Солнце в каждом

Пожалуйста, не сгорай Ведь кто-то же должен гореть За углом начинается рай Нужно только чуть-чуть потерпеть. — Оля и Монстр

V

25 октября 2019

      Юркий солнечный луч пробежался по противоположной стене, засветил в глаза и тут же исчез так быстро, что невозможно было бы успеть за этим уследить. Однако и этих мгновений хватило, чтобы настроение, препоганое от дождя, проблем от начала учебы, усталости от тренировки и в целом осенней хандры отступило.       Впрочем, ненадолго.       — О, гляди, солнце вышло! Давай в парк? — спросил Сережа, зашнуровывая кроссовки, и Саша, в тот момент уже собиравшийся выходить из раздевалки, недоуменно обернулся.       — Ты мне?.. — переспросил он, и Сережа кивнул; все остальные были вовсю заняты собственными разговорами и планами, Арсений Сергеевич ушел куда-то в себя после встречи с новеньким, а Саша… ну, Сережа ведь на него смотрел, когда обращался, чего тут сомневаться?       — Да. Не хочешь прогуляться? Завтра выходные. — Он, наконец, поднялся, перехватывая сумку со сменкой на плечо. Сил было, несмотря на изнурительное занятие (и Сережа старался, вообще-то, пусть Арсений Сергеевич это не видел и говорил, что он витает в облаках!), полно, а успокоившаяся погода настраивала как можно позже возвращаться в холодную общажную комнату. Да и когда еще выдастся возможность предложить Саше пройтись?..       — Нет, прости, Серый, — Саша мотает головой, даже не улыбается, загруженный; и Сережа в последний момент заметил, что даже взгляд его был направлен не на него: куда-то назад, дальше, в сторону выхода, где замер Арсений Сергеевич. — Не сегодня. Мне… бежать надо, сорян…       И, не успев ничего ответить, Сережа только тупо кивнул, потому что Саша, мимолетно тронув его плечо, улыбнулся краем губ и тут же скрылся в дверях.       Ну конечно. Чего он вообще ожидал.       Он не стал оставаться в зале один, не хотел чувствовать себя уж слишком глупо; ушел, когда еще переодевался в раздевалке шумный народ, кивнул на прощание Арсению Сергеевичу и постарался отбросить ненужные, уже не актуальные на момент мысли назад, чтобы и не вспоминать больше.       Прогуляется сам, в одиночку — как всегда. Не привыкать. И вообще, нет, он совершенно не расстроен! Просто опять надумал всякого, поддавшись мнительному хорошему настроению от выступившего впервые за долгое время солнышка.       А о новеньком одногруппнике, отдаленно похожем то ли на певца, то ли актера какого, Сережа не вспоминал с того самого момента, как спина того скрылась в дверях зала, и, честно, уж он-то его интересовал в последнюю очередь. До их новой встречи — с разницей во времени порядка десяти минут.       Антон, так его звали — мало того, что появился в разгар сезона, в момент, когда у них у самих совсем немного времени до просмотров оставалось! — вел себя, как старый знакомый Арсения Сергеевича, пришел будто бы поглумиться над ним, как только сумев уговорить администратора ввести его в группу… так теперь, выжидающе смотря на Сережу, требовательно и с вниманием следящего за жертвой хищника ждал ответов на свои вопросы. Глаза с разноцветными линзами — одной красной, другой чисто белой, скрывающей радужку со зрачком полностью — не отрываясь, не моргая, смотрели на его лицо, и в и без того темной подворотне стало еще прохладнее. А Сережа за минуту, пока спускался по лестнице, вообще-то, успел сменить курс на желание посидеть в кофейне у общежития, и совсем не хотел задерживаться!       Антон просил дать ему номер Арсения Сергеевича и, желательно, адрес, и смотрел своими линзами, казалось, прямо в душу. И хотя номер телефона Сережа дал без проблем, и в группу в мессенджере добавил (пусть его с тем же успехом можно было спокойно попросить и у самого Арсения, он же никуда не ушел), то насчет адреса напрягся — даже если бы знал, раскрывать первому попавшемуся, пусть и одногруппнику теперь, не стал.       За те короткие пять минут, что длился их разговор, Сережу не отпускало давящее удушливое ощущение, что стоит он перед кем-то не просто странным, а даже… несколько опасным. Высокий, выше почти на две головы, нависающая шпала, уверенность в голосе такая, будто ничто ему не указ и отказов никаких не принимает.       Но, на удивление, разошлись они вполне нормально — сам Антон, в третий раз безуспешно задав вопрос про адрес и услышав — в третий же раз — раздраженный отрицательный ответ, быстро распрощался и пропал из виду так быстро, как растворился в воздухе. Будь Сережа помладше, покрутил бы пальцем у виска.       Короче, крайне неприятный тип.       …А потом Арсений Сергеевич пропал, так внезапно, никому ничего не сказав, не уведомив, даже не удосужившись отменить тренировки, что это сразу вызвало и опасения, и подозрения.       И тогда Сережа почти со стопроцентной уверенностью мог сказать, что Антон был к этому причастен. И не смог не попытаться докопаться.       Он писал — но сообщения были проигнорированы. После пропажи Арсения Антон не появлялся на тренировках, да на них в целом мало кто ходил, и найти его было бы очень трудно, если бы они не пересеклись наверняка совершенно случайно.       Или нет.       Но только увидев Антона неподалеку, выходя из здания школы, Сережа, если честно, в тот момент мало думал, подскочил почти сразу и вцепился рукой в плечо, уверенный, что еще секунда, и тот снова пропадет. А дальше все произошло очень, очень быстро.       — Где он? — спросил требовательно, игнорируя пустой, равнодушный — и вместе с тем чисто внешне, показушно удивленный взгляд, насмешливость в подкорке и навалившееся чувство напряжения. Антон словно бы и не узнавал его; только спустя почти полминуты вместе с молчанием, наконец, в глазах промелькнуло хоть какое-то подобие на то, что они вообще знакомы.       — Где кто? — кривя уголок губ, спросил он.       Сережа прищурился.       — Не строй из себя невиновного. Арсений Сергеевич. Он пропал, никому ничего не сказав. — А родственников, семьи, как Сережа знал, в городе, тут, у него и нет. Человек просто испарился в воздухе, на сообщения и звонки не отвечал и не появлялся ни на работе, ни дома (Саша узнавал у его соседей). А с каждым сказанным словом лицо Антона словно бы и так из бледного становилось все белее. В тот момент Сережа этого даже не замечал. — А из недавнего только ты внезапно появился и допытывал, где он живет. Подозрительно, нет? Мне, может, сразу в полицию сообщить или скажешь, что вы там не поде…       Он замер, вмиг потеряв способность говорить, как задыхаясь — как окунули в ледяную воду, стоило только поймать тяжелый, пристальный чужой взгляд. Впервые чувство страха, настолько глубокое и сильное, прорезалось фонтаном внутри, прорезая кожу и органы ледяными ножами.       Антон чуть наклонил голову, вырывая последние крохи дыхания из груди. Очередная пробившаяся мысль — господи, он словно не человек — смазалась, превращаясь в пыль. Сережа никогда прежде ничего такого не чувствовал — и только и мог, что слышать через белый шум в ушах:       — Говори, когда и где ты видел его в последний раз? — процедил он, чеканя каждое слово. Вгоняя его болтом в голову.       Как это было больно.       — Я… я не… — и слова полились против воли. — Несколько… дней назад, у нас должны были быть интенсивы к выступлениям, а его… нет… нигде, и дома тоже… Мы только машину видели…       Антон вдруг грязно выругался и мгновением — одним коротким движением руки отодвинул Сережу в сторону как легкую тряпичную куклу, послушный манекен. Задетое сильной хваткой руки предплечье заныло, а мозг заполошно, надрывно закричал, что происходит что-то неправильное. И очень, очень страшное.       Глаза в глаза, близко, что показалось, его бедное больное сердце сейчас остановится.       — Слушай меня. Я не приходил на вашу тренировку. Я не знаком с Арсением. И… Запомни: Арсения никто не похищал. Он уехал в отпуск. Он вернется еще не скоро. А теперь ты повернешься, пойдешь домой, не оглядываясь, и никогда не вспомнишь о том, что мы с тобой виделись.       И, моргнув, Сережа прислонился спиной к холодной стене переулка и попытался восстановить дыхание.       Он так и не понял, каким образом его вообще занесло в противоположную от метро сторону и какого черта так сильно дрожали руки.       А в голове царила странная, но спокойная пустота.

V

Наше время

      — Ты правда думал, что я просто так уеду? — спрашивает Сережа. — Я же… я же тебе пообещал.       Олег не реагирует, только продолжает смотреть. Пора бы уже перестать так заострять на этом внимание, думает Сережа — просто стоять и смотреть ведь обычное его состояние.       В этот раз они снова оказываются наедине. Шура только предупредил, что вернется в город на пару дней, прежде чем, даже не зайдя в дом, развернуться и уехать в обратном направлении. И, что должно было удивить, возвращение непосредственно в особняк было достаточно волнительным и для самого Сережи.       Перед самой дверью, на веранде, полностью заметенной снегом, едва ли не проваливаясь в этот самый снег из-за дыры в навесе, Сережа долго не может собраться с мыслями, чтобы зайти в дверной проем. За приоткрытой дверью во мраке не видно ничего, даже света от огня.       Пока Сережи не было, камин здесь не топили.       …Так что сейчас, все еще в темноте, кутаясь в пальто и подсвечивая дорогу фонариком, Сережа сталкивается с Олегом у лестницы; тот, бесшумный и практически невидимый, стоит как призрак в доме с привидениями. В воздухе пахнет морозом, вновь все охватившей пылью, зимним лесом и, почему-то, деревом, но температура перешибает все резко и беспощадно, промораживая не защищенные теплой одеждой участки кожи до красноты и неприятного покалывания. Сережа с его природной бледностью наверняка покраснел сейчас, и носом, и щеками, как ягода.       А от такого резкого появления с месяц назад он от страха бы поседел, вероятно.       Но потом Олег говорит: «Что ты здесь делаешь?», — и ужасающая романтика момента пропадает без следа.       — Ты так и будешь молчать? — спрашивает Сережа, чуть понижая яркость на телефоне, когда ответа на собственный вопрос не получает. Глаза давно привыкли к мраку, а слепить Олега совсем не хочется. — Чего так холодно, ты что, специально все окна нараспашку оставил, не хватило выбитых? — Он чуть клонит голову в сторону.       — Я думал, ты уехал, — глухо звучит его голос. И тихо.       — Я уже понял, — Сережа выдыхает. — Ты пропустил мимо ушей мои слова уже во второй раз и уже собрался залечь в свой гроб как Дракула еще лет на сто, пока очередной какой-нибудь я, очевидно, случайно не заблужусь в лесу и не набреду на твой дом, как в сказке. Так?       Олег смотрит на него, очевидно, переваривая только самое начало фразы.       — Откуда ты знаешь… — медленно тянет он, хмурясь, и это движение бровей, на первый взгляд, дается ему… достаточно тяжело.       — Ты сам меня сюда притащил, — продолжает Сережа невозмутимо и даже вдруг улыбается: не может не, усмешка сама ползет на лицо, громко раздается в тишине смешок. Он делает шаг вперед, проходя мимо Олега — касается его плечом — и, схватив за ледяную руку (теплее снежок в руке держать), тянет сквозь темноту в гостиную. — Так что не отвертишь…       И тогда Олег его обнимает.       Сначала кажется, что Сережа подскальзывается на ровном месте, в темноте не усмотришь дороги, а когда ориентация в пространстве теряется, только это и может первым прийти в голову сразу же за судорожной попыткой обратно обрести равновесие. Его разворачивают — кроссовки скользят по деревянной, местами заиндевевшей поверхности, — а потом крепко прижимают к себе, выбивая весь воздух из легких.       В следующий же момент он уже крепко держится обеими ладонями за чужие плечи и чувствует, что бьется собственное сердце прямо в чужую недвижимую грудь. Ледяной, как глыба в саду с ледяными фигурами у них в парке, но это снова не неприятно, просто неожиданно; и сердце у Сережи тоже шарашит лишь от неожиданности и ощущения шумного тяжелого дыхания прямо у шеи, холодного кончика носа, как иглой, касающегося кожи. Жесткие волосы, застывшая щетина колет, руки продолжают крепко держать, холодя спину, но Сережа не знает, сколько они так стоят, не двинувшись, не пошевелив и рукой, пока чужое дыхание не успокаивается, а хватка не перестает быть такой сильной.       — Все нормально? — спрашивает Сережа тихо. Мог бы совсем шепотом, Олег бы все равно услышал. Медленно, как дикого зверя, поглаживая кончиками пальцев по голове, он терпеливо ждет и ответа, и действия. — Олег… скажи что-нибудь. Выдыхай.       — Все… нор…мально, — медленно, на выдохе отвечает Олег, и так же отстраняется, не поднимая головы. — Я… я… — Забыл.       Забывает слова. Все еще.       — Вспомнишь — скажешь. А теперь давай в гостиную? Или к генератору. — Сережа убирает мешающие волосы, упавшие на лоб, и на мгновение прикрывает глаза: от мороза уже ресницы замерзли и немного потряхивает изнутри. — Я смерть как хочу согреться и нормально поесть.       Пусть еда и в термосумке, все равно лучше ей долго там не оставаться. А еще очень хочется увидеть чужое выражение лица, когда он заставит его попробовать китайскую лапшу с морепродуктами.       — Не говори так, — хрипит Олег, не сдвинувшись с места. Сережа, так и не разорвав длинных полуобъятий, прикусывает язык.       — Да, я… извини. Больше никакого слова на букву «с». — Смешок. — Пойдем. Олег, холодно.       И только это на него срабатывает.

V

      Проблемы при планировании чего-либо в любой из всех возможных жизненных сфер всегда начинаются с самых первых шагов и не отпускают даже тогда, когда вы, если повезет, окажетесь на месте и, вроде бы, ничего точно не упустите.       Упустите обязательно. И потом будете бегать с горящей задницей.       Сережу это касается в первую очередь. И для начала его делом, самым важным и, на первый взгляд, легким, было банальное «уведомить» своих попутчиков о том, что они вообще куда-то собираются.       О том, на какие чертовы средства, он боится даже думать.       За всю свою жизнь Сережа был за границей разве что города, пару раз вместе с группой в детдоме их отвозили в Москву, да, может быть, когда совсем мелкий, с родителями — но тех воспоминаний практически не осталось; мысль, что придется в самом деле ехать в другую, господи, страну — разбираться с деньгами, документами, визой, да ладно это, придется брать ответственность за точно недееспособного взрослого трехсотлетнего вампира! — так, честно, в голове и не укладывается, даже когда планы, вроде бы, начинают формироваться в какой-то стройный алгоритм.       Сережа просто в ужасе.       От одних цен на билеты на ближайшие даты, от информации, как обращаться по делам на загранпаспорт, от всего официального пухнет голова, а весь придуманный алгоритм очень скоро рушится от одной простой мысли: у него буквально нет никаких денег на это, только недавно еле закрыл со стипендии и соцвыплат квартиру. Одному, стало ясно, ничего ему не светит.       Занять у друзей? — просто смешно.       А смотря на Олега, который самостоятельно даже двух слов связать не может, он ощущал: последний гвоздь в крышку гроба вбивает и то, что они даже пограничный пункт с этим не пройдут, если не применять способностей.       Сережа Олега даже на самолет не сможет посадить — недавно, когда невзначай спросил, знает ли он, что это такое, получил в ответ совершенно разрушающее долгое молчание и просьбу рассказать.       — Ну… это… — а Олег все смотрит, так преданно и внимательно, и язык буквально прирастает к небу. — Это такой транспорт, он, ну… летает?       — Ты бы не грузил его подобным, рыжий, — смеется Шура, в тот момент удачно вернувшийся после трехдневного отсутствия. — Сломаешь. Чего ты вообще про самолеты заговорил, в отпуск хочешь?       …И пришлось рассказать.       И после — глядя на то, как Шура сначала удивленно поднимает брови, оглядывается в сторону лестницы на второй этаж, где снова пропал Олег, потом хмыкает, а затем и вовсе начинает смеяться — Сережа в очередной раз понимает, что в этой истории он не решает ровным счетом ничего. Совсем ничего.       — Так, ладно, деньги будут. И документы… чуть позже, но будут. Хоть отдохну от вас обоих, господи ты боже, надеюсь, вы задержитесь там на подольше. Только билеты на поезд закажи и…       — Что, так просто?.. — переспрашивает Сережа. Шура, остановившись в дверях, неопределенно ведет плечами.       — Ну, нет, золото надо сначала перевести в бумажный эквивалент, но… забей, я не просто так тут семьдесят лет сидел, — хмыкает. — И… хорошо, скажу один раз, малой, но мне действительно нравится, что с твоим появлением тут начинает происходить хоть что-то. Если для этого придется выложить денег и поддаться на твои прихоти, пожалуйста. Но не посвящай меня в подробности, голова немного другим занята, лады?       Сережа моргает. Щелкает рядом обогреватель, переключаясь, и только небольшой свет лампы у прикроватного столика дает обзор на совершенно спокойное, равнодушное лицо напротив.       — Спасибо, — говорит он тихо.       — И еще, — Шура приподнимает руку, взглядом показывает неопределенно направо, в направлении другой комнаты. — Наш с тобой очаровательный знакомый прекрасно все слышит, но мало что понимает и принимает во внимание, поэтому ты бы ему сказал. Уверен, он будет в восторге.       И это его «в восторге» уже звучит куда более ядовито.       …И так, когда с плеч падает огромная гора ответственности, как организовать их потрясающее путешествие, и вся переносится на золотого, замечательного, потрясающего Шуру, можно на минуту вдохнуть спокойно. Только на минуту — прежде чем осознать, что самое интересное, в действительности, все равно остается за ним.       А ведь Сереже только начало нравиться чувствовать себя содержанкой.       Да, плюсом во всей их ситуации и планировании действительно было то, что, даже если бы Олег вдруг находился с ними в одной комнате в момент этого разговора — Сережа уверен, он не вступил бы и не выразил собственного мнения. Пока к нему не обратятся — за время, проведенное вместе, это запомнилось довольно четко — Олег пропускал информацию мимо ушей, слышал, но не концентрировался.       Из-за постоянной боли, естественно, которая ни на миг от него не уходила, и вот уже это было совсем не весело.       Да, личный разговор предстоит им совсем скоро, но Сережа все равно тянет до самого последнего, безжалостно пропустив все ранние дедлайны, пока и документы, и билеты уже не лежат у него на столе в совершенно открытом свободном доступе, а Шура, только сетуя, что и в этот раз не увидит Париж, укатывает в неизвестность, оставляя им машину, и в доме они надолго, на заметающую всю дорогу январскую вьюгу, остаются одни.       И ранним утром одного из дней становится понятно, что дальше тянуть нет никакого смысла.       Вьюга наконец стихает, оставляя после себя сугробы почти метр в высоту, свежий ледяной воздух и промерзающий до костей непонятный мандраж перед разговором. На памяти Сережи эта зима, наверное, одна из самых снежных, которые он вообще застал — или это так ощущается за городом, но, в любом случае, все вносит свою большую лепту в общую атмосферу. Когда Олег, только после рассвета, пока еще пасмурно, серо и почти бесцветно, обнаруживается в заросшем саду, одиноко, тихо и особо бесцельно разглядывающий укрытые белыми шапками елки, Сережа выходит к нему навстречу, подходит со спины, не стараясь никак скрыть своего присутствия (бесполезно), и только с детским восторгом поглубже запускает ногу в громко хрустящий от движения снег.       Он мог бы просто позвать его в дом, не отходя от теплого камина, но сейчас такое показалось неправильным. Что-то Олегу нравилось в этим пустом, давно не прибранном саду, Сережа видел: иногда он мог часами стоять у ржавой покореженной резной витиеватой калитки и смотреть куда угодно, больше в пустоту.       Наверное, так боль в голове меньше его беспокоила. Об этом они поговорить еще не успели.       Еще почти с пару минут он просто наблюдает, оставаясь в стороне: глаза Олега прикрыты, спина прямая, а руки в простой, тонкой белой рубашке только слегка касаются ледяной ограды. Сам Сережа, вырядившийся капустой в несколько слоев одежды от свитера до теплого шарфа, разве что без шапки, на контрасте с этим наверняка выглядит нелепо и смешно. Резкий порыв ветра только колышет ветки деревьев, осыпая вниз комья снега, благо хоть не на головы и не за шиворот, а из-за отсутствия солнца и отсутствия хоть каких-нибудь прочих звуков тишина кажется напряженной и мертвой.       Если б хотя бы несколько светлых лучшей прорезали густые серые облака, настроение, он уверен, от такого вида было совсем другим.       Сейчас же все напоминает скорее затишье перед бурей.       — Олег, — зовет Сережа, нарушая затянувшееся молчание.       Тот медленно ведет головой, впрочем, глаз не открывая; он и без того чувствовал, что он здесь, вот только имя — одно оно — по-видимому, дает ему установку слушать и вникать.       — Тебе тут нравится? — спрашивает вдруг вместо того, что планирует. Вопрос сам срывается с языка.       Олег, помолчав, медленно кивает.       — Вообще, в целом. В этом доме. Почему ты… не остановился в городе, например? Раньше ведь ты много путешествовал.       «И искал Шарлотту в большей степени».       — Здесь спокойно, — отвечает Олег. — Нет… никакого смысла… быть где-то еще.       — Здесь твой дом, я понимаю. Но… разве только здесь?       Свернул на опасную дорогу. Сережа прикусывает губу, посматривая со стороны, но Олег все так же спокоен, смотрит, правда, вниз, больной, почти потемневшей желтой радужкой как никогда сильно напоминает сверхъестественное существо.       — Не только.       — Еще Франция, да? — шажок ближе. Снег скрипит, хрустит ветка под ногой от неосторожного движения.       Сережа прижимается плечом к чужому плечу, даже через теплую ткань пальто чувствует, какой Олег холодный. Не задумываясь об этом дольше, протягивает ладонь и накрывает своей чужую, согревает через перчатку.       — Уже давно нет.       — Когда ты был там в последний раз?       — Давно.       — В Революцию, да? — уточняет осторожно. Дождавшись кивка, судорожно выдыхает. Губы, по новой искусанные, начинает щипать от холода и ветра, он снова облизывает их и неприязненно морщится: кажется, молодец, Сережа, таки добился трещины и металлического привкуса крови на языке.       Олег лишь мгновенно дергает головой, и это единственная его реакция.       — А ты вообще… ты помнишь, как туда добраться?       Очередной кивок. Сережа, дернув уголком губ, силится аккуратно улыбнуться.       — Олег, а что если… если бы ты показал мне… дорогу? Мы могли бы там побыва…       — Нет, — вдруг. Резко, как порыв ветра. Сережа замирает; Олег, подняв голову, смотрит вперед, и со стороны кажется, что зрачки, итак вертикальные, как у хищника, сузились в одну сплошную тонкую линию.       После этого повисает молчание, и Сережа, трещно ожидая продолжения или объяснения, встает напротив, закрывая собой обзор на сад и прижимаясь поясницей к твердому ободу ограды. Ужасно неприятно, железо впивается в спину — но сейчас плевать.       Прости, Олег, но это нужно сделать.       — Что нет? Ты даже не дослушал.       — Ты туда не поедешь, — внезапно четко, словно на одно это уходят все силы.       — Правильно, я не поеду, — быстро проговорил, качая головой. — Мы поедем. Давай? Олег? Нам нужно туда поехать, я просто не знал, как лучше тебе сказать, но…       — Нет, — Олег мотает головой. И стоило бы подумать еще о том, как именно вести разговор, потому что то, что начинается, совсем не похоже на адекватную реакцию.       Олег не хочет и слышать об этом — хочет отстраниться, не моргает, упирая взгляд в одну точку, и да, надо, надо было подумать над словами, неумелый ты идиот! — но Сережа только хватает чужое бледное лицо в свои ладони, заставляет остановиться и посмотреть на себя.       — Успокойся. Что у тебя опять в голове? Болит? Олег, будь со мной, просто послушай меня, ладно?       — Нет. Ты туда не поедешь. Мы не…       Нет.

      Уходи.

      Нельзя. Аня…       Нет.

Она убьет тебя.

      — Шарлотта…       — Шарлотта мертва, Олег, ничего она нам не сделает! — не сдержавшись, громко и на одном выдохе.       Тишина.       — Она мертва, — тише. Почти шепотом. Крепко держа лицо в ладонях, ближе, чтобы поймать на себе остановившийся, замеревший взгляд. — Нам очень нужно туда, понимаешь? Нам нужно снять с тебя проклятие.       Не понимает. Взгляд мечется, как загнанный, как испуганный.       — Олег. — Сережа держит крепко. Потом извинится. Сейчас… снова придется сделать больно. — Так нельзя, понимаешь? Ты болен. Тебе нужна помощь. Почему ты… — Голос злостно, предательски срывается. — Почему не хочешь? Неужели тебе нравится так жить?       Я уже говорил, что то, что с тобой сделали, несправедливо. Говорил и буду, и не отойду теперь, потому что чтобы выбраться на свет, чтобы просто иметь на это силы, тебе нужен первый шаг, толчок, который ты сам сделать не в состоянии. Господи, Олег, просто позволь тебе помочь.       Просто дай руку и позволь себя поднять, а дальше, обещаю — найдешь силы идти вперед.       Олег как по щелчку, наконец, поймав взгляд, перестает и говорить, и мотать головой, замирает в тишине, только ветер поднимается и становится еще темнее от набежавших темных черных туч; радужка оттого видится еще темнее, из янтарно-золотой — почти в карий, почти… почти, но не он — совсем не он.       Сережа ловит себя на мысли, что может поцеловать его прямо в этот самый момент.       Их губы близко, дыхание — уже одно на двоих, но вместе с тем та же мысль обогревает внутренности кипятком и в неосознанном, необдуманном страхе сжигает саму себя дотла. Снова ощущается больно впившийся в спину металлический штырь, Сережа рвано выдыхает, открывает рот, отдергивая от лица ладони, но так ничего и не говорит. Ком в горле мешает.       Олег даже не поймет сейчас, что произойдет — обрывает Сережа сам себя.       Он не поступит так с ним.       Вместо этого — уводя взгляд, прижимается ближе в очередном, совсем не надоевшем объятии, прячет собственное лицо в чужой шее, запускает руку в ломкую копну волос и замирает.       — Олег, поехали, — только и шепчет. — Мы должны это сделать. Так надо. Надо.       Потерпи еще немного, мой хороший. Скоро станет лучше.

V

      Когда Олег целует его, вжимая сильным телом спиной в поверхность, Сережа сорванно стонет.       Тело дрожит; холодно, но это почти не чувствуется, игнорируется и совершенно легкая, не по погоде накинутая (или уже снятая?) одежда, дрожь — от прикосновений, мажущих и крепко стискивающих, таких жадных, настолько желанных, до сбитого дыхания и вот таких ужасных, шумных, звонких нечленораздельных звуков.       Горячие, как раскаленная добела железка, губы на шее как будто выжигают на коже метки — одна за другой, выше, ниже и по всей поверхности-картине, одними только малиновыми красками.       — Олег… Поцелуй меня, — просит Сережа, когда удается вдохнуть побольше воздуха в судорожно сжимающиеся легкие, тут же снова стонет, выгибаясь навстречу очередному засосу-укусу на шее, и безуспешно пытается оторвать от нее чужую голову и поднять, чтобы встретиться взглядами. Так хочется… как же хочется… — Олег, поцелуй…       Олег снова кусает — Сережа вскрикивает, но совсем не от боли — и по телу разливается горячее пламя, выжигающее любые неприятные ощущения, растекается истома, эйфория, больше похожая на нечто запрещенное, запредельное, пограничное… Выламывает от новых, бесконечных, таких сильных касаний, плавящих спину, талию, поясницу, неприкрытую ничем, кроме тонкой ткани рубашки, и мутный взгляд только и силится увидеть в происходящем впереди что-то осмысленное.       Но в происходящем нет ровным счетом никакого смысла, тут только заснеженный сад, темнота, холод поверхности дерева за спиной и — совсем рядом, вжимающее в себя, нечеловечески сильное тело.       — Олег, ну пожалуйста…       Олег рычит, перебивая, разрывая общую тишину, резко впивается пальцами в оголенное бедро, расчерчивает мазком и по нему горячий след — но вместо выполнения просьбы, словно издеваясь, оторвавшись, только переходит на другую сторону.       И пытка начинается по новой.       Горит так, что сил терпеть уже нет — Сережа выгибается ближе, плотнее, царапает в полубеспамятстве спину, стыдно, громко ахает, еле держась на отлетающих уже куда-то ногах, только из последних сил может повернуться и попытаться позвать, попросить в очередной, третий, видимо, последний раз.       Кажется это очень важным, настолько, что даже мыслей о чем другом — более открытом, тесном, личном и интимном — не возникает, мозг зацикливает одно-единственное желание, доводя до исступления.       На третий раз Олег его слышит.       И глаза у него карие — даже в полумраке видно, так четко, что перепутать нельзя, и такие, господи, красивые, что перехватывает дыхание окончательно, и происходящее смазывается слезной пеленой.       — Поце… поцелуй, — просит он, дрожащей ладонью накрывая чужую шею. Ему так это нужно.       Просто один простой поцелуй.       — Я не могу, — вдруг говорит Олег, четко, осмысленно и ясно, с сожалением в голосе и прямой, полной уверенностью.       — П-почему?       — Я не могу. Сереж… — он склоняется, горячо касается мокрой щеки, носа, век... но никак не раскрытых губ. Крепко вжимает в себя, и Сережа цепляется в ответ.       Карие глаза полны такой сильной вины и боли, что непонятно, как их мир с таким грузом вообще может существовать.       — Я не понимаю.       — Ты поймешь, любовь моя. — Очередной поцелуй — в ухо и стык шеи и плеча, снова выше, по уже исследованному, сцелованному. — Будь осторожен. Я прошу тебя. Я не смогу тебя защитить, понимаешь? Не сейчас.       — Олег, да что ты… Как ты вообще…       — А теперь проснись. — И это звучит громче; это звучит усиленно, волнами эха или грома при выдергивании из омута, и оно же смывает ледяным цунами все бывшее желание и удовольствие, весь трепет и силу, заменяя подступающим комом страхом. — Тебе нужно проснуться. Не доверяй. Я прошу тебя, не дове…       Изображение смазывается, как старая водянистая пленка, как жаркий воздух, плывущий от огня, и Сережа тщетно моргает, пытаясь восстановить утекающие фрагменты — только цепляется, кажется, шепчет что-то, мотая головой, только чтобы все вернулось, отмоталось назад, на минуту, всего минуту ранее.       Олег не договаривает; лицо его искажается, глаза снова мерцают нечеловеческим красным, затем желтеют — привычно, старо и зло, и он смотрит, и руки держат куда крепче, чем раньше, и Сережа задыхается, видя, как он улыбается, показывая клыки.       А потом он кусает его, по-настоящему, вгрызаясь в кожу глубоко, удовольствие, страшное и неправильное, поднимается в груди, и Сережа, раскрывая глаза, с вскриком подрывается на кровати.       В комнате темно — только небольшой свет идет от мерцающего обогревателя да забытой, незатушенной свечи, а еще непривычно жарко, душно и тихо, и не сразу удается усмирить бешено скачущее сердце и гремящее внутри, несмотря на окончание сна, возбуждение.       Цепляясь пальцами за одеяло, не моргая, высматривая в окне хоть что-то, за что можно уцепиться, он пытается отогнать приставшие, как банный лист, картинки, скорее больше даже из начала, чем из конца.       Хотя и то, и то — абсолютнейший, беспросветный пиздец.       Может быть, поэтому он и не сразу замечает, что уже некоторое время в комнате не один — и Олег стоит в дверях, хмуро, внимательно за ним наблюдая.       Сережа только рвано выдыхает и отодвигается ближе к спинке кровати, прижимая к себе колени и радуясь, что в темноте не так видно, насколько сильно он покраснел.       — Олег, а ты… чего не спишь? В смысле, не отдыхаешь, — поправляет он, борясь с онемевшим непослушным языком. Олег выглядит куда более озадаченным. — Нам… нам завтра… то есть сегодня утром, да… выезжать же… Да?       — Ты странно себя вел во сне, — говорит, не двигаясь. Сережа сглатывает и на секунду прикрывает глаза.       Вот же угораздило.       — Д-да? Наверное, сон какой-то… приснился, — облизывает пересохшие губы.       Да, еще какой.       — Издавал… звуки…       — Можешь, пожалуйста, не продолжать? Просто кошмар, я… забудь.       На этом все, по сути, и заканчивается — Олег никогда не спорит в такие моменты и только смотрит, чуть склонив голову, а после, верно, убедившись, что все в порядке, делает тихий шаг назад. Даже спокойной ночи не желает.       И вдруг Сережа его останавливает.       — Н-нет, погоди! Олег, ты…       Пауза. Олег так и остается — недвижим и внимателен. Желтые глаза с вытянутыми зрачками, прямая спина, практически отсутствующий взгляд, когда голову не пронзает вспышками жгучей боли. Клыки тоже, наверное, есть, но не заглядывать же ему в рот, боже.       — Ты можешь остаться? — договаривает он наконец. После такого, конечно, вариант не самый лучший — но вряд ли Сережа в принципе теперь уснет. — Поговорим, может, или просто… пообнимаемся.       «Успокоимся».       И двигается, освобождая место и откидывая вторую половину одеяла, когда Олег, недолго раздумывая, делает шаг в комнату.       Что он в действительности хотел ему сказать, может быть, удастся досмотреть потом. В следующем… таком сне.