Альфа-распад

Последний раз я был на свидании в семнадцать лет. Её звали Ёнсон. Помню, как мы сидели в кафе и пили мокко. Она рассказывала, что хочет покрасить волосы в розовый, когда поступит в университет, а я отвечал, что ей несомненно пойдёт любая краска. С тех пор прошло много времени. Волосы в розовый покрасил я. Мы с Чонгуком тоже сидели в кафе. Весь наш запал улетучился, как только мы оказались под давлением слова «свидание». Две кружки кофе, морковный пирог и разговоры ни о чём — вот вся наша романтика. Я стучал пальцем по щеке, глядя на то, как он непривычно смущается, погружаясь в неловкость. Разве не он шептал раньше на ушко, как жадно мечтает взять меня? Разве не он залезал на колени и говорил, что быть снизу очень и очень приятно? — Забавно, как наши первые разговоры были более дерзкими и откровенными, чем те, что мы ведём сейчас, — сказал я, не удержавшись. — Теперь мы слишком тихие и приличные. С твоей стороны это особенно удивительно. — Ну, если тебя это успокоит, то я до сих пор не боюсь сказать, что мечтаю залезть под стол и отсосать тебе хоть прямо сейчас. Но отсосал он только кофе из стакана через трубочку. — Ты определённо хочешь приблизить конец нашего свидания. — Не думай, что я когда-нибудь прекращаю мечтать о тебе. Твоего голоса достаточно, чтобы я возбудился. — Я не об этом. — Знаю. И если говорить серьёзно, то мне кажется, что я чаще прибегаю к бестолковому флирту, когда чувствую лишь лёгкую влюблённость. Когда же чувства обретают вес, соблазнять и ухмыляться уже не хочется. Хочется говорить нежности, проявлять заботу. — Помолчав, он добавил: — Но выебать тоже хочется. — Рад слышать. — Как и лечь под тебя. — Я понял. Снова неловкое молчание. Слышно лишь стук пальцев по стакану и тяжёлый вздох. — Тэхён. — Что? — Ты всё-таки пойдёшь на Балдёжный вечер с Момо? — Ну, если она согласится. — Но я тоже хочу тебя пригласить. — Чонгук, — я потянулся к нему через стол, — приглашение — лишь формальность. Я позову Момо ради звания короля, а проводить время с ней не буду. Могу танцевать с тобой, если захочешь. Хотя нет, прости, не могу. Я ненавижу танцы. — Почему тебе так важно стать королём? — Потому что мне надоело находиться в рядах неудачников. Хочу стать значимым хотя бы на один день. Хочу стать королём и попасть на кучу фотографий. — Ты и без того популярен. — Это неправда. — Подойди к любому человеку в университете, он, не задумываясь, назовёт твоё имя. — Ты ошибаешься. Может, меня и знают многие, но лишь в негативном ключе. Я знаменит своей ебанутостью, а это, знаете, не совсем та популярность, о которой мечтаешь. Чонгук пожал плечами. Он уже не пил кофе, а просто играл с трубочкой. — Я слышал, что омеги с интересом обсуждают, с кем ты пойдёшь на Балдёжный вечер. — Что за чушь? — Я серьёзно. Они все хотят пойти с тобой, но понимают, что ты выберешь Момо, так как она более популярна. — Очень смешно. — Я не вру! Ты хоть представляешь, какой потоп устроил своим голосом, когда впервые начал петь? У многих омег началась течка раньше времени, когда они услышали «Я выбираю тебя» в твоём исполнении. Серьёзно, запах стоял дикий. Я вспомнил караоке-бар. Не думаю, что за неделю можно стать популярным. И почему я не почувствовал никакого запаха? Боже, какой он врушка. Пытается поднять мне самооценку — мило, но глупо. — Мне кажется, ты единственный человек, который потёк, услышав моё пение. — Нет, — он улыбнулся, — я не потёк, у меня встал, и не от пения, а от того, что случилось дальше, ты прекрасно это знаешь. Моя рука на его бедре. Я гладил его под столом, пока никто не видел. Так глупо, но я тоже смутился. Мы два невинных комочка, влюблённых друг в друга до алых пятен на щеках. Я увидел его скромную — и такое бывает — красоту и захотел почувствовать её ближе. — Иди сюда. Я похлопал по дивану рядом с собой, он распахнул глаза и, бросив напиток, вмиг оказался подле. Я взял его за руку, переплёл наши пальцы и поцеловал в щёку без каких-либо притязаний на большее. Он растаял от прикосновения, умилительным тоном приказал: — Ещё. Я засмеялся, но согласился поцеловать снова. Проверив, что никто не смотрит, позволил себе даже небольшую дерзость: провёл языком по кольцу на его губе. Чонгук задрожал от возбуждения и незаметно для всех выпустил стон. — Блять, Тэхён, не здесь. Мне было приятно осознавать, что я способен так влиять на него. Всего лишь намёк на поцелуй, а он дрожит, как будто мы наедине в укромном месте; мой язык — мои правила. Но это слишком жестоко, если не обещать подарить больше. Я отодвинулся, не отпуская руки, и завязал типичный для свидания разговор: — Чем я тебе так понравился? — Я же рассказывал. — Да, но я не верю в историю о привлекательности моей ебанутости. — Тебе придётся, потому что это чистая правда. — Моей отбитости хватило, чтобы ты начал меня преследовать? — Я тебя не преследовал. Мои подкаты были настолько аккуратными, что ты их не замечал. Разве не так? Ну да, так. Я правда искренне считал, что он делает мне комплименты с банальной целью пошутить над неудачником. И в мыслях не было воспринимать его слова всерьёз. — Лично я не понимаю людей, которые влюбляются из-за внешности, — сказал я строго. Видимо, хотел выбесить уже на первом свидании. Ну а что? Пусть знает, во что ввязывается. Пусть отступит, пока ещё есть шанс, пока мне не больно. — Я не влюбился в тебя после катка, Тэхён. — Что же тогда с тобой случилось? — Я испытал сильное возбуждение. Мне захотелось узнать, каков ты, когда позволяешь себя ублажать. Чувства появились позже, когда мне повезло понять, что ты тоже во мне заинтересован. — Разве я намекал на подобное? — Тэхён. — Он опять улыбнулся. — Ты слишком громко пытался рассказать о своём безразличии. Люди не тратят столько страсти на демонстрацию отсутствия чувств. Я задумался над его словами. Да, возможно, он прав, и в тот момент, когда я стал злиться, что он не обращает на меня внимания, я выразил гневом слишком много. Надо же, он умён — понимает мои чувства лучше, чем я сам. — Так значит, ты влюбился в меня из-за характера? — В том числе. Ты очень — хм, как бы лучше выразиться — живой, что ли. В тебе есть черты, которые привлекают меня тем, что являются настоящими. Ты гораздо больше, чем образ, нарисованный в голове, ты более объёмный и глубокий. Я восхищаюсь каждый раз, когда слышу, как ты говоришь серьёзные вещи. Но и твоя ебанутость очаровывает, не стану лгать. — Если я тебе нравлюсь, это значит, что ты тоже ёбнутый. — А я и не отрицаю. Мне было спокойно рядом с ним. Впервые за столько лет я ощущал, что чья-то компания может быть приятной, а не угнетающей. Он меня понимал, слушал, принимал любое дикое изречение. Я лишь боялся, что всё это может оказаться действием жалкой и глупой влюблённости. Вдруг скоро эффект закончится? Его начнут раздражать сказанные невпопад слова. Или ещё хуже: они начнут раздражать меня. Ведь куда больнее, когда перестаёт любить собственное сердце, нежели чужое. Стоит ли ждать от других терпимости, на которую сам не способен? Чонгук вернулся к поглощению кофейного напитка, а я стал наблюдать за ним со стороны. Я скучал по этому чувству, скучал по желанию быть заботливым. Мои пальцы невольно потянулись к его макушке и запутались в длинных чёрных волосах. Тоскливо-счастливое чувство, цвет пудры на моём потеплевшем лице. Его целомудренная близость в очередной раз меня покорила. Мы возвращались в общежитие, когда уже стемнело. Фонари красиво лежали жёлтым светом на его волосах, я не мог перестать любоваться. Молчание, разговоры остались в кафе. Я шагал рядом с ним и думал о той нежности, которую привык упускать. Я не часто вступал с кем-то в близость, мало кому нравилось чувствовать лишь мою половину. Некоторые люди отдаются телом, но не душой, а я даже тело отдаю порционно. Касания — моё всё. Мне не стыдно упасть на колени и подчиниться, но травмированные поцелуи я никому не отдам. Святость моей души давно никто не трогал, я не позволял, однако с Чонгуком хотелось попробовать больше; хотелось попробовать то, о чём давно не произносилось. Я дёрнул его за рукав, вынуждая остановиться. Он посмотрел на меня с застывшим вопросом в глазах. — Чонгук. — Мм? — Хочешь меня поцеловать? Его растерянность незримо соединилась с монументальностью греческих изваяний. Горел красный свет, машины стояли, и тишина давила на меня плотностью своих убеждений. — Хочу. Ответ, которого я ждал и боялся, всё определил. Я сделал шаг — носки моих кроссовок упёрлись в его кеды. Ресницы Чонгука дрожали, он смотрел, как завороженный, боясь спугнуть момент. Внутри я кричал, а снаружи лишь трясся излишне. Я знал, что будет непросто, знал, что задохнусь, если попытаюсь, но теперь, когда стоял на обочине поступка, убедился в этом воочию; иллюзорная храбрость, словно шлейф, упала к моим ногам. Нужно сделать это резко, оторвать, как пластырь — быстро и без сожалений, не оставив шанса на спасительный вдох. Я подался вперёд, Чонгук распахнул губы, готовый принять, но я замер, очутившись напротив. Всего сантиметр между нами, а я снова бегу, будто трус или девственник (даже девственники так не боятся, уж они-то знают, чего хотят). Я попробовал ещё раз, но опять подарил лишь холодное дыхание. «Ну же, Тэхён, просто поцелуй его, в чём проблема?» Сердце стучало с бешеной скоростью. Под его ожидающим взглядом мне было душно. Зажмурив глаза, я забыл обо всём, потянулся навстречу и предпринял новую попытку. Но ничего не произошло. Этим вечером я не поцеловал его. Слева раздался громкий звук, который заставил меня отскочить от Чонгука: кто-то сигналил из-за задержавшейся в лучах зелёного света машины. Я в ужасе спрятал губы в ладони. — Прости, — пролепетал испуганно. — Чёрт, прости меня, прости… — Всё в порядке. От его нежности хотелось плакать. Я отвёл ладонь, обнажая растерянность на полураскрытых губах, тревога горела искусанными ранами. Нет, не в порядке. Я не в порядке. Меня трясло, как лихорадочного, слова, рождаясь, тут же умирали на языке. Нормальные люди боятся темноты, ответственности или злоебучих пауков, а я боюсь поцеловать губы, о которых каждую ночь мечтаю. Это ненормально. Я ненормальный. Чонгук взял меня за руку. Бездна, что между нами пролегла, стала слишком очевидной. — Можно? Щенячья преданность — такую только слезами провожать. Я кивнул почти как в тумане. Не чувствуя себя, ответил: — Можно. И он оставил след поцелуя на моих костяшках. Я задрожал. Чонгук обнял, решив, что я замерзаю, но это было неправдой. Я дрожал не потому, что мне было холодно. В его руках я дрожал, потому что падал.