Альфа-распад

Я хотел узнать о нём больше. Чонгук иногда посещал арт-кружок после пар, и я однажды из любопытства решил к нему присоединиться. К сожалению, творчества во мне ноль, но вот веры в терапевтическую силу художеств — предостаточно. Беглым взглядом я оценил работы других студентов: Хосок бы меня осудил, но мне показалось, что работы омег были на порядок выше. На мой взгляд, к искусству у них был особый талант, хоть это и являлось давно опровергнутым фактом. Не подумайте, я тоже не люблю гендерные стереотипы, хотя порой и кажется, что лишь в моменты, когда они к чему-то меня обязывают. Преподаватель остановился у окна. Его белая свободная рубашка была испачкана творческими пятнами. — И помните: здесь нет места осуждению. Все мы творцы, и мы рисуем так, как видим. Неправильного творчества не существует. «Не держи в сердце гнев…» — «… рисуй шоколадные кексы», — закончили студенты хором. Я нахмурился и посмотрел на Чонгука. — У вас тут точно кружок рисования, а не какая-нибудь секта? Что это за преподаватель такой? Знакомьтесь: Ким Сокджин, «посол независимого искусства на бренной земле», в свободное время занимается ведением кулинарного блога; первый курс магистратуры химического факультета; омега. — Это ты ещё не видел, как мы сжигали картины в качестве жертвы богу успешной сессии. — Что?! — Что? На столике перед нами поставили вазу с цветами и ровно три фрукта: яблоко, апельсин, банан. Сокджин сказал рисовать, что видим — Чонгук начал рисовать меня. Уж не знаю, какой именно фрукт ему меня напомнил, а может, и все сразу, однако замечу, что получалось у него красиво. Оглядевшись, я понял, что никто не рисует помещённые в центр объекты. Видимо, в этой студии существовали свои законы творчества, о которых я не знал. В общем, выбора не осталось, я уселся удобнее и стал рисовать Чонгука. Он начал со схематичного наброска: наметил положение на листе, начертил контур головы, волос и только потом перешёл к более мелким деталям. Я же начал сразу с голого торса. Художники бы меня осудили, но я правил рисования не знал, поэтому делал так, как подсказывало сердце, а оно у меня работало специфически (думаю, вы заметили). В углу я обозначил схему классификации: «Синий — слабо, зелёный — умеренно, жёлтый — сильно, красный — лучше не трогай, иначе выебут». Чонгук на своём холсте тоже расписал оценку моей чувствительности. Брови взлетели на лоб, когда я увидел шкалу из семи цветов. — Это что ещё за радуга?! — Семь степеней твоей реакции на мои касания: красный — в душе нравится, но делает вид, что поебать; оранжевый — улыбается, но боится попросить повторения; жёлтый — сам удивляется, что приятно; зелёный — хмурится от удовольствия; голубой — закрывает глаза от удовольствия; синий — стонет от удовольствия; фиолетовый — возбуждён и готов заплакать от избытка чувств. — Я ни разу в жизни не плакал от удовольствия. — Видимо, твои прежние партнёры плохо старались. Я закатил глаза и вернулся к своему рисунку. Контур был закончен, настало время заполнять. Синим цветом я закрасил кисти рук и колени, зелёным — щёки и бёдра, жёлтым — шею и уши. Я помнил, как он наслаждался в библиотеке, когда я целовал его вдоль шейных позвонков, втягивал в рот мочку уха. Красный цвет я оставил для самого горячего: член и ступни. Я убеждён, что он способен кончить, если сделать ему массаж ног. Сокджин изучал работы студентов, прогуливаясь между мольбертов. Оказавшись за спиной Чонгука, он замер и вдруг указал на меня. — Это он? — Ага. — Похож. Но если у него член синего цвета, я бы посоветовал обратиться к специалисту. Услышав это, я посмотрел на рисунок: я пестрел всеми цветами радуги, и мои губы были фиолетовые. — Ты думаешь, у меня губы чувствительнее, чем член? — Это единственное объяснение их недоступности, которое я вижу. Я отвернулся, ничего не ответив. Чонгук начал объяснять Сокджину задумку: — Это инструкция к Ким Тэхёну. Здесь цветом обозначены наиболее чувствительные участки, которые стоит трогать или не трогать, чтобы вызвать у него желаемую реакцию. В качестве палитры я выбрал цвета радуги, чтобы описать свои чувства, а также душевное состояние героя картины. Метафора очень простая, знаю, основанная на ассоциациях первого порядка, но мне кажется, что концепция данной работы не подразумевает более сложного языка. Инструкции должны быть просты и понятны для целевой аудитории, их главное свойство — доступность. Чем проще инструкция, тем она яснее, а значит, качественнее. Именно поэтому в углу я оставил буквенное пояснение для каждого цвета. Добавление в картину текста облегчило и одновременно усложнило её, что создало, на мой взгляд, глубинную двойственность. Единственное, что я не смог понять: это постмодерн или уже авангард? Помогите разобраться. Я посмотрел на него молчаливым: «Что, блять?!» Никогда не видел, чтобы кто-то с таким умным видом нёс полную хуйню. Надо не забыть попросить у него помощи с написанием диплома, там как раз пары литров воды не хватает. — Мне нравится, — ответил Сокджин с совершенно серьёзным видом. — Думаю, это всё-таки авангард, грань была пройдена. Ты молодец, Чонгук. Продолжай в том же духе. Он похлопал его по плечу и пошёл к следующему мольберту. А следующим был мой. — Ну, в общем, это Чонгук, — начал я, запинаясь, — а это его чувствительные точки. Больше закрашу, когда наконец его нагну. Сокджин улыбнулся, но я заметил ужас в его глазах, изучающих мои многочисленные неуверенные штрихи, чёрный контур и грязные несостоявшиеся градиенты. — Ты тоже молодец, — озвучил он спустя время. — Но в следующий раз попробуй создавать тень без помощи чёрного цвета. Я выдохнул, когда он отошёл. Не люблю подвергаться оценке — хуже любой экзекуции. — Мои губы не чувствительные, — заметил я, обратившись к Чонгуку. — И вообще, кто боится собственной чувствительности? — А ты не целуешь меня, потому что боишься? — Конечно. Я думал, это очевидно. — Просто напейся, если тебе страшно. Сам знаешь, алкоголь отключает любые твои страхи. — Я хочу целовать тебя на трезвую голову. Чонгук взглянул на меня осознанно, серьёзно. Происходящее больше не казалось ему шуткой. — Радует, что хотя бы хочешь. — Он вернулся к рисунку, закрасил мои кисти синим цветом. — Ты стыдишься своего пьяного поцелуя? Я вспомнил, как однажды поцеловал одноклассника на спор. Мне было шестнадцать, наши «друзья» решили, что это будет забавно. Пусть он и был омегой, но меня к нему не тянуло. Как и его ко мне, он был на все сто процентов гетеросексуален, любил девушек-альф, я его не привлекал. Но игра есть игра. Я поцеловал его, а он посмотрел на меня после так, словно это был самый ужасный поцелуй в его жизни. Что ж, и в моей тоже. Мне совсем не понравилось. Вспомнив об этом, я задумчиво произнёс: — Мой пьяный поцелуй был ошибкой. Я его не хотел, сам не знаю, зачем это сделал. — Тогда поцелуй на трезвую, чтобы перебить неприятное воспоминание. — Тебя, что ли? — А кого ещё? Или у тебя другой вариант для поцелуев имеется? Осмелюсь напомнить, что мы в отношениях целых десять дней. — Если ты думаешь, что мои проблемы появились после пьяного поцелуя, то ты ошибаешься. Такая нелепость не способна меня задеть. После того случая у меня не осталось травмы. — Рад это слышать. Я стал замечать, что мы часто повторяли реплики друг друга: воруем манеру речи, натягиваем чужую кожу на кости и становимся гостями не на своих голосовых связках. Иногда мне страшно раствориться в нём слишком сильно, потерять себя и превратиться в ту его часть, что вещает изнутри моего тела. Это неправильно. Я хочу быть собой, не забирая его личность. Но временами грань между нами становится слишком неочевидной. Он закончил рисунок. Показал мне результат и гордо объявил: — Подытожим: самые чувствительные части Ким Тэхёна — губы, член и костяшки. Попробовал всё, кроме губ, но уже работаю над решением этой проблемы. — Ты забыл про соски. — Точно! — Он потянулся к краскам, но с кисточкой в руке замер над двумя схожими цветами. — Чего задумался? — Не знаю, каким красить: синим или фиолетовым? — Крась синим. — Значит, фиолетовым. Я усмехнулся. Нет смысла удивляться выводу. Если уж я говорю, что мне что-то нравится, значит, нравится оно в сто раз сильнее. Я тоже снял холст с мольберта и показал ему. — Чувствительные участки Чон Чонгука: член и ступни. Остальное способно вызывать восторг по мелочам. — У меня не чувствительные ступни. — Неужели? Я наступил на него легонько — он жалобно пискнул. Подумал немного, кивнул. — Так куда мы их денем? — спросил я. — Предлагаю повесить в нашей будущей квартире. — В твоей комнате общежития, ты хотел сказать? — Нет, Тэхён, в квартире, в которую мы переедем осенью. — Какая ещё квартира? Мы встречаемся десять дней, притормози. — А ты что, после окончания университета на улице жить собрался? — Нет, но… — Но? Меня пугала мысль о том, чтобы жить с ним. Я никогда ни с кем не делил жилую площадь, не делил кухонную атмосферу, не отдавал кружку, чтобы кто-то из неё пил. И когда Чонгук так беспечно заговорил о нашем переезде, я немного испугался. — Я об этом ещё не думал. Мне трудно решить, что я буду есть на завтрак, а ты мне жизнь на сентябрь распланировать предлагаешь. — Ничего я тебе не предлагаю. Просто подумал, что такое развитие событий вполне логично. Но ладно, забудь. Я понял. Повешу картины у себя в квартире, где буду жить один. Хотя ты можешь приходить в гости, если захочешь смотреть на картины временами. — Ещё чего! — возмутился я. — Свою картину вешай куда хочешь, а моя поедет со мной. — Куда? — В квартиру, которую я куплю на деньги, вырученные с продажи других картин. — Эту сперва продай. — Да легко. Тебе, кстати, не надо? — Зачем она мне сдалась? — Но уже через секунду Чонгук изменился в настроении, усмотрев в покупке стратегически выгодный шаг. — Хотя нет, подожди. Я возьму её. Картины ведь нельзя разлучать, верно? — Я кивнул. — Куплю за бутылку виски. — Продано! Я отдал ему картину, обрадовавшись заключённой сделке. Моя первая успешная продажа. Я уже художник? Веселье, однако, быстро сменилось грустью, когда я увидел, как он убирает картины. Не хотелось расставаться с собственным произведением искусства. — Я буду скучать. — Мы будем видеться. — Нет, я говорю, по картине буду скучать. Чонгук убийственно на меня посмотрел. — Можешь приезжать в гости, я же не запрещаю. — Пары часов в день будет недостаточно. Хочу иметь возможность видеть её каждый час. — Хм. — Его не к месту озадаченное лицо меня напугало. — Даже не знаю, Тэхён. Чтобы видеть её каждый день, придётся ко мне переехать. — Ради картины? Согласен. — Но я уже привык жить один… — Ты ещё никуда не съехал! — Да, но в мечтах завёл собаку и повесил новые шторы. — Какие шторы? — Жёлтые. — Чонгук-а, — я подтащил к нему табурет со скрипом, положил руки на колени, — пусти меня в свою квартиру. Я могу выгуливать твоего пёсика и готовить вкусный завтрак по утрам. — Даже не знаю. Я и сам могу со всем этим справиться. — Я куплю тебе бутылку виски. — Две. — Грабёж! — Могу вычесть стоимость твоей картины, и тогда с тебя всего одна бутылка. — Значит, я должен заплатить картину и бутылку виски, чтобы с тобой жить? В начале нашего разговора эта услуга была бесплатной. — Сразу надо было соглашаться. Слишком долго думал. — Он наклонился ближе и, воспользовавшись моим замешательством, добавил: — Быстрее, а то через минуту стоимость совместного проживания поднимется до одного поцелуя. — Ты дорого стоишь, Чонгук. — Дорого стоит квартира. А я — бесценен. Я смотрел на него широко распахнутыми глазами, даже не пытаясь скрыть восхищение. — Ты ёбнутый, — прошептал влюблённо. — Спасибо. Он сиял, заразительно улыбаясь. М-да, меня ещё никто не уламывал на сожительство таким идиотским способом. Видимо, алкоголь действительно способен подтолкнуть меня на поступки, которые я хочу, но не решаюсь совершить. Чонгук обнаружил моё слабое место, и теперь я находился в его власти.