Солнце в каждом

Я приду туда, где ты Нарисуешь в небе солнце Где разбитые мечты Обретают снова силу высоты. — Позови меня с собой Отведи Отведи меня домой Домой Я хочу приложиться к земле И укрыться землёй. — элли на маковом поле

      — Улет! Так вы по-настоящему, значит, кровь пьете… а что еще можете? Сверхсила? Сверхспособности? Телекинез, чтение мыслей, полет, сверхскорость? В летучую мышь превращаешься?       — Скорость… и еще видим хорошо. И слышим. И чуем. И это не «улет», — кривится Леша, качая головой, но вот Кирилла, похоже, это не останавливает: судя по тому, с каким рвением он огибает его и идет вперед спиной, не боясь споткнуться и грохнуться, и как горят неподдельным интересом его глаза, он может болтать и расспрашивать долго.       Сначала Леша радовался, что последовавший после признания… разговор только поначалу был тяжелым и что аптеки, где можно было бы купить успокоительное, располагаются совсем недалеко от кладбища (на всякий случай).       Сейчас… он и не знает, что лучше. Ожидание страха и неприятия было в нем настолько сильно, что, видя сейчас по-детски яркий восторг, Леша озадачивается, он растерян и понятия не имеет, что делать дальше, не по сценарию.       — Так, значит, а по слабостям что? — Кирилл не выжидает ни секунды паузы. Смотрит сначала наверх, на пасмурное небо, которое, впрочем, не спасает от того, что Леша идет, закрыв лицо капюшоном и стараясь не показывать наружу голые руки из-под рукавов, потом снова переводит свой взгляд ниже и ехидно замечает: — Вы же не можете быть во всем самыми. Ну солнце… а ты на нем типа как Эдвард сияешь? У-у, это кожа убийцы, Белл-.       — Я на нем сгорю, вообще-то, — хмуро отзывается Леша, насупившись. Кирилл звонко смеется, и долго обижаться на него за это не получается.       — Ну сорян, бро, окей, прям-таки сгоришь? В горстку пепла превратишься?       — Нет. Я… я вообще не проверял, но это просто очень больно. — Леша неопределенно ведет плечом.       — А еще какие слабости есть? Осина, да? Серебро? — Леша кивает, не делая поправку, что, на самом деле, не все и не у всех. — Вербена?       — Что?       — Что? Нет? Окей, проехали, — отмахивается Кирилл. — Ты не подумай, я это узнаю не потому, что хочу тебя грохнуть, если что, — говорит неожиданно, как будто пораженный осознанием, и быстро мотает головой; Леша не удерживается от короткой улыбки краешком губ. — Чеснок?       — Нет, это миф. Тебе самому не противно, когда рядом в автобусе человек воняет чесноком и луком? Ну вот и все.       — Ладно, — просто отзывается Кирилл, и на целую минуту перестает говорить, даже начинает идти нормально, вперед лицом, плечом к плечу с Лешей, и остается, что ощущать тепло человеческого тела совсем рядом, слушать звук сердцебиения и шум крови, летящей по венам.       — Кровь еще, — кашлянув, добавляет Леша. Кирилл, моргнув, переспрашивает.       — Кровь, это тоже… слабость, — поясняет он. — Если ее не пить… очень быстро теряешь рассудок, и… иссыхаешь. Кто-то может держаться… у кого есть устойчивость к жажде, но и они с течением времени… того.       — «Того» это типа просто дольше «сохнут»? — тихо уточняет Кирилл. Леша отрицательно мотает головой и, вздохнув, решает, что, похоже, пора бы объяснить.       — Нет. У вампиров много слабостей, но бывает и иммунитет. Кто-то, в отличие от других, может находиться на солнце. Кому-то плевать на то, если его ударят серебром или осиной, но в целом никому не будет приятно ходить с колом в груди или изрешеченным пулями, — Леша трет затылок через капюшон, чуть не срывает его случайно и чертыхается. — А кому-то не нужно пить кровь, но он просто сходит с ума… становится как маньяк, который, ну, убивает только из удовольствия, понимаешь?       Веселость пропадает разом — это Леша видит по чужим глазам и ускорившемуся сердцебиению. Хотя Кирилл внешне старается не показывать, что тема разговора зашла слишком далеко, Леша читает это по его мимике, по его внешнему и внутреннему состоянию, как по открытой книге.       — Кх, и ты… — начинает Кирилл, смотря себе под ноги.       — Если в меня воткнуть кол, мне будет больно, но я не умру, — отвечает Леша, пожевав щеку.       — А. Слава богу, — как-то слишком облегченно выдыхает Кирилл. — То есть в смысле, ну, это тоже хреново…       — Теоретически, и от серебра я умирать буду медленно и еще смогу себя спасти, только если не успеть сжечь…       — Так, все, ладно, я понял! — перебивает Кирилл, и Леша не удерживается от смеха. Может быть, это и жестоко, отчасти, но Кирилл ведь сам поинтересовался, так? — Фига тебе не везет, конечно… А как стать вампиром?       Теперь смех у Леши резко обрывается. Он поднимает голову, вперивается взглядом в профиль Кирилла, спрашивая мысленно, зачем он задает этот вопрос, и отвечать, конечно, совсем не хочет.       — Умереть, — просто говорит он. — Когда вампир тебя обращает. Умереть с его кровью внутри и потом, ну…       Потом — проснуться в лучшем случае в морге, в худшем — в земле, ртом пытаясь отплеваться от комьев грязи и с силой вытаскивая себя из проломленного гроба, затем — выше, через тонну веса земли к солнцу, потом с криками и ожогами по всему телу прятаться в тени и пытаться понять, что происходит и почему, господи, так чертовски холодно.       Леше повезло, что в этот момент вампир, обративший его, был рядом и все объяснил, не дал напасть ни на кого или сделать с самим собой что-нибудь… что-то, от чего не умрешь, но конкретно пострадаешь.       — Тоже проехали, да?.. — спрашивает, не ожидая ответа, Кирилл, и Леша кивает.       Он не знает, куда они сейчас идут, насколько далеко отошли от кладбища и от машины, но впервые за очень большое количество времени Леше почему-то не хочется об этом думать, как и о том, сколько всего висит над ним неподъемным домокловым мечом. Он не прогуливался так с кем-то… годы, наверное, просто болтая на разные темы, приятные и не очень, но не связанные с тем, должен он что кому или нет, разговоры с, можно сказать, равным ему… но живым, из плоти и крови, чувствующим, да, слабым физически, но сильным во всем остальном, самое главное — живущим и дышащим.       Леша бы многое отдал, чтобы они не заканчивали прогулку. Хотя бы немного задержались.       — Еще я могу стирать людям память, — вспоминает вдруг Леша, говорит в застоявшуюся тишину между ними, нарушаемую грохотом проезжающих машин на трассе далеко. — И заставлять их делать, что я хочу. Ну… не с тобой. С тобой не получается.       Кирилл, только было хотевший спросить, закрывает рот.       — Это потому, что ты соулмейт и… — он осекается. Затем нервно, опуская взгляд на грязные пыльные кроссовки, трет нос рукавом: так и не избавился от этой привычки, как и не перестал заставлять себя дышать, имитируя движения грудной клетки. — И вообще… прости.       — Ты уже извинился раз десять, наверное, Леш.       — Я не должен был тебя в это впутывать.       — Вообще, мне до сих пор как-то… поверить, что ли, трудно, — смешок. — Без обид, я иногда ловлю себя на мысли, что случайно покурил что-то не то, или ты на колесах каких, а я на серьезных щщах тебя слушаю, киваю тут…       — Тебе доказательство нужно? — резковато спрашивает Леша, почти сразу корит себя за такой тон, прикусывает язык, но Кирилл быстро машет руками, и добавить он ничего не успевает.       — Слушай, не каждый день к тебе подходит твой соулмейт, ведет к своей могиле, а потом говорит: сюрприз, наебал, вот он я, ах, да, еще вампиры существуют и есть воскрешение, ты только в обморок не падай! — Кирилл останавливается и, пока говорит, излишне сильно жестикулирует: так, что Леша с опаской оглядывается в поисках прохожих в переулке между невысокими старыми пятиэтажными домами, подозревая, что те и без суперслуха отлично все разбирают, но никого нет, они одни. — Так что дай мне время, а потом… ну, можешь познакомить меня со своими дружбанами, а дальше как-нибудь…       — Нет! — Леша выпаливает раньше, чем осознает, что услышал, и поднимает на Кирилла взгляд. — Ни с кем я тебя знакомить не… не буду, это опасно. И ты в опасности, и вообще…       Кирилл молчит.       — То есть… — Леша закапывает себя сильнее. — Я не то хотел сказать, я… Я не дам тебя в обиду и…       — Девчонкам это заливай, — отзывается Кирилл, хмурясь.       — Послушай, пожалуйста! Я правда очень жалею, что нашел тебя, то есть не жалею, но мне жаль, что из-за меня ты знаешь о нас, ты знаешь, что есть опасность, но… Кирилл, я… нашел тебя и потому, что тебе так и так грозит опасность, просто потому что я уже обращен, — выпаливает он наконец на одном выдохе. — М-мы, то есть я, то есть те лица, с которыми я работаю, они ищут соулмейтов у вампиров, не важно, знакомы они или нет.       Зря, Леша думает, он говорит об этом сейчас. Лучше бы еще погуляли, лучше бы Леша молча отвел Кирилла в безопасное место и не посвящал ни во что, а потом, как разберется, просто отпустил бы жить, как раньше, может, попросив кого-нибудь стереть ему память… Вот только такой план был бы провален на первом этапе, потому что ничего у Леши никогда не получается, как надо, ни рассказать, ни выяснить, ни договориться, ни защитить, и тем более он не смог бы решить за другого человека. Уже ведь посчитал, что Кириллу будет лучше знать о его существовании.       — И поэтому, — продолжает он, — я нашел тебя, я не хочу, чтобы кто-то добрался до тебя раньше, особенно те, кто знают меня. Прости, что так вываливаю все на тебя, но…       Но у меня нет больше никого, кроме тебя, думает Леша.       И зачем вот это вот все, все, что Леша делает, если он не сможет его спасти и позволит охотнику с Ирой до него добраться?       — И что ты собираешься делать? — серьезно и спокойно спрашивает тот, расслабленно остановившись на самом углу здания, у выхода из неприметной многоуровневой подворотни во двор, пустой и неприглядный.       Леша с минуту молчит, отойдя ближе к тени от стены.       — Не знаю, — честно признается он. — До этого уровня я как-то не доходил, если… прям конкретно. Но ты… зато ты теперь будешь знать, что может случиться. Это лучше… чем… не знать…       — Ну спасибо, кэп, — со смешком отзывается Кирилл. — Теперь, если на меня нападет вампир, я точно буду знать, что это вампир.       Если тебя похитили и куда-то везут, действительно, лучше знать, почему и за что, и кто похитители такие, даже если ты ничего не делал, чем просто следить за тем, что делают чертовы охотники. Ведь если Леша нашел его так легко, всего лишь при помощи одного мага-ищейки (верховного мага города, вообще-то, но не суть), то, значит, и у Иры есть свои способы.       — Сейчас мы, наверное… можем вернуться? — заворачивает тему Леша. — Мы как-то далеко ушли, да и время…       — Ну, я мальчик не маленький, — хмыкает Кирилл в ответ. — Живу один, распоряжаюсь финансами тоже сам. А ты… тебя добросить может куда?       Леша мотает головой, судорожно пытаясь придумать, что делать. Мысль, что сейчас им придется вернуться и разойтись ему не… нравится, он не хочет, хотя и понимает, что вот так, вблизи, друг рядом с другом, находиться небезопасно. В идеале Леше бы присматривать издалека, следить скорее за охотником и самой ведьмой, в случае чего имея возможность оттащить Кирилла куда-нибудь, но…       — И давно тебе семнадцать? — вдруг, явно не удержавшись, выпаливает Кирилл, сразу начинает пакостливо, довольно смеяться, и такая попытка разрядить обстановку действует, как надо. Леша, закатывая глаза, поправляет, что вообще-то шестнадцать, а если точнее, то двадцать один, и они почти ровесники.       А потом, кривовато улыбаясь, Кирилл говорит тише:       — Ты… тебе, видимо… было очень одиноко, раз ты решил найти меня. Чужого, по сути, человека.       И ты даже себе не представляешь, насколько, думает Леша. Не чужого, хочется поправить. Ты им никогда не был, с самого начала, еще когда мы были незнакомы. Но этого он не говорит; улыбается ему, признавая, что возвращаться в действительности надо, довести до дома в целости и сохранности и самому отправиться по делам. Одно себе позволяет: обещает, про себя, но искренне, сделать все возможное.       Обещает себе уйти и от Иры, и не искать ни охотников, ни обратившего его Дмитрия.       — Какая душещипательная сцена, мелкий, — раздается вдруг голос, и Леша мгновенно холодеет, разворачивается и сталкивается лицом к лицу с Вадимом — в полном, господи, охотничьем обмундировании и с пистолетом, снятым с предохранителя. — А теперь давай-ка, расскажи мне, что ты тут делаешь, м?       Не сразу Леша замечает, что стоит, заслонив своей спиной человека. Даже зная, что Вадим в Кирилла не выстрелит (у всех охотников чертов кодекс чести), он раскрывается сам, хотя от пули, наверняка замешанной одновременно и из осины, и из серебра, у него нет и не будет возможности ускользнуть.       А потому он только и может, что оскалиться, зашипеть, обнажив клыки, и попытаться броситься прямо в разинутую пасть зверя, охотника, поставившего капкан.       — А это… не вампир, ага? — слышится напряженный голос Кирилла. — Пиздец?

V

      Сережа вообще до этой недели не знал, что из России во Францию можно добраться на поезде и что деньги, при их наличии и правильном употреблении вместе со связями, могут творить что угодно.       Очень странно после того периода жизни, когда ты подсчитывал, хватит ли тебе на пакет рамена или придется сегодня вечером голодать, переходить в тот, где ты без официальных документов оказываешься в другой стране за какие-то пару дней дороги.       О документах, Сережа решает, лучше никому не распространяться.       Восточный вокзал Парижа встречает их сероватым небом, редким мелким снегом, не ложащимся сугробами, как дома, по дорогам, и странноватым ощущением, что будто бы никуда из Петербурга Сережа и не уезжал. Как будто он снова, после короткой перебежки через Москву, оказывается дома, хотя все окружение вокруг ново.       Еще на подходе, пока поезд медленно снижает скорость, готовясь к остановке, он не может отлепить своего лица от большого окна в купе. Восторг, восхищение и неверие — да-да, с этим все понятно, об этом Сережа старается и не думать, чтобы не повторяться; но как же крепко схватило и не отпускает щемящее чувство, что ему уже сейчас, не сойдя ногой на перрон, так нравится это место, так отзывается в груди, словно он был здесь давным-давно. Париж был любимым городом его матери, но и это было не то, нет — далекая детская мечта побывать тут однажды не идет с настоящим ни в какое сравнение.       А ведь Сережа в действительности был тут когда-то — и не раз.       На вокзале шумно. Из гула разговоров нельзя вычленить ни одной фразы, даром что большая часть из них перемешивается французской и английской речью с редкой, совсем редкой знакомой, а из различимого громкие роботизированные голоса объявлений на двух языках, периодически прерывающие монотонный шум, пока Сережа ведет Олега мимо всех оставшихся пунктов безопасности к выходу, где их должны ждать. Нет нужды говорить, как они прошли границу — если честно, Сережа сам не знает, как, потому что в моменты досмотра и проверки документов бледнел и пытался вспомнить, что говорить нужно, и одно это перебивало и нервы за поддельные документы, и страх, что Олег сейчас что-нибудь вычудит.       Но нет, всю дорогу Олег провел молча, не отвечая даже на короткие попытки Сережи его разговорить. Обиделся или просто отключился на время, перезагружая систему… во всяком случае, больше «нет» он не говорил, притворялся перед проверяющими немым и недееспособным, и Сереже приходилось работать за двоих.       Сейчас он двигается вслед за Сережиными движениями, повинуется молча его руке, обнимающей его за плечо, не отпускающей, чтобы не потерять, не дай боже, в толпе, иначе не найдет, и огромные двери выхода становятся все ближе. Когда подходят, Сережа за секунду успевает, привстав, накинуть на голову Олега шляпу — немного нелепую, пусть и подходящую к костюму с верхним пальто (совсем ему не нужным, но людям вокруг этого не скажешь), но тем не менее неплохо закрывающую от дневного света. Повезло, что сегодня не солнечно: Сережа не хочет доставлять Олегу больше дискомфорта, чем необходимо.       Он переплетает их пальцы, пока ищет глазами в толпе человека (вампира, снова поправляет он себя) с необходимой табличкой, и слышит, как от этого движения Олег впервые издает хоть какой-то звук — еле слышно, у самого уха, выдыхает.       — Все хорошо, — тихо шепчет Сережа, зная, что его слышат.       В ответ чувствует, как его ладонь несильно, но ощутимо сжимают, и почему-то становится стыдно.       — Пойдем туда, — облегченно вздыхает, когда наконец видит. Вдалеке, у дороги, рядом с машиной, их и правда ждут, держа на весу белую табличку с именами на русском. К тому же, встречающий их весь в черном, в капюшоне и солнечных очках.       Знакомый Шуры, которому тот позвонил с неделю назад, после начала проработки их безумного, казалось, плана, согласившийся встретить их, провезти по городу и за городом, куда понадобится.       Сережа мог узнать бы больше: как и каким образом Шура вообще все это организовал, через другого своего друга, того самого Птицу, или по собственным каналам, или же он состоит тайно от Олега в каком-то клане… но решил, что вот это уж точно лишняя для него информация. Главное, что этот вампир, вроде как, сейчас на их стороне, а если бы и не был, с Олегом никому из них не справиться.       Когда они подходят, вампир улыбается, и Сережа, перестав бешено до заболевшей шеи мотать головой из стороны в сторону, бегло рассматривает его получше. Чуть выше, по-привычному бледный, но с улыбкой, необычно для вампира, доброй и широкой, сразу внушающей (по-настоящему!) доверие, он опускает табличку, берет ее поудобнее, затем снимает очки и вытягивает руку для рукопожатия. А потом говорит тепло и с небольшим французским акцентом:       — Роман. Вы даже раньше, чем я предполагал.       Сережа снова чувствует на ладони усилившуюся хватку, чужое движение головой, и успокаивающе — ну, он старается, — проводит кончиками пальцев по чужим, притесняясь боком. По взгляду Романа становится ясно, что и от него это движение не ушло из внимания, но стесняться или отстраняться Сережа не стал. Настороженное выражение лица вампира напротив, упавшее на Олега на секунду, тут же сменяется прежним спокойствием, и он кивает в сторону большого тонированного внедорожника.       Господи, как в сказке, где тыква превращается в карету и не расколдовывается обратно.       — Ты Серж, oui? — спрашивает Роман, отвлекая ненадолго. Сережа растерянно кивает, чуть ли не облизываясь — господи, он и сидеть в таких не сидел… — Сейчас, наверное, в отель? Сразу такой вопрос, у тебя есть права?       Он растерянно кивает во второй раз, куда сильнее, а потом понимание достигает его мозга.       — Может, поведешь тогда? — улыбается Роман, будто читая его мысли — а может, и читая, кто ж их разберет.       Что ж, Олегу как раз не нужен отдых, а Сережа выспался в купе и сейчас полон сил, как никогда, а потому уверенно забирает ключи и тащит Олега к передним сидениям, не слушая дальнейший фоновый рассказ Романа про звонок какому-то Николя, вопросы о дороге и о том, не лучше ли сейчас сначала заехать в забронированный отель.       Они во Франции, господи, и могут объехать весь Париж. А мысли о плохом лучше оставить — поэтому он улыбается Олегу, широко, как может, и кажется, видит, что уголок чужих губ кривится в небольшой улыбке в ответ.

V

      Забирать ключи и садиться за руль оказывается не такой хорошей идеей, как кажется поначалу, и поэтому очень скоро Сережа с сожалением пересаживается с водительского на заднее.       Когда первый восторг от пребывания в совсем другой части света пропадает, сидящее в глубине чувство тревоги снова поднимается выше, периодически хватая за сердце. Из машины, в маленьком замкнутом мирке, в котором все, так только кажется, остается по-прежнему, становится почти невыносимо смотреть в окно и видеть мелькающие достопримечательности, старинную многовековую архитектуру, выставленную напоказ на узких улочках, в те же самые секунды, когда осознаешь, что человек рядом с тобой такой красотой насладится не может — более того, ясно, что все вокруг причиняет этому человеку нестерпимую для смертного боль, более жгучую, чем раньше.       Радости Сережа больше от пребывания здесь не испытывает, и поэтому же попросил Романа, на данный момент их гида, и навигатора, и какого-никакого гаранта безопасности, не заезжать в отель: им, вампирам, от этого одна трата времени, а его игнорирование ломоты в боках и спине от неудобного матраса не идет ни в какое сравнение с болью той, другой.       И пусть он совершенно не знает, что им искать, тем более — где, только примерное и уклончивое направление в области Форе-де-Нотр-Дама, вычитанное (Сережа потом обязательно попросит это прощение) из дневника Олега, — но с уверенностью попросил Романа развернуть машину от центра и наоборот ехать к границе города.       Далеко от Парижа, в часе езды — за это время мозг уж сможет что-нибудь придумать в панике, правильно? Заброшенное здание, вариант дачи, постройка давно развалившаяся… поспрашивать, в конце концов, местных, живущих около леса, засесть в библиотеке или архиве, даром что французского не знает, посмотреть документы, новостные сводки, да в конце концов, самому потащиться по городу на поиски, вряд ли там будет много строений, которые подойдут под описание старой, всеми забытой резиденции дворян из восемнадцатого столетия.       Если Ира говорила, что все там сохранилось в том виде, в каком и было оставлено, если там так и осталась вещь Шарлотты и Сережа точно сможет ее найти, значит на месте сориентироваться будет проще.       Или он просто тешит себя надеждами, стараясь не смотреть в окно и крепко стискивая чужую ледяную, онемевшую руку.       Олег не подает никаких признаков жизни с той последней короткой улыбки. Вот, кто не сводит взгляда с происходящего за стеклом: вперившись в окружение, потеряв связь с реальностью, он не двигается, только и видно чуть подрагивающие глаза с то сужающимся до узкой щелочки, то расслабляющимся зрачком. Сережа, в очередной раз безуспешно попытавшись тихо позвать его, остается просто сидеть рядом и греть собственным теплом рук белые ладони. А тягостное и неловкое молчание (кроме них двоих в машине находится и третий) через полчаса доходит до своего пика.       Когда Роман явно не выдерживает и спрашивает, то и непонятно, что ответить:       — Я не то чтобы сильно интересуюсь… Mais quand même, что вы хотите найти? Насколько мне известно, в той… — Он замирает, подбирая слово, и мельком смотрит в зеркало заднего вида. — …стороне нет заброшенных замков или особняков. Разве что те, что скрыты магом.       — Скорее всего так и есть, — кивает Сережа, так и не сформулировав ничего вразумительного. — Но другая ведьма сказала нам, что способ попасть туда точно должен быть.       — И не добавила, какой именно? — Роман улыбается. — Или дала какую подсказку?       Чувствуя себя глупым, Сережа снова кивает. Да, а он… нет, не не додумался спросить, просто Ира вряд ли ответила бы. Так и получается: ищи иголку в амбаре со стогами сена.       — Ну, тогда вы явно должны обладать огромной удачей, чтобы все получилось, — вампир пожимает плечами. — Peut-être que les locaux vous le diront.       Сережа переспрашивает. Роман, виновато выдохнув, переводит и тут же добавляет:       — Надеюсь, Фортуна улыбнется.       И в этот же самый миг Сережа ощущает, как хватка Олега на его ладони усиливается, а сам он в упор, не мигая, глядит вперед, на возвышающийся невдалеке лесной массив.       Небольшие дома, мимо которых они проезжают, минут через десять редеют и вскоре пропадают вовсе, и лес смыкается вокруг них. Как и, по ощущениям, сгущается воздух, вопреки включенной в автомобиле печке сквозящий легким зимним морозцем.       По сторонам от трассы, сколько видно, мелькает неубранный, лежащий сугробами снег. Дорога идет вперед, теряясь за далекими, кажущимися такими маленькими, деревьями, извивается змеей, в то время как время неумолимо движется к середине дня. Сережа планировал сначала лишь обогнуть лес, остановиться на его обратной части, в населенном пункте, примыкающем прямо к кромке, в целом, с небольшими изменениями, не хочет изменять этому плану и сейчас, просто пересечь лес насквозь, но как же ожидание не совпадает с реальностью — деревья, деревья, деревья вокруг навевают не самые сейчас нужные воспоминания, и легкая дрожь проходит по спине, ударяет в голову.       До этого момента, столько дней прожив в оставленном особняке, освоив лес вокруг и зная, что теперь-то он не опасен, Сережа и не задумывался, что от той ночи, теперь такой далекой, останется след, давший о себе знать лишь сейчас, в другом лесу, в другой стране, в других обстоятельствах.       Ночь, холод, страх и по-настоящему дикий, почти животный ужас липким слоем упали на лицо, сдавили шею и так же резко отступили, вернув в жизнь, где руку продолжает сжимать чужая крепкая рука, где светит солнце и деревья растут на расстоянии, не переплетаясь ветвями, не создавая самим своим существованием непроглядный мрак.       Сережа выдыхает и, присаживаясь по сидению ближе к холодному боку, тихо, сам себя не узнавая, и хрипло, просит Романа остановиться.       Потому что в накатившем страхе было кое-что еще, кроме воспоминания о пережитом месяцем ранее.       Боль в шее от совсем ненастоящей, эфемерной руки, промелькнувший ужас в глазах Олега, стоило лесу запечатать их в своих владениях, слишком яркая для него эмоция, и четкое ощущение déjà vu, испытываемое прямо сейчас — все это побуждает остановиться.       Хотя бы выйти из машины, вдохнув воздух полной грудью.       И понять, что то везение, о котором говорил Роман, на самом деле просто с точностью выверенная, кем-то специально и хитро подстроенная, спланированная ловушка, должная вот-вот захлопнуть над ним с Олегом свои сети.       И самое страшное то, что у них нет никакого выбора. Шарлотта мертва, а продолжает манипулировать, играть ими: Олегом, видимо, из мести, Сережей — потому что связан с ним, как с марионетками в кукольном театре. И если предчувствие его не обманывает, то и подвернувшаяся тропка, у которой Роман останавливается вровень с просьбой, и сам Роман, выглядящий — надо же, виновато, улыбаясь мягко, но сочувственно, тоже играя, складываются так совсем не случайно.       — Мы ведь не просто так пересекаем лес, а не огибаем его, потому что так быстрее, да? — спрашивает Сережа, не двигаясь с места, даже когда стихает гул двигателя и машина замирает у обочины. Олег рядом, напоминает он себе, и ему нужна помощь, а не лишние нервы — ни к чему подозревать лишний раз и нарываться на конфликт. Но не спросить он не может.       Спина вампира впереди, его спокойный, мягкий взгляд, не выражающий никакой опасности, мягкая грустная улыбка, появившаяся на лице — все в пределах допустимого.       Роман чуть качает головой, щелкает ремнем безопасности и, не оборачиваясь, признается:       — Сразу после разговора с вашим другом мне позвонила ведьма… demandé un service… попросила об услуге, просто помочь довезти до места. Я не знаю, какие у вас дела, — признается он честно. — Ничем, кроме этого, помочь не могу. Ира только спросила… — теперь уже он оборачивается, — помнишь ли ты о просьбе?       Он медленно кивает. Сковывающее напряжение медленно отпускает его, возникает скорее и больше непонимание, откуда оно взялось. Собственные онемевшие, кажется, пальцы из чужой хватки забрать удается не сразу, и после окончания разговора, когда Роман тихо в конце добавляет, что подождет их здесь, пока они не вернутся, Сережа обращает внимание, до какой же степени ухудшилось состояние Олега, чем ближе они, похоже. находятся к разгадке.       Прежде они хотя бы парой слов перебрасывались, и он ощущал и явно понимал происходящее, мог реагировать на разговоры, имена и действия.       Лицо, больше похожее на застывшую сейчас маску, белое и ничего не выражающее, на мгновение погружает в оцепенение.       — Олег, — тихо, полушепотом, но не стесняясь третьего лишнего свидетеля, говорит Сережа. — Ты узнаешь это место?       На звук его голоса Олег лишь едва двигает шеей, и в полумраке салона глаза его кажутся темнее и страшнее обычного.       — Пойдем прогуляемся, — он сглатывает. — Нам немного пешком пройти… Слышишь?       Олег слышит. Дергается его кадык, вблизи вздрагивают ресницы. Еле различимые движения, дающие облегчение, что рядом хотя бы не застывшая, омертвевшая статуя. Дрогнет палец, прочувствуется плечом сокращение мышц рядом, чуть дернется колено, обтянутое тканью черных брюк.       Приоткрываются его губы, не выдавая ни выдоха, ни облачка пара в воздух, а потом Олег произносит:       — Нет. — Такое знакомое, слышанное ранее, до принятия решения.       В следующий момент лицо обдает холодом, а звук рявкнувшей, громко распахнувшейся двери от своей неожиданности пугает и заставляет Сережу вздрогнуть.       На заднем сидении он один, а Олега нигде не видно — с такой моментальной скоростью, как будто только свет мог бы выиграть в соревновании.       Олега нет, нигде, ни впереди, ни сзади, ни по сторонам — он просто пропал, как в фокусе с исчезновением, растворившись в воздухе, оставив с приоткрытым ртом хватать вдохом январский мороз и ощущать, как колошматит о грудную клетку уставшее сердце.       Господи боже, Олег, ну что же ты творишь.

V

      — Слушай, чел… я не знаю, как тебя, но может… может, мы договоримся как-то, м?       Не получится с ним договориться, знает Леша, а потому не двигается с места на прицеле огнестрельного оружия. Если там обычные пули — поболит и перестанет, но если смесь обоих материалов, чтоб наверняка… Он продолжает скалиться, не отступая, потому что если дернется, Вадим точно выстрелит, и краем глаза следит за происходящим за спиной, ведь Кирилл, дурачина, уже попытался выскочить.       Слышно, как бьется его сердце, как стучит кровь в висках, как он старается спокойно, медленно дышать, не поддаваясь панике, но периодически шепчет заполошное, в ином контексте, быть может, смешное: «бля, бля, бля, бля...»       — Мужик, — снова зовет Кирилл, и голос его чуть срывается. — Может, уберешь пистолет?       Леша лишь сейчас чувствует крепкую хватку теплой руки на своем плече.       — Кирилл, уходи, — тихо говорит он, и из-за выдвинутых клыков получается глухо и рокочуще, усиливая его и без того неприятный, поломанный подростковый тембр. — Ему я нужен. Это человек, — обращаясь к охотнику, — отпусти его.       За прошедшие пять минут охотник, не убирая руки с пистолета, молчит и смотрит на них со знакомой Леше привычной гребаной безумной полуулыбочкой, того и гляди, начнет смеяться, как над какой-то комедией. Переводя взгляд с Леши на Кирилла и обратно, хмыкнув себе под нос, охотник делает шаг вперед, расслабленный, потому что Леша не кинется на увешанную амулетами и оружием машину убийств.       — Как забавно, — наконец, произносит он. — Ириша, значит, носится вокруг тебя, запрещает мне даже разговаривать, а ты… Ай-яй, предавать свою хозяйку очень нехорошо. Плохой вампир.       — Я никого не предавал.       Леша отступает чуть назад, на то же расстояние, которое между ними было, вписывается спиной Кириллу в грудную клетку и ощущает, как ответный удар его сердца бьет по спине. Как сильно и гулко.       — Да, правда? А, ну тогда вопрос закрыт, — фыркает охотник и вдруг быстро переворачивает пистолет в руке, словно собираясь убрать в кобуру, но… оставляет на месте. — Раз говоришь, не предавал… Но я же тебя все равно убью, малой, знаешь?       — Давайте-ка тут без убийств, а, — протестует Кирилл, и, господи, он все еще здесь, хотя должен был бежать. Вадим на него не смотрит. Вадим, может быть, не знает, что они соулмейты? Сколько он успел услышать? — Хватит на меня сегодня, дядь, давай мы тихо-мирно разойдемся и никто. никого. убивать. не будет?       Вадим притворно вздыхает.       — Не получится, пацан. Отойди-ка, а. Ты ж под гипнозом. А я не люблю, когда вампирчики, пусть и мои знакомые, решают борзеть.       — Я не нападал на человека, — тараторит Леша. — И не пил кровь. У тебя нет осно…       — Да-да-да, я понял, давайте быстрее, — цедит охотник. — Или нападай, или что ты там собирался дела…       Они одни здесь, осознает Леша. Ни прохожих в этой части улицы, ни открытых окон, из которых могли бы подглядывать чересчур любопытные бабушки или дети, все машины — далеко, и они сами виноваты, что ушли от кладбищенской ограды в сторону, где так выгодно напороться на подобное. Леша сам виноват. Леша должен был быть осторожнее и десять раз перестраховаться, убедиться, что охотник действительно занят.       — Так он же сказал, что не нападал! Слушай, мужик, я сейчас позвоню куда надо…       Вадим начинает смеяться, и сам Леша не удерживается, чтобы не глянуть на Кирилла.       — В полицию? Давай.       — Кирилл, уходи, пожалуйста. Я не могу тебя заставить, я…       — Да в жопу, — резко говорит Кирилл, а затем, Леша не успевает среагировать, меняет их местами, становясь прямо перед Вадимом, загораживая собой, своим телом и бешено стучащим, колотящимся в припадке сердцем. — Вот так это делается, да?       И Леше вдруг становится так страшно, что меркнет перед глазами.       — Нет! — рычит он на Вадима. — Не трогай его!       — Да он вроде и не собирается, — а Кирилл так крепко держит его руки, что, если бы Леша попытался применить силу и вырваться, чтобы выйти вперед, оставит синяки. — Я ж человек, меня не тронет, да?       Не должен. Леша молить готов, чтобы не тронул, чтобы не стал стрелять, не боясь случайно попасть вместо Леши в Кирилла.       Он ведь только его нашел.       А Вадим, судя по всему, оказывается озадачен, и одно это немного подотпускает подкативший к горлу ужас.       — Он же вроде сказал тебе уйти, пацан, — тянет охотник.       — Ну вот видишь, я не под гипнозом, значит? — усмехается Кирилл, но Леша видит, что руки его немного дрожат, пальцы он стискивает в кулаки, мнет рукав свободной рукой, другой крепко, если бы он был человеком, тоже до следов, держит плечо. — Может, у нас вообще свидание было, м? А ты подозрительный мужик, похожий на скинхэда, докопавшийся до подростка… Ему вообще шестнадцать, как думаешь, кому полиция поверит, тебе или мне, сыну прокурора? А у тебя еще огнестрел… А у меня телефон на записи, — тараторит он, бешеными от шока глазами глядя на охотника.       Теперь озадаченно моргает уже Леша.       — Ну как… может быть, все же договоримся? — выпаливает Кирилл на выдохе, и, отмерев, Леша с силой оттаскивает его дальше, становясь если не впереди, то хотя бы вровень, крепко сомкнув собственную руку на чужой груди.       Сердце бьется в руку — в такт, быстро, но ровно.       Вадим подозрительно долго молчит, но то, что посмеиваться он прекратил, не дает спокойно выдохнуть. Леша поднимает на него взгляд — угрожающий, насколько возможно, обещающий, что, если охотник сейчас не уйдет, он даже с дырами от пуль будет стараться вгрызться ему в шею.       Раздается щелчок, Кирилл вздрагивает.       Леша как в замедленной съемке опускает взгляд на него, затем на пистолет в руках охотника, и через секунду понимает, что может жить, а не умирать в который раз, теперь окончательно: Вадим убирает пистолет обратно на предохранитель и опускает его, убирает в кобуру, хмыкая, внимательно наблюдая за человеком, запоминая его лицо… и улыбается, поднимая руки.       — Ладно. Идите.       — А? — переспрашивает Кирилл.       — Я говорю… — со смехом отзывается Вадим, но Леше повторять второй раз не надо: он не собирается стоять и обмениваться любезностями, не сейчас, и, резковато (потом обязательно извинится) схватив соулмейта за шею, придерживая ее, делает рывок в сторону, ближе к оживленной трассе, игнорируя вскрик неожиданности, а затем и попытки отдышаться, потому что преодолеть почти километр за пару секунд для человека не очень… здорово.       — Хера ты… И я… охренеть. Охренеть!.. — Пауза. — Меня сейчас вырвет.       Кирилл сгибается пополам, а Леша не может перестать смотреть в ту сторону, откуда они пришли. Там, вдалеке, наверняка стоит охотник и размышляет, что делать с полученной информацией. Там, вдалеке, Леша не может его почувствовать, хотя отлично знает его запах, когда он не скрыт магией защитных амулетов.       Там охотник не просто так дал им уйти, Кирилл, быть может, лишь сыграл на неожиданности. Леша не до конца это осознает — чуть позже, по-любому, когда убедится, что они окончательно в безопасности, но сейчас единственной адреналиновой мыслью, скачущей в голове и бьющей по ушам, остается одна: Кирилл его спас.       Кирилл встал перед ним и охотником, Кирилл… единственный, кто так сделал — и, сейчас, ругающийся, согнувшийся, присевший у одинокого дерева на пешеходной части, прикрывший рот рукой и бешено глядящий за ним, Лешей, он кажется единственным человеком в его мире в принципе.       — Я, если честно, — бормочет Кирилл, не опуская глаз, и Леша слышит только из-за сверхслуха, так громко проезжают мимо машины, — короче, я его на понт взял. Сработало, ага? Нет, батя у меня правда прокурор, если что, обращайся, но… я пытался на диктофон поставить, но нихера ничего не записалось. Вот. Нормально же? Лех? А можешь… за водой сгонять, а?       Леша, мотая головой, прикусывает щеку и до боли расцарапывает ногтями кожу на внутренних сторонах сомкнутых ладоней.       — Нам надо… кое-куда пойти, — выпаливает он в конце концов. — Не домой.       Вполне возможно, им откажут, и Леша не удивится и не обидится, потому что ему нечего, совсем нечего предложить взамен. Но пока есть надежда, стоит попытаться. Отсюда… особенно, если Кирилл будет не против и им передвигаться быстро, совсем недалеко до центра, так?       У Игоря Грома ни Ира, ни охотник явно не могут к нему пробраться.

V

      Дорога в густеющем лесу петляет и изгибается, и солнечный свет, которого и раньше было не так много и который был весь скрыт серыми тучами, начинает пропадать совсем с каждой минутой, как трасса позади теряется вдалеке, а тропинка впереди виляет вниз, по склону заросшего плющом холма, туда, где понадобится фонарик и откуда веет морозным холодком. Сережа, ругаясь на себя, что не додумался надеть чего потеплее привычных и удобных кроссовок, с ногами пару раз успел увязнуть в сугробах, которые остались здесь с последнего снегопада, никем не убранные и не растаявшие. Идя вниз, стараясь не грохнуться, не споткнуться о корягу и не покатиться кубарем, как в прошлый раз, чтобы не попереломать себе все ноги, он не теряет надежды сначала просто докричаться:       — Олег! Вернись, пожалуйста!       …Но потом одергивает себя, когда дальше, из тишины леса, ему начинает вторить гулкое множественное эхо, от которого по позвоночнику и затылку табуном бегают мурашки и поднимаются волосы на голове.       Прошло минут пятнадцать с тех пор, как Сережа оставил машину и, попросив Романа их дождаться и не идти за ними, отправился искать хотя бы примерное направление, куда Олег мог пропасть. Следы, поначалу заметные, правда, он вскоре теряет из виду: сейчас, двигаясь по наитию и стараясь не сворачивать с изредка промелькивающей тропы, он надеется, что уходит не настолько далеко, чтобы потом пришлось искать его.       Минут через пять понимает, как-то даже слишком отчетливо, что не боится быть тут один, боится, напротив — если кроме них с Олегом тут может обнаружиться кто-то еще.       Déjà vu никуда не пропадает: Сережа видит эти изогнутые деревья, эти камни, пни и коряги в первый раз, но они так плотно и страшно закрепляются в сознании, ноги так точно несут его сами непонятно куда, что остановиться — специально, силой воли, заставив себя — уже не получается, он наоборот ускоряется, ориентируясь в лесу, как будто вырос здесь, словно знает тут каждую протоптанную давным-давно тропку.       И это тоже пугает, и хочется выйти на свет и увидеть, куда его тянет так настойчиво.       Так, что в момент, сам не перемкнул, когда, он ускоряет шаг и начинает бежать одну направленную сторону, будто за ним кто-то бежит, будто… впереди его кто-то ждет. И поэтому не может сдержать возгласа, удивленного, ошарашенного, скорее, и не готового, когда дорога заканчивается, а очередной склон холма раскрывает под собой руины огромного, высокого заброшенного здания, почти замка… нет, не замка, поправляет себя Сережа, конечно нет, просто огромное… теперь — просто голое строение с множеством выбитых окон, полуупавшей крышей с дырами в кровле и разросшимся, прикрытым снегом, садом.       Лес незаметно заканчивается, открывает перед собой пространство, не должное находиться здесь, как если кто-то поместил его сюда, в карман, закрытый от посторонних глаз, куда не ступала нога человека… сколько? Больше чем… три века назад? Как быстро в голове проходит понимание, что оно — вот этот особняк, этот сад, вся территория, огражденная резным, проржавевшим забором, — то, что Сережа должен был найти. Как быстро в голове проходит, что это не его заслуга, что он нашел его.       Пустой провал входных дверей, темнеющий отсюда, напоминает разинутую пасть хищного, злого зверя, ожидающего, когда жертва наконец попадется, и это вызывает судорожную, не контролируемую дрожь по телу. Но Сережа не идет назад, и мысли такой не возникает — он начинает медленно, пытаясь не свернуть шею, спускаться, оглядываясь по сторонам.       Кажется, здесь застыл сам воздух; на деревьях не колышутся от ветра ветки, не падает снег, огромными комьями упокоившийся на кронах, не слышно птиц или копошения животных. Если смотреть на огонь, думает Сережа, будет видно, как от движения пламени плывет пространство; здесь же оно вязкое, как патока, и спертое, и чем ближе он подходит к кованым воротам, наполовину свесившимся к земле от проломленных креплений, тем ярче он может это видеть.       Впереди сразу начинается сад и заросшая тропа с выщербленным камнем, уходящая в три разные стороны. По сторонам — продолжающаяся аллея апельсиновых деревьев, засохших и накренившихся под тяжестью снега, давным-давно грозящих превратиться в труху, если бы не застывшее колдовство, погрузившее место в сон. Справа, вдалеке, Сережа краем глаза видит единственное не серое, не белое и не черное пятно в безжизненном пейзаже: что-то фиолетовое, что-то, от чего бросает в жар и обдает кипятком сердце, так, что он не может повернуть головы и проходит мимо, прикрыв рот и прикусив щеку: потом, он потом на это посмотрит, сейчас не готов.       Все вокруг мертво — то ли в коматозном или летаргическом сне, то ли попросту убито, не живет, во всяком случае, и непонятно, будет ли еще жить. Сереже хочется поскорее убраться отсюда: развернуться и бежать, взбираясь на холм, цепляясь ногтями за комья ледяной земли, но он не делает в обратном направлении ни шага.       Пустой провал вместо дверей при входе в дом все ближе, он зовет и манит, и Сережа преодолевает оставшееся расстояние в мгновение ока, не дав себе никаких поводов для сомнений.       Конечно, он знает, что Олег тоже здесь. Ни в одном возможном варианте исхода они бы не смогли здесь не оказаться.       Треск и скрип поднятых, старых досок, вот-вот грозящих проломиться под его весом. Глаза стараются привыкнуть к полумраку — на это уходит время, но помогает огромная прорезь в потолке, дыра на месте крыши, через которую медленно, кружась в воздухе, как пылинки, опускается начавшийся парой минут назад снег.       В тишине не слышно, ходит ли Олег по коридорам или застыл где, наблюдая. Сережа не сможет его найти, если не позовет.       Но теперь его внимание привлекает и другое: у лестницы, по обеим сторонам от него идущей ко второму этажу, все проросло цветами. И вот они, в отличие от природы на улице, живы.       Живые и цветущие красные розы, усыпающие перила и поднимающиеся наверх до самого конца лестницы, продолжающиеся наверху, бросающиеся в глаза красно-кровавым цветом только что убитого, а оттого режущие взгляд, пугающие и отталкивающие. Вряд ли Сережа когда-нибудь сможет воспринимать красные розы, как нужно: картинка отпечатывается на его глазах и внутренней стороне век, всплывает в сознании, даже когда он отворачивается, глотает судорожно ртом воздух и встряхивает головой.       Он снова зовет Олега, но Олег ему не отзывается.       Он идет вверх по лестнице, аккуратно пытаясь не провалиться в дыры между досками, и случайно задевает ногой пыльный, давно валяющийся на полу поднос с посудой, вздрагивает от звона фарфора и едва успевает поймать в руки полетевшую вниз по ступенькам чашку.       На чашке и без того отколот край, она вот-вот была готова разбиться вдребезги. Разбитые предметы, предметы на полу, оставленные вещи, поломанные ножки мебели — все словно рассказывает о какой-то давней, страшной случившейся истории, но времени остановиться и разобраться попросту нет. Сережа с незнакомым самому себе трепетом несет чашку в руках и оставляет на покосившийся столик в коридоре тогда, когда перестает дрожать всем телом и заворачивает за угол, в зал прямо за поворотом от лестничной площадки.       Олега он находит именно там, в дверном проеме комнаты напротив, и лицо его, белее обескровленного трупа, выражает застывший от накативших воспоминаний ужас.       — Олег… прости, я… — голос срывается всего на одном слоге.       Сережа делает шаг вперед, снова задевая носком что-то шуршащее под ногой, но не смотрит, что; скрипит половица. Олег отрывает взгляд от пустоты и смотрит прямо на него и одновременно сквозь.       — Эй. Это я. Тут никого больше нет, — шепотом продолжает он; почему-то и руку поднимает, вытягивает вперед, пытаясь успокоить или его, или самого себя, замедляется, как если бы ожидал, что Олег вдруг скажет не подходить. — Мы можем уйти отсюда, если хочешь. Просто развернемся и уйдем, ладно? Если тебе больно…       Так нельзя, конечно; Сереже, как минимум, нужно остаться, найти ту чертову розу, нужную розу, а не одну из тех, от которых веет могильным холодом, и хотя бы попытаться заставить Олега прийти в себя и поговорить.       Но от нахождения в этой комнате ему самому страшно и болит тело, физически, ломит и тянет, клоня к полу, болью отзываются и шея, как от нехватки воздуха, и запястья, и горит на коже, в области груди, наверняка покрасневшая метка.       Он не должен находиться тут, не в своем месте и не в своем времени, он чувствует, как кружится голова и подкашиваются ноги, как место само выталкивает его отсюда, заколдованное повторять лишь один-единственный момент: момент, когда Шарлотта убивает его в прошлом и насылает проклятие.       И тем не менее они здесь.       — Олег, ну скажи что-нибудь, — тон срывается на умоляющий, когда Сережа все не может подойти, — я прошу тебя.       — Это было здесь, — почти одновременно с ним отзывается Олег, глухо, спокойно, неожиданно четко и ясно, словно тоже пропал, затерялся в потоке времени, снова оказался т а м. Подтвердил Сережину догадку — да, это то самое место.       Значит, Аня не должна была тут быть, думает он, и знает, что прав. Она не должна была сюда приходить, не должна была нести чай приехавшей паре гостей, представившихся друзьями ее супруга; а Олег, значит, не должен был бежать сюда, сломя голову, не должен был драться с ведьмой и вампиром, не должен был попасться на уловку и практически быть убитым, когда дверь в комнату открылась и на пороге, застыв, остановилась Аня, от неожиданности выпустив поднос с посудой из рук.       Только звон, наверное, и привлек чужое внимание, и Шарлотты в том числе, и Аня не должна была попадать под горячую руку, но в ту секунду ведьме, очевидно, было наплевать на все возможные последствия и собственные ошибки, которые она совершает на эмоциях.       — Ты стоишь здесь, — говорит Олег, вырывая из картины, и Сережа, как ошпаренный, отшатывается назад.       Под ногами — то, о что он чуть не запнулся, когда проходил вперед — оказывается слегка смятая, свежая роза с парой осыпанных лепестков.       Олег делает шаг вперед.       — Она убила тебя, — тихо говорит он. — Она…       — Я здесь, — отвечает Сережа.       Олег растерянно моргает.       — Я здесь, — повторяет он увереннее, смаргивая проступившую на глазах пелену. — Я уже столько раз говорил, я тут, никто меня не убил, и не убьет, потому что ты со мной и потому что… Короче… — под конец голос совсем срывается, и Сережа отворачивается к дверному проему. Раньше там была дверь.       — Я живой и я человек, — договаривает, стискивая кулаки. — Отпусти, Олег. Тебе нужно отпустить, иначе ты никогда… не сможешь отсюда уйти. Мы же… мы же с тобой хотим поехать домой?       Давай. Ну пожалуйста.       — Назови ее имя и мое, — просит он.       — Сережа, — послушно зовет Олег. Он кивает, несколько раз для убедительности, всхлипывает и поддерживающе улыбается.       — Да. Это я. А она… Аня?       — Нет, — вдруг говорит Олег, растерянно моргая.       — Что? — переспрашивает он.       — Я называл ее так… — продолжает, не слушая. Отводит взгляд: на стены, на пол, на самого Сережу и назад, позади него, будто впервые видя, снова на него. — Я называл ее… Никто так ее больше не звал. Ее звали Анабелль.

Ее так больше никто не звал.

      Только я…

Я называл ее…

      Ее звали…

я называл ее?

назови имя ее и мое

звали…

сережа

      …белль.