Альфа-распад

В семь утра я уже был на пороге его комнаты — мокрый после душа, напуганный собственными желаниями. Юнги открыл мне в одной рубашке, но я не стал разглядывать его худощавые ноги и сразу отыскал глазами Чонгука: он спал, натянув одеяло по самые уши. Воплощение комфорта и трепетной нежности. — Присмотришь за ним? — Мог бы и не спрашивать. Пока Юнги пил кофе и искал джинсы, я сидел на краешке кровати, поглаживая Чонгука по волосам. Он не проснулся, спал крепко, его уютность меня умилила. Когда же Юнги ушёл, закрыв дверь, я скинул лишнюю одежду и в одной футболке залез к Чонгуку под одеяло. Он разлепил глаза и сонно спросил меня: — Ты пришёл? — Конечно. — А как же пары? — Сегодня я плохой мальчик, который прогуливает. — Ты не должен… — Молчи уже и засыпай. Он послушался — как всегда. Я обнял его и, поцеловав в лоб, уснул рядом. Из-за кинематографа у людей сложилось неправильное представление о том, как протекает гон. Я видел множество фильмов, в которых у альфы срывало крышу из-за гормонов. Несчастные омеги думают, что их изнасилуют, если они случайно встретят альфу в неподходящий момент. Это не так. Изучать гон по романтическим фильмам всё равно что изучать секс по порнографии: часть — правда, часть — наигранное преувеличение. Лично я никогда не кидался на омег во время гона. Их запах не делает меня слабым, он лишь создаёт хорошую почву для возможных желаний. Всё равно что чистая постель, свечи и музыка — условия для жажды, но далеко не её основа. Чтобы возбудиться, всё ещё нужны чувства. Или хотя бы симпатия. Словить эрекцию от одного лишь запаха и вжать в стенку, обещая: «Тебе понравится» — нет, такого не бывает. А тот, кто оправдывает свою морально-этическую несостоятельность гоном, — всего лишь мудак, которому нет прощения. Безусловно, если заняться сексом, станет легче. Станет так тепло и хорошо, что меланхолия вмиг исчезнет. Но и без близости состояние «хочется чего-то, однако чего — не пойму» до боли и слёз альф не доводит. Я знаю, как это, когда во время гона у тебя никого нет: лежишь горячий, словно под температурой, первые дни отдыхаешь, к пятому — выползаешь к людям и терпишь запах омег вперемешку с мигренью, в конце недели чувствуешь себя обычно, возвращаешься в норму и снова нормально функционируешь. Однако второй день остаётся самым тяжёлым и неприятным, особенно если тебя никто не обнимает, пока ноет каждый мускул тела. Мы проснулись около полудня. Он первым открыл глаза, я же присоединился, когда почувствовал, как он неугомонно крутится в моих руках. — Как ты себя чувствуешь? — Сносно. Хотя тело немного зудит. — Почесать? — спросил я шутливо. Чонгук улыбнулся. — Почеши. Я запустил пальцы в его волосы, разворошил их, и он мило сморщился. Когда я вытащил руку и прикоснулся к его лицу, он перехватил пальцы, чтобы бережно поцеловать мои костяшки. Они были созданы для его губ; оплот нежности, личная святыня. Я никогда не устану трепетать от его согревающих прикосновений. Увидев, как чувственно краснеют его щёки от столь невинного жеста, я прямо спросил: — Хочешь меня? Чонгук сделал глубокий вдох и тут же выдохнул, обременённый грузом собственных желаний. — Очень. Пусть я и не омега, но он меня любит, а чувства значат больше, чем физиологический процесс. Как я и сказал, гон лишь усиливает желания, а все желания Чонгука направлены на меня. Мы не двигались, лёжа друг напротив друга. Изучая тёмные глаза, я поцеловал два своих пальца и прижал к его губам; повторил жест, ставший с недавних пор излюбленным. Чонгук обхватил мою ладонь, сильнее прижал к себе. Эфемерный след растаял. Он тоже поцеловал пальцы — сперва нежно и невинно, затем обжигающе и влажно. Я почувствовал их у него во рту и, не удержавшись, коснулся языка, который оказался чертовски горячим. Чонгук обсасывал фаланги, но это было до того чувственно и красиво, что ни одна пошлая мысль не проскочила в моей голове. Я дышал часто от банального восхищения, не мог отвести глаз. Спустя минуту достал влажные пальцы, осмотрел с интересом и сунул себе в рот. Мне понравился вкус Чонгука. Я поднялся на руках и навис над ним. Мои глаза смотрели жадно, плотоядно — я с самого утра знал, к чему приведёт этот день. — Хочу, чтобы ты мне вставил. — Уверен? — Да. — Тогда тебя нужно подготовить. — Я уже себя подготовил. — Я сделал паузу, рассматривая его лицо. Ещё один важный вопрос: — Могу я смотреть в твои глаза во время секса? Он кивнул, и часть меня облегчённо выдохнула. Я добился своего. — Что насчёт губ? Он тоже хотел получить чуточку больше, но у меня для него не было хороших вестей. — Всё ещё не готов. — Как скажешь. Я поцеловал его в висок. Достав из шкафчика смазку, взглянул на её количество и удивился. — В наш последний раз её было заметно больше. Признавайся: с кем спишь помимо меня? Вопрос был шуточный, я лишь хотел подловить его на том, что он много дрочит, но его серьёзный взгляд меня напугал. — Это всё Юнги. — Что?! — В смысле, у него своя закончилась, поэтому он мою крадёт. Я ещё раз посмотрел на содержимое баночки. — Он настолько часто кого-то трахает? — Нет, он настолько часто засовывает что-то в себя. — Что?! — Ага. — Не та информация, которую я бы хотел знать. — Понимаю. Лёжа подо мной, он смотрел, как я раздеваюсь. Я снял футболку через голову, помог ему раздеться. Его кожа была розовой от жара. Я знаю, что во время гона она способна краснеть до невероятных оттенков, но мне не хотелось сжигать его в чувствах, чтобы узнать пределы. Никаких крайностей, только комфорт. Пусть остывает рядом, пока я стану прохладой в его постели. Когда мои пальцы были уже внутри, он обхватил их своими, невинно спрашивая глазами: «Можно?» Ему можно всё: целовать замёрзшие после прогулки костяшки, кусать шею там, где увидит любой, вставлять пальцы, словно я омега, — приму и почувствую каждый сантиметр, а потом ещё отвечу, что нравится, и в блаженстве закрою глаза; скажу спасибо за вещи, которые никто, кроме него, со мной не сделает. Я принимал член медленно и долго, чувствовал дискомфорт, но и отдалённое наслаждение тоже; непривычно. Когда я полностью принял его в себя, ненадолго задержался, ища силы двинуться хоть в какую-то сторону. Неуверенно приподнялся, но не смог вытащить до конца и упал обратно; вскрикнул из-за отголоска боли. — Надо перевернуться, тебе будет удобнее. — Что-то я сомневаюсь… Он подмял меня под себя, не вынимая члена. Я почувствовал так много во время этого передвижения, что не смог спрятать болезненного выражения на лице. — Блять! — Не нравится? — Нравится, но немного непривычно. — Если хочешь прекратить, скажи. — Я не хочу прекращать. Мне интересно, чем всё закончится. Но можно во время второго захода я тебе просто отсосу? — Тэхён… Он потянулся ко мне, из-за чего член вошёл глубже. Я выгнулся в спине и снова сморщился. — Скажи, если захочешь остановиться. Если мы начали, это не значит, что нельзя тут же прекратить. — Скажу. Ты же знаешь, я не из тех, кто привык отмалчиваться. Я никогда не молчу, если дело касается моих неудовольствий; если удовольствий — тоже. Ему ещё предстоит узнать, что иногда я бываю неприлично громким. Он толкнулся, и я рефлекторно сжал его в себе. Чонгук упал мне на грудь, оставляя следы ногтей на запястьях. Из-за моих действий, ему тоже стало больно. — Тебе нужно расслабиться. — А ты здесь для чего? — Не хочу заставлять тебя. — Мило, что ты веришь, будто на это способен. Если серьёзно: когда начнётся интересная часть? Наверное, нормальные люди в это время отвлекаются на поцелуи, лижут друг другу глотки, кусаются, вызывая новый оттенок боли в качестве альтернативы, мне же приходилось отвлекать себя дрочкой. Я схватил собственный член, но мысли всё равно не развеялись. Расслабиться удалось, только когда рука Чонгука присоединилась к моей. Он дрочил мне, пока я, кусая губы, охуевал от разнородности впечатлений. Одно короткое движение — я закрываю глаза, слышу его дыхание и представляю возбуждённый взгляд. Мне достаточно фантазии, чтобы вообразить, как он смотрит на меня с желанием. Ещё одно движение — я здесь, но далеко. Теряя связь с действительностью, одновременно исчезаю и врываюсь в неё с ярким чувством. — Так лучше? Его губы скользят по лицу. Скольких сил ему стоит не притрагиваться к моим запретам? Я усложняю жизнь и ему и себе, но делаю это ненамеренно, случайно. Жаль, что природа так пагубна. Страхи — дело заразное. — Лучше. Гораздо. Мои слова развязали ему руки. Он стал двигаться быстрее, член входил до конца. Мне хотелось тянуться навстречу, и я это делал. Впитывая слабые намёки, я собирал картину восторга и стонал. Боль не ушла, она следовала за удовольствием лёгким шагом, но я научился не замечать её, и в какой-то момент она наконец исчезла. Чонгук поднялся над моим лицом, провёл рукой по колену; его подвеска с птицей упала на мои губы. Я открыл рот, чтобы вобрать её вместе с небольшим отрезком цепочки; схватил зубами, вжался в подушку. Цепочка до боли впилась ему в шею, и он сильнее наклонился вперёд, чтобы не дать ей порваться. Я видел его губы на расстоянии нескольких сантиметров. На моих глазах влажный язык спустился по цепочке навстречу. Всего несколько движений отделяли мои губы от губ Чонгука; расстояние до поцелуя — пара звеньев. Выждав секунду, чтобы дать мне шанс отступить, он снова потянул цепочку на себя, и тогда я распахнул губы, выпуская серебряную птицу на свободу. Он отдалился по инерции, забавно взглянув на меня. С дикой ухмылкой я спросил: — Почему ты перестал двигаться? Он оставил засос на моей шее, прежде чем продолжить; вошёл глубоко, я прижал ноги к его пояснице. С каждым проникновением мне удавалось принимать всё глубже, он растянул меня своим членом, размягчил. Со временем я даже научился улыбаться в процессе. До этого мы занимались сексом трижды, но только сегодня я почувствовал что-то особенное, потому что впервые увидел его глаза, когда он кончает. Я восхищённо смотрел на его слабость, хотел чем-то отплатить, но, к сожалению, мне было нечем. Почему меня вообще посещает эта глупая мысль? Будто я что-то должен людям за то, что они хорошо со мной обращаются. Мне стоит наконец принять, что я могу быть ценен сам по себе, а не за хорошие поступки и не за придуманную популярность. Моё существование — уже причина чьей-то любви. Мы обнимались в постели, и я почувствовал, что у него снова стоит. Отдаться ему во второй раз я бы не смог. Серьёзно, это повторится не раньше чем через месяц. Я поцеловал его грудь, провёл носом вдоль белой линии живота, развёл ноги, оказавшись между. Когда я взял его член в руку, то поднял взгляд и спросил с внезапным интересом: — Помнишь, как ты ублажал меня на вечеринке Момо? — Такое не забудешь, — улыбнулся Чонгук, вытянув руки над головой. В этой позе и со мной между ног он выглядел очень горячо. — Я тогда не сказал, но у тебя вышло не очень. Он засмеялся, и его обнажённое тело задрожало. — Ты кончил меньше, чем за десять минут. — В том и проблема. Я тогда хотел, чтобы близость длилась дольше. Смешение возбуждения и растерянности на его лице — что-то новое и необычное. Он посмотрел на меня и с любопытством спросил: — И сколько же, по-твоему, должен длиться идеальный минет? — Ну, сейчас узнаешь.