Зелье Придуманных Сновидений

Я покажу тебе космос в одно касание. Смотри в глаза, детка, узнавай меня, Все сумасшедшие сны будто наяву, Здесь ты со мной, а не с ним. Я тебя украду, чтоб показать...

Его щеки ритмично вдаются внутрь, а тонкие пальцы впиваются ногтями в мои бедра, и я почти задыхаюсь от этого зрелища. От того как снизу вверх смотрят на меня эти малахитовые глаза, на протяжении этого невыносимого удовольствия, от жара рта, от мягкости языка, что проходится по моей головке страсть захлестывает меня. Возможность вести себя как хочется, искреннее и в угоду нашим желаниям разрешает опасть мне на колени перед ним и впиться в припухшие яркие истерзанные мной губы, счастливо отмечая, как обвиваются вокруг моей шеи его голые руки. — Профессор? Осторожное касание к моему плечу, потревожило мой не слишком удобный отчего-то сон. Рядом нерешительно топтались, заставляя расплываться мой мираж, и я, последний раз взглянув на своего прекрасного мальчика, вернулся в реальность, нахмурив брови от рухнувшей на меня головной боли. Открыв глаза, я снова увидел Гарри Поттера, который взволнованно глядел мне в лицо. Изнасилованный мой мозг, видимо, пошел по легкому пути, предполагая, что греховный сон всё продолжается. Я шевельнул рукой, кажется, (О, Салазар!) довольно улыбнулся гриффиндорцу и ласково прошептал (проскрипел, словно вековое дерево, полагаю): — Гарри… — Сэр? Как вы себя чувствуете? — мой Гарри предсказуемо усомнился в благополучии моего здоровья, оглядывая меня критическим взглядом. — Вам нехорошо? Тут-то и пришло ко мне осознание моего положения, и я вскочил из-за стола, за которым позорно заснул во время проверки эссе сразу после обеда, даже не заперев дверей! Гарри распахнул на меня глаза, отступая на пару шагов. Под его обеспокоенным взглядом я поспешно провел ладонью по волосам, убирая их с лица, которое немного отвернувшись, растёр руками и, прочистив горло, приподнял подбородок, независимо заняв руки стопкой полупроверенных пергаментов седьмого курса. — Прошу простить за это… — мельком взглянул я на него, умоляя весь периметр небес, чтобы на моей щеке не отпечатались складки рукава, —… проявление слабости. Забудем это недоразумение. Вероятно, собиравшийся что-то сказать, Гарри закрыл рот и, неловко кивнув, шагнул с невысокого возвышения, на котором стоял учительский стол у доски, разминая плечи. Пользуясь этой передышкой, я потерянно оглядел свой стол, задержав свой взгляд на засушенном пучке цветов люцерны, которое уже несколько дней в моменты задумчивости отчего-то вертел в руках, все не соберясь отнести в кладовую. Подхватив пальцами палочку, я понял, что против обыкновения на мне нет ни мантии ни сюртука, лишь рубашка с закатанными рукавами и свободный не застегнутый жилет, в который я облачаюсь во внеурочное время. Осознав этот досадный факт, я незаметно  глянул вниз, уже не доверяя своим чувствам, и облегченно удостоверился, что зелье снижающее либидо не подвело и, Гарри действительно ошеломило моё внезапное проявление человеческой уязвимости, а не вид выпирающей сквозь классические брюки эрекции. Бежать переодеваться было бы глупо, поэтому я обречённо зашагал к своему ученику как был, являя на показ свои вечно запрятанные в рукава мантии руки с выраженными венами и несколькими бледными шрамами на внешней стороне локтей и запястий. С каждым шагом, преисполняясь уверенности, я, наконец, остановился напротив Гарри, что стоял, натягивая на ладони рукава толстовки, стараясь собраться с силами. — Вы проводили тренировки сознания? — негромко поинтересовался я, наблюдая, как он вскидывает на меня взгляд. — Очищали разум от мыслей перед сном? — Да, как вы и велели, профессор, — кивнул Гарри, тряхнув волосами. — И? — монотонно спросил я. — Удалось ли избежать снов с участием Темного Лорда на этот раз? — Ага, — тихо отозвался он, опуская глаза. — Поттер, говорите правду, — требовательно призвал я его. — Почти, — снова взглянул на меня Гарри, оживляясь мимикой в попытках подобрать слова. — Всего на секунду я проник в его разум, но сразу же проснулся! — Прекратили взаимодействие с помощью окклюменции? — Нет, сэр, — нехотя признался Гарри. — Просто… испугался. — Что же такого страшного вы могли там увидеть? — постарался я придать своему голосу насмешливую ноту, хотя самому хотелось обнять мальчика-эмпата, которому явно даже вспоминать эту мимолетную сцену неприятно. — Вас, — тихо ответил мне растрёпанный гриффиндорец, изучая взглядом свои кроссовки. — Меня? — притворно изумившись, попытался я развить тему, с внутренним страхом гадая, какой же из моментов вчерашнего собрания Пожирателей подсмотрел мой несчастный герой. — Я как будто бы кричал на человека в темной комнате, — решительно посмотрел на меня Гарри. — Он что-то говорил, а я перебил его так громко, что сам испугался. Это были вы, сэр. — На собраниях мы носим маски Пожирателей и черные мантии, Поттер, — решил я его успокоить, при этом не меняя недоверчивого тона. — Отчего же вы так уверены, что перед Темным Лордом был я? — Я узнал вас по волосам, — убежденно произнес он, упрямо вздернул подбородок. — Прядь выбилась из капюшона. И по голосу. Мой дерзкий маленький принц особенно сильно дернул пальцами рукав, и горловина толстовки опустилась до ключиц, открывая скат шеи на грудь, и моим вниманием завладела бьющаяся жилка, выдающая его волнение. О, как же мне хотелось обхватить его сейчас руками и прижаться губами к теплому кусочку кожи, обещавшему мне спонтанное самовозгорание. Почувствовать в руках гибкое тело, впитать его запах, быть с ним, быть им! Но я лишь сжал в пальцах палочку посильнее, оставаясь верным своей маске циничного профессора созданного для роботизированной жизни и всенравственных поступков и мыслей, продолжая стоять в своем одиночестве, с каким стою в толпе людей. Случись мне рассказать кому-то о своей болезной любви, я бы непременно захотел прояснить обострение ситуации моего внутреннего поля боя. В прошлое посещение меня Гарри Поттером, на сеансе ментальной тренировки я случайно мельком увидел в его памяти сцену поцелуя своего мальчика с незабвенной китаянкой. Интимный момент тут же растворился в калейдоскопе других незначительных вспышек событий, но остался у меня перед глазами, вытесняя на второй план всю мою жизнь земную и посмертную. Сказав что-то резкое, я в очередной раз отвратил от себя своего сказочного возлюбленного безобразной сценой высмеивания его способностей, после чего, объявив об окончании занятия, сбежал в свои апартаменты через лаборантскую, громко хлопая дверьми, словно вульгарная девица в дешевой мелодраме с экрана дешевого кинотеатра на окраине города. Ворвался в свою спальню, где до утра глушил виски, не решаясь заснуть. Послав подальше Дамлбдора с просьбой о встрече, швырнув свежее письмо Люциуса в камин нераспечатанным, лелеял раны своей извращенной черной души, раз за разом представляя сцену, где принц целует свою принцессу, пока злобный дракон из-за угла наблюдает за этим, досадливо пожевывая свою цепь, которой прикован к своему возрасту, положению и смутно всеми осознаваемой морали. На следующий день черной тучей, я облетел свои уроки, злясь на все живое, краем глаза примечая короткие появления на горизонте невысокой фигуры своего Гарри, что даже не догадывался о шторме, который создавал одним своим существованием. Под вечер я закопался в работу, снова отгоняя от себя сон, заперев подальше спасительное Зелье Придуманных Снов, проверял эссе, варил для Больничного Крыла примитивные зелья, механическое приготовление которых никак не занимало голову работой, и безответно слушал Патронуса Люциуса, что милями искал ко мне пути и проходы, усмехаясь в особо драматичных местах, как полагается всякому порядочно-равнодушному сердцееду. На следующий день, я, признавшись себе, что весь мир — одна большая ломка, под вечер собираясь, наконец, попробовать поспать здоровым сном, прибегнув к Зелью Сна Без Сновидений, я снова напомнил себе о существовании своей кармы неудачника. Внося очередные значения собственного самочувствия в исследовательский журнал приема Зелья Придуманных Сновидений, и отмечая их неуклонное удаление от эталона здоровья и долголетия, я почувствовал, как жжет кожу проклятая Метка, призывая к своему Хозяину. Прибыв на место действия, я отчитался одному Господину о своем смутном представлении действий другого Господина. Во время моего отчета, идиот-Кэрроу позволил себе тихий насмешливый комментарий, и на него обрушился раздосадованный чем-то Милорд – именно это не посчастливилось увидеть моему Гарри. А после малоинформативного, но весьма эффектного собрания, я так и не ушел из Малфой-мэнора, позволив себе предаться забвению в душистых объятиях Люциуса. Полулежа в супружеской кровати Малфоев, из которой снова сбежала тонкая воздушная Нарцисса к очередному молодому любовнику, я, молча, ронял на свою голую грудь сигаретный пепел, пока словоохотливый Люциус расписывал мне положение дел в ставке и гадал над участью бедного Кэрроу, которого Милорд оставил для внушения насчет дисциплины. — Перестань уже хмуриться, Север, — подкрался он ко мне на локтях. — Что мне для тебя сделать? Что терзает тебя, крепче, чем я? О, Люци, любая мелочь терзает меня крепче, чем ты и всё, что тебя касается, окромя нареченного моего сына Драко! Но я скорее перережу себе глотку, чем признаюсь тебе о своей любви к Гарри Поттеру, которому ты, без сомнения, постараешься навредить из родовой вредности и уязвленной павлиньей гордости. Поэтому я лишь уклоняюсь от твоих холеных пальцев, которыми ты шутливо хочешь разгладить морщинку меж моих сведенных бровей, а ты, обреченно вздыхая очередному поражению, падаешь спиной на ароматные перины, чтобы самым пошлым образом исцарапать мою спину во время нашей второй инсценировки занятия любовью. Безвредная, гадкая, эгоистичная, мелкая месть, приносящая мне одно лишь раздражение, вопреки твоему дамскому удовлетворению. Роскошный светский Люциус рождает во мне навеки тысячно-меньше сердечного томления, чем неопрятный подросток, подле которого я сейчас стою, провожая взглядом скрывающуюся от меня под темной синтетической тканью жилку на шее. Если бы мы жили в буквальнейшем мире без метафор и прочего литературного красноплетения, мой Гарри, плюнув сейчас наземь, попал бы мне прямо в лицо, настолько я лишен святости и всякой душевной силы  под его бессознательным натиском. — Я, правда, стараюсь, сэр! — не замечая моего состояния, воскликнул Гарри. — Может, мне просто не дано… — При должном усердии, Поттер, можно постичь абсолютно всё. Поэтому приготовьтесь! — Я готов, — шумно выдохнув, подобрался гриффиндорец, сжав кулаки, и уставился мне в глаза. — Три, два, один. Легиллиментс! Взволнованный его волнением, я послал неожиданно-слабый импульс, отрешенный от своих действий, всё ещё где-то на расстоянии двух дней отсюда, ловящий не относящиеся к действительности флэшбэки, со страхом ожидал знакомой картинки первого трепетного поцелуя, украденной давеча из чужой памяти. Но мой милый Гарри отсыпал лишь пару ничего не значащих эпизодов повседневности, после чего вышвырнул меня из своего сознания, чему я был отчасти рад, отчасти обескуражен. — Вы видели? — восторженно обратился он ко мне, едва ли не подпрыгнув на месте. — Я это сделал! Я защитился! У меня получилось! — Я рад, — неожиданно отозвался я, всё ещё растерянный этому случаю. — Ты молодец. Наблюдая широкую улыбку, впервые в жизни адресованную мне, и взволнованные рваные движения, я даже не думал прерывать его восторга, только стоял, как истукан, повиснув где-то на краю своих мечтаний. Эта улыбка была настолько невозможна в моем понимании в этой линии бытия, что я выпал из реальности, самым фатальным образом. Не успев ни подумать, ни решить, я сделал к своему Гарри шаг, и моя истинная натура, словно выплыла из тени, хватая его в отчаянные объятия за тонкую талию, на которой мои длинные пальцы почти смыкались в кольцо. Вспыхнув пожаром, я сперва дотронулся до его ошарашенного лица своими волосами, а затем уже до его губ своими. Нависнув над подростком, я захватил его тонкие розовые губы своими сухими и страстно вдохнул воздух, вычленяя воспаленной сутью своей его запах, ловя его шокированный горячий выдох, и болезненно заломил брови, закрыв глаза, нет, изо всех сил сомкнув веки, лишь бы не видеть его реакцию. Успев совершить ещё одно смазанное моей дрожью движение губами, я почувствовал, как его ладони требовательно отталкивают меня, упершись в грудь. Я оторвался от сладких губ, со страхом ожидая крика или сразу ударов и, тяжело дыша, открыл виноватые глаза. Мой Гарри встретил мой взгляд очаровательной смесью эмоций и румянцем на впалых щеках, непонимающе сощурив на мгновение глаза, он покачал головой, открывая и закрывая рот, вероятно, не зная, что сказать и как это сказать. Воспользовавшись этой заминкой, я, продолжая прижимать его к себе за талию, тихо взял слово первым, даже не задумавшись об оправданиях, вопреки всем вопившим логикам в моей больной голове. — Гарри, пожалуйста, не бойся, — горячечно прошептал я, проводя носом по его прохладной щеке. — Я прошу, позволь мне, всего секунду… Видимо, я показался своему Гарри смертельно-больным или психически-опасным, но, даже не достроив предложение, я почувствовал, как он отнял ладони от моей замкнутой в рубашку груди и прекратил всякое сопротивление. Прикрыв свои зеленые глаза, он возобновил распад моей личности,  лишь слегка вздрогнув, когда я на этот раз медленно коснулся его губ. Каждая клетка моего тела праздновала сейчас победу над сухим разумом, ликование разливалось во мне волнами, скрещиваясь с раскатами ощущений мягких волос и остротой рёбер его худобы под пальцами, и сладким вкусом жевательной резинки мягких губ, на которых за секунду я изучил каждую трещинку. Раздражая его нежную кожу вечерней ещё невидимой, но ощутимой щетиной, я хотел почувствовать его дыхание, чтобы хоть что-то понять, но оно замерло, будто отсчитывая песчинки в заточении. Положив обе руки на его лопатки, я обхватил губами чуть припухлую нижнюю губу, верхней закрадываясь в теплое пространство между ними и, наблюдая дрожь длинных ресниц на закрытых веках, чуть втянул её в себя, чтобы мучительно ограничив себя, отстраниться. Осторожно проведя ладонями от лопаток по ребрам и бокам, я отпустил Гарри и, опустив руки, отступил на шаг, в такт с его поднятием век. Трусливо прикрыв глаза на миг, я снова встретился с его непонимающим взглядом, но неожиданно для себя и для него не нашел ни одного слова для объяснений, хотя, видит Мерлин, он их заслуживал так же, как и я казни за то, что сделал. Застыв памятником самому себе и всем канонам субординации, которую растоптал, поцеловав недвусмысленно своего ученика, с его невнятного, а может быть, совершенно несуществующего, согласия, я стоял перед оглушенным всем вышеперечисленным Гарри расхлестанный и безмолвный — хочешь кушай, хочешь плюй. Так и не дождавшись от меня ни звука, кроме тяжелого дыхания и биения сердца, Гарри сделал пару шагов назад, не отрывая взгляда от моего лица и, развернувшись, быстрым шагом вышел из кабинета. Я же, облизал губы и на негнущихся ногах, дошел до своего стола, где рухнул в кресло в абсолютном бессилии. Дрожащими руками прикурив сигарету, я жадно затянулся, откинувшись на спинку и посмотрел на то место, где я только что обнимал своего Гарри. Потянувшись к столу, указательным и средним пальцем я зацепил пучок засушенной люцерны и притянул к себе, окуривая хрупкие лепестки своим сигаретным дымом. По обыкновению принявшись крутить цветочки в пальцах левой руки, я вдыхал во все легкие, пытаясь прогнать из горла огромный ком. Где-то по моим подземельям в свете факелов шел мой Гарри, пока я, не запирая двери, курил, ожидая авроров.