Альфа-распад

— Смотрите, кого я нашла! Назову Уголёк — за гладкую чёрную шёрстку. Теперь он будет жить в моей комнате. — В общежитии нельзя держать животных. — А я никому не скажу. Коттедж, Момо, вечеринка — эти три слова стали синонимами. Те, кто собирался оставить институт после четвёртого курса, уже клялись, что будут скучать по вечеринкам очаровательной японки, а те, кто планировал поступать в магистратуру вместе с ней, предвкушали роскошное продолжение. Она нашла на участке чёрного кота. Носилась с ним повсюду, донимала каждого, кто оказывался рядом. — Тэхён, погладь его. — Юмеко, я занят. — Это займёт всего пару секунд. — Не хочу. — Ну и ладно! Не удивляйся потом, что проснёшься с расцарапанным лицом. — Момо посмотрела на кота. — Ты ведь отомстишь ему, малыш? Сделай Ким Тэхёну больно, я разрешаю. Момо, конечно, милая, но ещё такой ребёнок. Её капризы порой выводят из себя, хоть я и понимаю, что они не более чем глупая шутка. Она просто пока не выросла, время не пришло. Некоторые умудряются оставаться детьми до самой старости, и это нормально. Зрелость приходит с ошибками — видимо, Момо свои ещё не совершила. Я нашёл Чонгука на первом этаже. Он болтал с одногруппниками, но, увидев меня, тут же поспешил покинуть их компанию. — А я успел без тебя заскучать. Когда мы уже начнём приезжать на вечеринки вместе? — Нам надо поговорить. Мой серьёзный тон насторожил его. Мы вышли к бассейну, возле которого, к моему удивлению, никого не оказалось. Всё веселье происходило в доме, на улице господствовала эстетика одиночества. Я сложил ладони у лица, размышляя о том, как лучше начать разговор. Мне никогда не хватает сил на важные поступки. Возможно, именно поэтому я вечно остаюсь в дураках. Глубокий вдох. Быстро, без запинки: — Мы целовались на прошлом Балдёжном вечере? — Это вопрос? — А должен быть факт? Он посмотрел на меня внимательно, что-то заподозрил. — Ты в порядке? — Почему ты не рассказал? — В смысле? — До него наконец дошло. — Ты не помнил этого?! — А ты думал, что помню? — С чего бы мне думать иначе? — Потому что я никогда не говорил о том случае? — Потому что считал ошибкой? — Может, хватит вопросов? Он молча уставился на меня. Удивление в его глазах кричало об устроенном мной беспорядке. Выходит, для него наше общение строилось на воспоминании о том дне. «У твоих губ вишнёвый вкус». Конечно, ведь я пил безалкогольный глинтвейн перед тем, как напился. «Ты считаешь тот вечер ошибкой?» Речь про Балдёжный вечер, а не про первую вечеринку Момо. «Мне кажется, ты единственный человек, который потёк, услышав моё пение» — «Я не потёк, у меня встал, и не от пения, а от того, что случилось дальше, ты прекрасно это знаешь». Я его поцеловал. Он возбудился, потому что я его поцеловал. Всё это время мы говорили о разных вещах. «Скажи, у меня самые мягкие губы из всех, что ты целовал?» — «Я целовал мягче». — Ты правда ничего не помнишь? — Я был пьян. — Ну, тогда, могу рассказать кратко: ты назвал меня страшненьким. — Да, Хосок уже поделился этим. — А потом спел песню «Я выбираю тебя». — И это рассказал. — Тогда каких ещё объяснений ты ждёшь? Что ты хочешь услышать? — Не знаю. Наверное, что всё это ложь. Ну вот, опять грустный взгляд — словно тысячи звёзд гаснут в его вселенной. Да, я жалею о том, что случилось, как он прежде говорил, но не по той причине, что мне отвратительна мысль о поцелуе с ним, а потому что я его не запомнил; я жалею, что нечто столь значимое совершил без осознания важности. Я вылил чувства в трубу — так это ощущается. А ещё я злюсь, потому что разрушил наше будущее. Моя эйфория погибла, даже не начавшись. Чонгук сделал шаг назад. Он двинулся спиной вперёд вдоль кромки бассейна, и я последовал за ним, чтобы поймать, если вдруг он поскользнётся и начнёт падать. — Я думал, ты боишься целовать меня, потому что считаешь прошлый поцелуй ошибкой. Но потом мы сблизились, и я окончательно запутался. Я не стал спрашивать, ведь думал, что ты сам расскажешь, если захочешь. Время шло, а ты молчал. Кажется, у тебя серьёзные проблемы с этим. Что-то случилось в прошлом, да? Я остановился. Слова зашевелились в горле, защекотали мне связки, но, когда я открыл рот, они так и не выползли наружу. Чонгук тоже замер; свет гирлянды подсветил его лицо, жёлтые лампы обозначили контур губ. — Тэхён, я никогда не спрашивал напрямую, боялся задеть чувства, но теперь, думаю, время всё прояснить пришло. Скажи, почему ты боишься поцеловать меня? В мягком тоне его вопроса было слишком много нежности. Рядом с Чонгуком хочется быть откровенным, рядом с ним хочется обнажать душу. Он действительно сдирал с меня кожу взглядом, как я когда-то говорил, но теперь это ощущалось как попытка раздеть до самых хрупких признаний; до некрасивого, уродливого сердца, которое он бережно обнимет и защитит, несмотря ни на что. Чонгук ждал, а я смотрел долго, сдержанно. Никто и никогда не узнает, с каким трудом мне дались тогда первые слова. — Последний раз я целовался в школе. — Боишься, что растерял навык? Он пошутил, но я не смог улыбнуться. Мои красные волосы упали на лицо, пряча страх от пытливого взора. Полюбившиеся глаза смотрели с неиссякаемой заботой. Я никому так сильно не доверял, боялся отдать слишком много признаний, которые потом бы вернулись в покалеченном виде. Рассказать всё — значит признать, что я вверяю ему своё сердце. Но эта игра началась давно, и я принял её правила, нет теперь смысла скрываться. Ветер подхватил мой голос. Я задрожал. — Последняя девушка, которую я поцеловал, умерла у меня на глазах. Ёнсон. Чёрные волосы, которые так и не окрасились в розовый, родинка под бровью, кукольные черты. Улыбка — такой не бывало ни у кого на свете. Она смотрела снизу, сияя счастьем за свои будущие мечты. Напрасно, им не суждено было свершиться. Мой последний поцелуй, который запечатал гробницу счастливых чувств, был отдан ей безвозвратно. Чонгук вдохнул после долгой паузы. Я видел в его глазах жалость, и это меня злило. Знаю, что он переживает, потому что не может иначе, но мне бы хотелось, чтобы мои проблемы не ставили его в неловкое положение. Я продолжил говорить, не зная, что ещё сделать: — Мы распрощались на тротуаре после свидания, я её поцеловал, а потом она вышла на дорогу и её сбила машина. Молчание. Должно быть, со стороны моя история звучит чудовищно, но сам-то я давно к ней привык, пережил, научился воспринимать, как обычную часть биографии. Как будто в фильмах ужасов никто не видел, как людей ломает — пустяк, пережиток прошлого. Пугала меня эта история по другой причине, которую Чонгук, кажется, не понимал. Ему пришлось очень долго подбирать слова, чтобы не задеть меня ими случайно. Я ценю это, правда, ценю его осторожность, но иногда мне хочется, чтобы он больше верил в силу моего внутреннего стержня. Ведь если он поверит, то и я смогу. — Ты же знаешь, что я не настаиваю на поцелуе, — сказал он после мучительной паузы. — Если тебе нужно время, я ни за что не стану давить. Могу подождать, пока ты не найдёшь способ справиться с прошлым. — Ещё пауза. Боль в глазах — не его, моя. — Мне жаль, что тебе пришлось пережить подобное. Я мотнул головой, не желая задерживаться на неважном. — Это ерунда. Почти шесть лет прошло, я больше не боюсь самого факта поцелуя, я боюсь другого: последствий, к которым он может привести. — В каком смысле? — Она умерла, Чонгук. Она умерла, потому что я её поцеловал. Не хочу, чтобы с тобой случилось то же самое. — Она умерла не из-за этого. — Знаю. Глубоко в душе я это знаю. Но… — Мои глаза заблестели. — Жизнь любимого человека слишком серьёзная вещь, чтобы рисковать ей ради игры в скептика. Я не верю в Создателя, но знаю, что буду крыть его матом, если потеряю самого близкого человека. Потому что я возлагаю на сверхъестественное причину моих бед, но не причину моего счастья. У моих улыбок другой создатель — обычный смертный человек, который творит магию живыми поступками. А великого Создателя я умею лишь ненавидеть. Ведь легче верить, что сердце разбила неподвластная судьба, нежели природная оплошность случая и человека. Да, я не верю в Создателя. Но именно его буду проклинать, если тебя не станет. К нам до сих пор никто не вышел — удача. Интимная беседа продолжала оставаться таковой, пока остальные веселились в доме; его пальцы на моих запястьях — я дышу, размышляя о том, как придётся поступить. Но что я сделаю? Разве сказанного недостаточно? Вечер наполнял меня до краёв, а я всё равно чувствовал себя опустошённым; пустой, как клетка, которую забыли закрыть — зверёк выбрался наружу, оставив на полу недоеденные кости. Мне не освободиться, я суть решётки — то ограничение, которое необходимо сломать, чтобы стать свободным. — Но мы уже целовались, Тэхён. И я никуда не исчез. Я до сих пор рядом. Хочется верить, когда он так говорит. Его уверенность звучит чересчур соблазнительно. «Да, — шепчу, забываясь, — ничего плохого не случится, ведь ты так сказал». Если бы страхи имели значение, они бы давно его убили. У второго поцелуя нет проклятья. Нет ведь, правда? Чёрт, почему я постоянно к вам обращаюсь? Вы же никогда мне не отвечаете! Рука на моей щеке; я делаю вдох и чувствую сладость бананового молока. Невозможно любить так сильно, чтобы источать природный запах вместе с нежностью. Кто ты такой? Почему я тебе так нужен? Молчаливая клятва, произнесённая на языке химии — последняя капля, что меня сокрушила. Мы соприкоснулись носами. Чувствую дыхание на губах и собираюсь проникнуть в душу. Сейчас, прямо в эту секунду — я его поцелую. И вдруг: гаснут гирлянды, замолкает музыка, ветер тревожит пустоту. Открываю глаза, но ничего не вижу. Пустяк: выключая свет, кто-то выключил его вместе со мной. Момо выбежала на улицу. Её лицо горело чудовищной паникой. — Кто-нибудь видел… Не успела она закончить, как мне под ноги упал шерстяной комок. Птицей из глотки напуганной омеги вырвался душераздирающий крик: — Уголёк! На вопль сбежалась толпа студентов. Я опустил взгляд и увидел мёртвого кота; отскочил в сторону, закрыл рот ладонью. Моё тело дрожало, по спине катился пот. Хосок сел на корточки возле бездыханного тела и деловито заключил: — Ты дала ему имя со спойлером. — Он усмехнулся, но заметив, что никто больше не смеётся, тут же шлёпнул себя по лицу. — Не обращайте внимания. Я уже осудил себя за эту шутку. — Сделай что-нибудь! — взмолилась Момо. — Я химик. Что я могу сделать с дохлым котом? — Утилизировать, — пошутил неизвестный в толпе. — Нужен кто-нибудь с биофака. — Кто-нибудь с биофака! К кошачьему телу подошёл Намджун. Он наклонился и внимательно его осмотрел. — Слушайте, я, конечно, не ветеринар, но, по-моему, он мёртвый. — Ты это по запаху или исходящему от него дыму сообразил? — По отсутствию дыхания. — А я говорил, что в общежитии нельзя держать животных! Момо упала на колени. — Малыш! Мой несчастный малыш! Возникла суматоха: кто-то искал палку, чтобы ткнуть ей мёртвое тело, кто-то заранее подбирал пакет. И только Чонгук смотрел на моё лицо, полное немого ужаса. Он знал, что я чувствую, знал, что я едва дышу. — Тэхён. Я не ответил. У меня не было слов, ведь всю красоту мысли я исчерпал, думая о чувствах к нему. Теперь же в горле остались только ободранные ругательства. — Тэхён… Та самая лоснящаяся шёрстка, которую так нахваливала Момо, потускнела и превратилась в полное отсутствие света — чёрную дыру. Она поглотила меня, высосала храбрость до последней капли, окончательно сломила дух. Я медленным шагом направился в дом. Чонгук не стал догонять, это позволило сбежать и закрыться в одной из свободных комнат. Пальцы сжимали голову, глаза от ужаса наполнялись влагой; я медленно сползал по стене, мечтая заполнить комнату криком. Не знаю, как говорят сериальные персонажи, не знаю, где находят пафос и красоту, чтобы плюнуть в зрителя драматичностью изречения; в их голове — строчки, пережившие десятки скрупулёзных редактур, в моей — никчёмная секунда, что потратила себя на превращение мысли в слово; сухо, без изысканных метафор, без красоты: мне больно. И эта боль сильная.