Альфа-распад

— Правее! — Так? — Левее! — Так? — Сука, слезай, я сама всё сделаю! Дахён наконец отыскала себя в диктатуре. Поставив принесённые стулья, я смотрел, как она взбирается по лестнице, чтобы стащить криворукого альфу и развесить плакаты самостоятельно. Нас заставили готовить актовый зал ко дню рождения университета. Намечался громкий праздник, пригласили даже дружественные институты. Но лично я не разделял всеобщего ажиотажа. Почему мы должны торчать в университете после окончания пар? Кто нам будет оплачивать труд? Хосок присоединился к моим возмущениям, хотя по несколько иной причине: — А где все омеги? — Омеги слабые, им противопоказан физический труд. — По-моему, для того чтобы таскать стулья, силы особо не нужны. Да и если уж на то пошло, я считаю, оформлением должны заниматься омеги — у них лучше развито чувство прекрасного. — Они нарисовали плакаты и растяжки. — Ну, классно! Я, может, тоже хочу рисовать плакаты, а не развешивать их! Я никогда не понимал его непримиримой вражды с гендерными стереотипами. Он же бета, каким боком его это касается? Но, видимо, в нём кричала обычная жажда справедливости. Он бросил провода, которые больше десяти минут безуспешно пытался подсоединить к главному компьютеру, и вдруг сказал: — Сбегай за Чонгуком. Знакомое имя отозвалось неприятным напряжением. Я занервничал. — Что? Куда? Зачем? — Мы его в подсобку за стойками для микрофонов полчаса назад отправили, а он до сих пор не вернулся. Проверь, жив ли он там. Глубокий вдох, чтобы принять неизбежное. Спокойствие, главное — спокойствие. За тот месяц, что прошёл после поездки на источники, мы с Чонгуком отдалились. Я перестал обвинять его в преследованиях (не давал повода) — он, встречая меня случайно между парами, улыбался приветливо и шёл мимо. Никаких многозначительных взглядов, никаких попыток заговорить. Казалось, ничего нас прежде не связывало. Так, случайное знакомство, ни к чему не обязывающий флирт, приведший к паре-тройке поцелуев на горячей коже. В его взглядах не было и намёка на то, что между нами происходило большее, — это успокаивало и пугало одновременно. Я опять пытался найти в его поступках подвох. Новый план? Хочет подкупить уважением к личным границам? Опасно, мне такое нравится. Но между тем желания отступили, меня перестало к нему тянуть. Я больше не дрожал от возбуждения при взгляде на него, не покрывался испариной, когда он ухмылялся; наша химия бесследно угасла. Но я всё равно немного нервничал, направляясь к нему в подсобку. Порой казалось, что наш взаимный интерес держится на неспособности выносить уединение. Как только мы оставались вдвоём, случалось что-то плохое (или хорошее — как посмотреть). В толпе же я всегда управлялся с ним ловко. Он сидел у дальней стены, лишь телефон освещал пространство, которое я увеличил, распахнув двери. — Тебя все ищут. Моё появление его не удивило. Он бегло взглянул на меня, но тут же вернул внимание к телефону. — А я надеялся, что никто не заметит моего отсутствия. — Прохлаждаешься? — Устал заниматься физическим трудом. Это несправедливо. Почему я должен торчать в универе после пар только потому, что я альфа? — Тебе бы с Хосоком познакомиться. Точно найдёте, что обсудить. — Вообще-то, я знаком с твоим другом. — Неужели? Давно? — Около года. Я ведь иногда обедаю за вашим столом. Я вспомнил слова Хосока о том, что Чонгук, пытаясь привлечь моё внимание, подсаживался к нам в столовой. Выходит, я действительно плохо смотрю по сторонам. — Никогда тебя не замечал. — Неудивительно. Ты ведь обедаешь в наушниках и с телефоном в руках. — После этих слов он спрятал собственный в карман и поднялся с коробок. — Что там надо было принести? — Стойки для микрофонов. — Подвинься. Он легонько надавил на грудь, вжимая в стену, чтобы освободить дорогу. Когда его пальцы коснулись футболки, кожа под ней загорелась; сердце отреагировало моментально. Что я там говорил об угасшем вожделении? Одного касания хватило, чтобы его возродить. Чонгук достал стойку из угла и потянулся за следующей. Он был так рад оказаться со мной наедине, что, разумеется, не упустил возможности продлить жизнь умирающего диалога. — Почему ты не хочешь выступить на концерте? — С чем, по-твоему, я должен там выступать? — С песней. Ты очень красиво поёшь. — Это правда. Но откуда ты знаешь? — Все знают. — Меня начинает раздражать этот ответ. Я действительно занимался вокалом в детстве. Родители отдали в музыкальную школу, когда мне было девять лет. Но я никому об этом не рассказывал. Откуда, чёрт возьми, Чонгук знал? Мне стало не по себе от мысли, что он может быть одним из тех поехавших сталкеров, выискивающих личную информацию в интернете. «Всего лишь любопытство» — оправдание для преступника. Я ненавижу людей, которые считают, что имеют право залезать в чужую личную жизнь и изучать факты, которые для них не предназначены. В аду для таких уготован отдельный котёл. Я помог ему вынести две стойки в коридор. Когда вернулся за последней, Чонгук, протягивая её, случайно задел шкаф — с верхней полки начала свой короткий путь тяжёлая книга. Я напугался и накрыл голову руками, из-за чего твёрдый переплёт врезался в костяшки. Кожа тут же покраснела, но, к счастью, обошлось без кровавых ран. Чонгук бросил стойку и подошёл ко мне, перешагивая мусор. Я увидел беспокойство в его глазах. Он взял мою руку, погладил место ушиба и засмотрелся. Несколько секунд мы оба молчали, глядя на то, как он трогает мои пальцы. А потом Чонгук поднёс ладонь к губам, глянул осторожно в глаза и спросил: — Можно? Я кивнул — он поцеловал мои костяшки. У меня всё внутри перевернулось. Так нежно и трогательно ко мне ещё никто не прикасался. Обхватив губами кончик большого пальца, он оставил на нём влажный след, поцеловал выпирающую кость на запястье, потянулся дальше. Вскоре пламенем горели следы до самого локтя. Он подобрался к плечу, оттянул ворот футболки и оказался на ключице. Я застонал — всё равно никто не услышит — и тут же вспомнил, что храню на связках его личный фетиш. Он прикоснулся к моей шее, и я, растерявшись, сделал шаг назад, закрыв спиной дверь. Единственный источник света исчез, мы погрузились в темноту, из которой не было выхода. Но мне почему-то стало легче. Теперь я не видел его, только слышал, и наша близость звучала бесподобно. Я ощупью искал черты, собирал пальцами выступы и углубления, пока Чонгук языком высекал линии на моей челюсти. Лица не находили покоя, мы спотыкались друг о друга, неоднократно встречаясь носами. Один раз я нечаянно коснулся губами его губ — всего на мгновение, невесомо, мы даже не успели почувствовать, — и только спустя секунду понял, что сотворил. Это был не поцелуй, но лёгкое размазанное касание, отпечатавшееся на моих губах; похоже на тёплые сливки, не попавшие в цель, стекающие к подбородку медленно, вязко. Подумав об этом, я вспомнил, как на его губах пятнами высыхала моя сперма; представил прошлое, испугался, постарался выкинуть из головы. Отвлечься помогло кольцо на его губе, которое столкнулось с красным камнем на моём ухе. Он вобрал в рот мочку и надавил зубами. Я до сих пор не понимал, почему он так любит кусаться. Его волосы щекотали кожу. Мне было спокойно и хорошо в темноте рядом с ним. Он вытащил футболку из моих штанов, прикоснулся руками к разгорячённой коже, поцеловал в грудные мышцы, как только вся ткань оказалась у шеи. Слепым шагом Чонгук добрался губами до соска и взял в рот; облизал, дождался, пока затвердеет. Не нужно быть пророком, чтобы догадаться, что произойдёт дальше. Клянусь богом, если он посмеет… — Ай! Чонгук меня укусил. Но вместо ожидаемой боли я почувствовал, как к члену прилила кровь. Меня так сильно ударило возбуждением, что я от испуга вскрикнул; на своей груди почувствовал улыбку. Он провёл пальцем по второму соску, царапнул ногтем, и я выдохнул с чувственным мычанием. — Если хочешь услышать мой голос, просто скажи, — томно произнёс я, стараясь за надменностью скрыть собственное вожделение. Чонгук поднялся к моему лицу и жарким шёпотом произнёс: — Хочу услышать твой голос. А он всегда делает то, о чём просят? Какой послушный мальчик, даже не знаю, что с этой информацией делать. Я почувствовал его руки на своём ремне. Кажется, я знаю, к чему это идёт. Кажется, этой дорогой мы уже ходили. — Нам надо возвращаться. — Можем мы вернуться через несколько минут? — Меня отправили тебя поторопить. Пока что я лишь задерживаю. — Я не против. — Да, но остальные точно против. — А ты? Он снова стал играть с моей серёжкой. Я держался за его плечи, понимая, что ещё секунда — и остановиться будет до боли тяжело. — Чонгук… Они отправят за нами третьего. Последняя попытка, после которой над ухом слышится разочарованный вздох. Тепло тела исчезает, и я с жалким поражением признаю, что хочу его вернуть. — Ты не можешь просто дразнить меня, а потом убегать. — Я не убегаю. — Тогда почему мы никогда не заканчиваем то, что начинаем? — Неправда. Один раз мы всё-таки закончили. Прямо на твоём лице. Я открыл дверь и впустил свежий воздух со светом, чтобы увидеть его реакцию. Он смотрел на меня возбуждённо и остро. Его губы покраснели от сложных поцелуев, а щёки — от искренних чувств. Мне нечего было ему сказать, нечего было пообещать, ведь я не знал, случится ли это снова. Каждая наша связь была ошибкой, но постепенно я находил силы признать: чертовски приятной ошибкой. Иногда мне и вовсе казалось, что его касания — единственная правильная вещь, случавшаяся в моих покалеченных буднях. Может, планета не остановится, если альфа однажды полюбит альфу? — Ладно, — усмехнулся Чонгук, стирая влажный след со своих губ. — Посмотрим, на сколько тебя хватит. Я усмехнулся, копируя его манеру. — Гораздо важнее, на сколько хватит тебя. Он ещё не знает, как сложно со мной бывает. Ему кажется, заполучить моё внимание — космическая беда. Ха, глупый. Это только её начало. Настоящая боль случится тогда, когда ему не повезёт получить от меня взаимность. Чонгук поправил футболку и вышел в мир света и красоты. Приведя себя в порядок, я за ним последовал.