Ни цветов, ни заметенной снегом дорожки и могильной плиты, ни тем более надписей и — боже — фотографии, которую принесла Лешина воспитательница в прошлом месяце. Только пустой провал, деревянный крест и приоткрытая калитка, чье-то цветущее дерево рядом, с осыпавшимися, на снегу темными листьями.       Ничего не изменилось с того момента, как Леша был здесь в последний раз. А Кирилл видит это впервые, и не сразу делает шаг. Вперед, за калитку — сухо, громко скрипит снег под весом, за день успело намести до того, чтобы скрыть прошлые следы; фонариком — прямо на цветы, с сотню маков, бессмертных и вечных, по крайней мере пока о Леше кто-то помнит.       Его цветы.       Леша не делает шага за калитку, остается на расстоянии метра, добела вцепившись ладонью в ледяной обод оградки; и, по правде, просто с катастрофической ясностью и ужасающим спокойствием наблюдает, как брошенный в воду камень запускает круги на воде, дальше — больше, к волнам, вот-вот зальющим его с головой.       Вот Кирилл что-то говорит, идет ближе к могиле, аккуратно, не наступая, обходя цветы, трепетно осматривая практически каждый; вот бледнеет в тусклом свете его лицо, когда он опускается, не жалея коленей, прямо на землю, в снег, тут же вымачивая ткань джинсов, а снег все продолжает заметать, и ветер неприятно режет по лицу ледяными маленькими снежинками, царапающими кожу. Вот, без перчаток на замерзших руках, он направляет луч фонарика на прикрытую надпись, оттирает ее от снега, наконец, читает — и в изумлении оборачивается назад.       — Ему было шестнадцать лет?       Ему было шестнадцать лет. Его убили пять лет назад. И Леша кивает, не произнося ничего вслух.       Кирилл, резко поднимаясь, взъерошивает волосы ладонью, мотает из стороны в сторону и накидывает на голову капюшон. Он ведь даже без шарфа: в такую погоду легко простудиться.       — Я не… погоди, ты сказал, мы были вместе в универе.       — Я… соврал, — говорит Леша севшим голосом. — Прости.       — Чего?       — Я… с этим я соврал. — Клыком он упирается в собственную щеку, чтобы сделать больнее. Чтобы почувствовать что-то, кроме холода. — И… Прости, я вообще не должен был тебя сюда приводить.       Постепенно лицо Кирилла становится все более и более напряженным.       — Если ты сейчас собираешься сказать, что это шутка какая-то, то это не смешно, Ле… — Хмурится.       Оборачивается назад.       — Тоже Алексей. Так, ладно, — мотает головой из стороны в сторону.       — В этом я не врал, только в возрасте, — быстро поправляется Леша. — Я не… это прозвучало жутко, да. Прости.       — Да хорош извиняться. — Но Кирилл выглядит очевидно сильно успокоившимся. Напряжение пропадает, и биение сердца успокаивается. — Я… ты не рассказал, как он… его…       — Его убили. Закололи ножом в подворотне.       Он тихо выдыхает. Леша закрывает глаза, пропуская желтоватые картинки-воспоминания через себя, пропуская застаревшую, эфемерную боль от лезвия в теле. Сейчас бы на такое он и глазом не моргнул. Кирилл на выдохе произносит:       — Пиздец. Это… Господи.       А потом, когда Леша поднимает взгляд, чтобы сказать что-то еще — может, признаться в очередной лжи, рассказать всю правду с самого начала, и плевать, как уже отреагирует, видит ведь и могилу, и цветы, значит поверит, или хотя бы даст время объясниться, или, может, увести Кирилла отсюда подальше и наплести еще больше лапши, чтоб с ушей свисала, и увезти в безопасное место, пусть против воли, зато чтобы никто не нашел, — когда Леша прокручивает все это в голове и отдает возможность сказать на волю случая, что первым выскочит изо рта, то замирает. Потому что уже поздно.       Потому что Кирилл поднимает фонарик на фотографию, так удобно убранную в сторонку, не мешающую, не бросающуюся тут, особенно в темноте, на глаза, и смотрит, и в ответ со снимка на него глядит сам Леша, тут с лентой выпускника, еще не окончивший, но идущий к золотой медали. Улыбающийся, с яркими, сияющими глазами. И живой.       Кирилл переводит взгляд с него на Лешу реального — и обратно. Моргает, качнулся вдруг — делает маленький, короткий шажочек в сторону, так, что нога утопает в сугробе — и чуть дрожащим голосом спрашивает:       — Эт-то же пранк какой-то… да?       Леша медленно качает головой.       Все доказательства здесь. Больше ему предоставить и показать нечего, кроме себя и… всего вокруг.       — Тут я тоже тебе соврал, — тихо. Даже почти неслышно получается из-за свистящего порыва ветра. — Это… это я. Я-я не знал… как еще сказать.       Луч фонарика гаснет, и возможность увидеть в темноте даже с вампирским зрением куда-то почти на пять долгих секунд пропадает в принципе.       — Прости, пожалуйста, — говорит Леша в темноту.       Прости.