Альфа-распад

Я лежал в постели и скроллил ленту. Мой взгляд не задерживался долго на новостях, потому что я не вникал особо в их смысл. Тело покоилось на кровати, мысли летали далеко. Закрывая глаза, я представлял Чонгука: тёплый и нежный взгляд, полный любви и сочувствия. Он говорил, что готов подождать, но я не хотел принуждать его к обещаниям. Чонгук заслуживает большего, он заслуживает всего, но проблема в том, что я не хочу, чтобы он заслуживал кого-то, кроме меня. Я создал беду, отказавшись целовать его губы, наделил момент такой силой ожиданий, что и сам не придумал, как их оправдать. Возможно, теперь я чуточку разочаруюсь, если ничего плохого не случится. Типа: и этого я так боялся?! Если что, это шутка. Я всегда шучу, когда мне страшно, таков мой защитный механизм. Мне нравится думать, что моя жизнь — это сериал, которому приписали жанр «чёрная комедия». Это помогает чувствовать себя спокойно. Что ещё мне остаётся делать, если не смеяться над проблемами собственной жизни? Должен признать: вчера я кое-что скрыл от Чонгука. Я не рассказал ему, что не любил Ёнсон. Во всяком случае, не так сильно, как хотел бы. Она была восхищением моей юности, красивой девушкой, которую я пригласил на несколько встреч — вот и всё. Но я не планировал заводить серьёзных отношений и уж тем более не собирался проводить с ней жизнь. Когда она умерла, степень собственного равнодушия меня раздавила. Я плакал на похоронах, но не от горя, а от стыда за то, что оказался таким бесчувственным. Ведь я должен был грустить, должен был скучать, но у меня это не получалось. Тогда-то я и заставил себя грустить насильно. Искусственная скорбь, воспитанная виной. Думаю, я выдумал проклятие, чтобы наказать себя за безразличие, но чем больше о нём думал, тем сильнее в него верил. Я хранил верность мёртвому человеку, чтобы оправдать себя посмертно — это привело к ужасающим последствиям. Но у момента нет силы, нет особой магии. Поцелуй — это всего лишь поцелуй, и вся его красота заключается в очаровательной обыденности. Не разверзнется ад от слияния двух губ, не вспыхнут звёзды и не вырастут крылья на спине того, кто однажды их отрезал. Если я поцелую Чонгука, планета не прекратит вращаться, а я продолжу стоять на твёрдой земле. Всё, что мне осталось — не просто понять, а поверить в это. Раньше я думал, что не боюсь поцелуев, а лишь не желаю — совсем другое, — но оказалось, что я просто не встречал того, кто будет значить для меня так много, что мне будет страшно его потерять. Я создал давление, создал тревогу, постоянными отказами увеличивая страх. Избегая момента, я даровал ему власть надо мной, и теперь не знал, как это исправить. Хосок присел на корточки возле кровати. Я и забыл, что он тоже был в комнате. — Вы с Чонгуком вчера поссорились? — С чего ты взял? — Я видел, как ты ушёл с вечеринки без него. — Дело не в этом. Мы не ругались. Он кивнул, словно что-то понял, но я-то знал, что понимать меня временами бывает трудно. — Хосок, со мной трудно? — Ну, ты слегка чудаковатый, скрывать не буду, но в мире таких полно. Я тоже немного с придурью, поэтому мы и дружим так долго. — Я не понимаю, почему Чонгук меня терпит. Хосок широко улыбнулся. Он в отличие от меня прекрасно это понимал. — Ты ему нравишься, Тэхён. Его чувства видны невооружённым глазом. — Он мне тоже нравится, — прошептал я почти беззвучно. — Тогда в чём проблема? — Я боюсь, что однажды это закончится. Смертью ли чувств, смертью ли тела. Да, должно быть, он не умрёт, если я его поцелую, но умрут чувства, а я не хочу, чтобы это случилось. Очередная улыбка с глубокими ямочками и чувственным теплом — Хосок только на такие способен. — Поговори с ним об этом. Уверен, он тебя поймёт. Я снова закрыл глаза и представил наш поцелуй. Так извёл себя мыслями о трудностях, что теперь, рисуя в голове близость, мечтал почувствовать не страх, а долгожданное спокойствие. Я больше всего на свете хочу уткнуться в его плечо и зарыдать. Просто так, от слабости. Пришло время признать: я не справляюсь. Мне срочно нужна помощь. Страшно сражаться с самим собой, ведь в этой битве победа всегда сопутствует поражению. Я пришёл под самый конец его занятий в художественном кружке. Студенты покидали аудиторию, разговаривая друг с другом, а он сидел за мольбертом спиной к двери и заканчивал свой шедевр. Первым меня заметил Сокджин: — Давно не заходили к нам, Ким Тэхён. Искусство без вас страдает. Чонгук обернулся, как только услышал моё имя. Снова влюблённый блеск в глазах, а ещё облегчение от того, что я наконец посетил его будни. Сокджин собрал вещи и протянул ему ключи. — Закроете кабинет и отнесёте ключи на кафедру, когда закончите, ладно? Чонгук кивнул, не прекращая глядеть на меня. Через пару мгновений мы остались одни. — Как ты? — Уже лучше. Спасибо, что не доставал звонками. — Ну, я же не хочу, чтобы меня покусали. — Хитрый взгляд. — Или хочу? Чёрт возьми, как же я обожаю его шутки! Забрав табурет у соседнего мольберта, я подсел к нему. — Что рисуешь? — Стакан с глинтвейном. — Интересный выбор. — Когда ты меня поцеловал, — я потупил взгляд, смутившись, как школьник, — я почувствовал вкус вишни на твоих губах. Но там был ещё привкус пряностей. Я подумал, что дело в глинтвейне, который ты пил… — Так и есть, — ответил я, не дослушав. — Я выпил много глинтвейна в тот вечер. — Может быть. Однако теперь я знаю, что ты и сам пахнешь этим напитком. Он говорил невинные глупости, но они смущали меня пуще любых непристойностей. Настало моё время влюблённо сверкать глазами. — Откуда? — Ты источаешь природный запах, когда со мной. Тело лучше знает, что оно чувствует. Пока я отрицал природу своего влечения, оно всё обо мне рассказало: о привязанности, о страхах, о глубине романтических желаний. Физически я признался ему уже давно, а вот словами только теперь собрался. — Сегодня мы рисовали пальчиковыми красками, — продолжил Чонгук, — Сокджин сказал, что арт-терапия помогает успокоиться перед защитой диплома. Если не нравится результат, можно его съесть. Хочешь попробовать мой рисунок? — Спасибо, но боюсь испачкать одежду. — О, эта краска легко отстирывается. Мне всегда недостаточно, когда я с ним говорю. Иногда повторяю одно и то же, чтобы тысячу раз себя убедить: «Я не надоел? Не утомил разговорами?» Я никогда не считал, что у меня есть проблемы с самооценкой. Мне нравится моя внешность, я знаю, что она способна восхищать, но моя уверенность не касается характера. Кто вообще согласится меня терпеть? Почему он соглашается? — Чонгук. — Мм? — Ты мне очень сильно нравишься. Я знаю, что со мной бывает трудно, но я стараюсь, как могу. Ты не обязан принимать мои загоны, однако я буду рад, если ты отнесёшься к ним с пониманием. — Я это и делаю. И готов дать время, если необходимо. — Знаю. — Мои глаза заблестели, потому что я слишком долго не моргал, голос охрип. — Кажется, я загнал себя в угол. Чонгук наклонился ко мне. В его взгляде я увидел готовность сделать всё и сразу. — Только попроси, и я снесу стены, что этот угол образовали. Я опустил веки, впитывая каждое слово обещания. Да, я хочу, чтобы он всё уничтожил, хочу, чтобы разрушил спокойствие и учудил такой беспредел, чтобы даже паническая атака спросила: «Что это такое?!» А я улыбнулся ей и ответил: «Это хаос, до которого тебе очень далеко». Хочу быть как он, хочу верить в будущее и не бояться ошибок; не страшиться глупостей, знать, что всё сложится наилучшим образом. А если наихудшим — пусть так. Каждый поворот судьбы уместен, каждая боль стоит того, чтобы её прожить. Должно быть, верить, что значение имеют только счастливые моменты, чертовски пагубно и бесполезно. Я хочу научиться любить свой страх и принимать его как необходимую часть жизни. Понимаю, что для начала нужно просто себя преодолеть. Именно этим я и готов заняться. Даже если это будет последний поцелуй в моей жизни, даже если наше завтра не наступит никогда, я всё равно потрачу на него этот риск. Потому что Чонгук тот человек, ради которого я пожертвую многим — абсолютно всем; ради него я смирюсь, что однажды нас не станет. Это нестрашно, ведь важность в другом: у вселенной нет прав на прошлое. Минуты любви, что я с ним уже разделил, никогда у меня не отнимут. Они останутся частью истории и продолжат существовать, даже если мы утратим о них память. Мне вдруг захотелось громко рассмеяться. Лёгкость посетила душу на краткий миг. Зная, что храбрость может быть делом секунды, я поспешил схватить её за хвост. — Если честно, я думал, что арт-терапия — это не поедание картин, а кое-что другое. — Что же? — Атака творчеством. Без предупреждения я вылил на него ведро синей краски. Чонгук вскочил, вскрикнув от испуга, посмотрел вниз — туда, где стекала краска по джинсам (сам сказал, что она отстирывается, никто за язык не тянул). И тогда я действительно расхохотался — громко, во весь объём лёгких. Он улыбнулся в ответ сдержанно, но в глазах его я прочитал: «Пиздец тебе, Тэхён». После этого моё настроение окрасилось в жёлтый. Смех громче. Битва началась. Мы бегали мимо поставленных в круг мольбертов. — Ты же понимаешь, что мне это всё потом убирать? — Я тебе помогу. — О, тогда и с этим помоги. Через весь кабинет в меня полетели зелёные брызги. — Осторожно, здесь же картины! — Так подойди ближе, чтобы я их не испачкал. Но я же не идиот идти навстречу человеку с литром краски. Я тоже окрасил его разными частями спектра. Мы оба сияли радугой через какую-то минуту от начала игры. И правда помогает! Готов похвалить педагогические методы Сокджина. Попытка срезать путь через центр с композицией из сухих листьев не удалась — Чонгук поймал меня за рубашку и притянул к себе; послышался треск ткани. Его руки держали меня крепко, дыхание горячило кожу. Он улыбался, и я улыбался ему в ответ, чувствуя, как сердце бьётся с каждым вдохом всё быстрее. На его лице смешались красная и жёлтая краски, но жёлтой было в разы больше. Я провёл по ней пальцем, набирая густой оттенок. Он посмотрел на меня растерянно, ничего не сказал, и тогда я положил палец в рот, пробуя на вкус краску. Хм, рисовая мука. Его зрачки расширились почти до границ радужки, он облизнул губы, тоже попробовав краситель. Видя его трогательное уважение, я осознал, что всё это время мы шли к сегодняшнему дню. Все эти годы мне было страшно, чтобы успокоиться в его руках среди мольбертов. Он отпустил меня и сделал шаг назад, как бы говоря: «Я ни к чему не принуждаю, ты волен выбирать сам». Я широко распахнул глаза, понимая: это сейчас случится. — Можно? — спросил, как он всегда спрашивал. — Можно. И тогда я поцеловал его. Меня пробрало до костей, до истоков нервного импульса. Руки дрожали, словно от холода, но на деле от той возбуждённой дрожи, что прошлась по всему телу. Сперва я коснулся его невесомо, провёл чувствами по нижней губе, сжал легонько, желая втянуть, и тут же отпустил, не стыдясь, что почти сразу притянул обратно. Я не видел дурных картин, не думал о прошлом и не беспокоился о будущем. Я просто расслабленно отдыхал на его губах. Чонгук не брал инициативу, он позволял мне действовать самостоятельно, и я был ему за это благодарен. Мне нужно время, чтобы прийти в себя, только тогда я смогу утянуть дальше. Я чувствовал на его губах секунды, но не мог понять, какое время они отмеряют. Наша вечность началась сейчас, я открыл ей двери, пустил в свою душу. Мне хотелось касаться снова и снова. Мне хотелось никогда не прекращать. Снова лизнул, пробуя краски на вкус — всё ещё рисовая мука, — осторожно, с опаской проник языком внутрь. Чонгук встретил меня, и я узнал его глубже — вкус кожи, вкус гормональной реакции. Таков он внутри. Я медленно набирал скорость. Теперь касался быстрее и чаще. Он стал мне отвечать. Я держал его за шею, но рука постоянно тянулась к волосам — в какой-то момент там и осталась. Мои поцелуи стали напористыми, ему пришлось отклониться назад, чтобы я не съел его вместе с краской. Он сделал шаг назад, отвёл руку за спину в поисках опоры и случайно уронил один из мольбертов. Я наседал, вёл, но сам не знал куда. Я слышал его частое прерывистое дыхание на моих губах — он не дышал так даже во время секса. Вскоре мы оказались у стены, сметя по пути несколько картин своими испачканными руками (кто-то в понедельник обнаружит на холстах новые оттенки), но холодные стены не остудили ни его, ни меня. Я затянул его в долгий поцелуй, лишая воздуха окончательно. Почти минута без перерыва, а потом такой громкий и оглушающий вдох, что кажется, будто он проплыл под водой десятки метров. У меня потемнело перед глазами, голова закружилась, но я лишь сократил время погружений в него до жалкой секунды. Я не мог оторваться, это было невозможно. — Тэхён… Он ничего не хотел мне сказать, вписал имя в междустрочие просто так, потому что думал, что этим сможет выразить своё удовольствие. Но можно ли назвать переживания, восторг, невероятный экстаз и нестерпимую жажду продолжения одним словом? Да, можно. Это имя человека, которого любишь. Я заманил его к себе в рот, а потом обхватил язык зубами, не выпуская. Он стонал — я наслаждался. Никак не мог перестать кусать. Мне нравилось, как упругая плоть сжималась под острыми зубами, будто собиралась лопнуть. Но его кровь была мне не нужна, поцелуй и без того был мокрым и горячим. Я глотал чувства, стоны, просьбы, прижимался всем телом и чувствовал, как он возбуждается. Волосы я ему спутал. Мои пальцы тоже мучали — захватил в плен полностью и бесповоротно; вжал колено между бёдер, надавил на член, заставил всхлипнуть. Я не знал, что делаю, но не останавливался, потому что он не просил. Чонгук снова произнёс моё имя, потёрся о ногу, а я зубами оттянул серёжку на его губе, вынуждая слёзно умолять о чём-то. Какое-то сумасшествие, самая интимная близость из всех. Я опять утянул его в бесконечный поцелуй без возможности вдоха. Он почти падал, но я помогал ему стоять, подпирая коленом. Чонгук сидел на моём бедре, пока собственные ноги не слушались. Когда же я увёл его к другой стене (забавы ради), с верхней полки упало ведро с мукой — той самой, из которой готовили краски, очевидно, — но оно не задело нас, лишь испачкало ступни снегом в середине мая. Я почти потерял ориентиры времени и места. Где мы? Или лучше: когда мы? Чонгук цеплялся за мои плечи с силой, о которой я не знал. Нет, разумеется, я не сомневался, что он сильный, я же видел всю его безупречность, когда раздевал. Но прежде мне не доводилось замечать, что он способен на такую грубую хватку во время близости. Чаще он вёл себя со мной нежно и аккуратно, боялся причинить боль, а теперь пошёл в разнос, кусая пальцами так же, как губами. Я знаю, что будут следы. Более того — я хочу, чтобы были следы. Моя медовая кожа станет для него лиловой, губы окрасятся в алый цвет. Ещё один полустон и моё имя внутри поцелуя — красивое искусство. Он залез руками под футболку, сжал пальцами кожу на лопатках. Мозгом я понимал, что однажды придётся остановиться, но телом хотел целовать его весь день. Неужели у этого должен быть конец? Зачем? И всё же с неохотой и леностью мне пришлось отпустить. Тяжело дыша, я взглянул на него: вьющиеся растрёпанные волосы, влажные губы открыты для быстрых вдохов; веки полуопущены, ресницы дрожат. Он выглядел невероятно чувственно в эту секунду, его мимика кричала обострённым возбуждением. Трудно устоять перед такой просьбой. Я чмокнул невинно в уголок губ. — Можно? — спросил, хотя уже поцеловал. — Можно. Я погладил по груди, рукой провёл по молнии на джинсах. — Можно? — Можно. Мне нравится его спрашивать, нравится слышать разрешение. Его ответное уважение меня заводит. Кажется, даже если я соберусь сделать ужасную вещь, всё равно сперва подойду и спрошу вежливо: «Можно причинить тебе боль?» А он и тогда со слезами ответит: «Можно». Моя страсть наконец утихла, проснулась нежность. Я трогал его, с закрытыми глазами слушая, как он сладко дышит рядом с моим лицом. Всего один поцелуй — завершающий, — и он, кончив, без сил стекает по стене вязкой линией; ложится на пол, пытается прийти в себя. Я провёл мокрыми пальцами по губам, восхищаясь количеством следов, оставленных на мне. — Вау… — несдержанно, влюблённо. Неужели поцелуи могут быть настолько пламенными? Неужели они могут будоражить не хуже, чем секс? Я посмотрел на Чонгука сверху: он лежал в позе звезды, его грудная клетка высоко вздымалась. — Ты в порядке? — Ага. Супер. — Оказывается, это у тебя сверхчувствительные губы, а не у меня. Инструкцию надо будет обновить. — Я и сам… не знал… если честно… Я посмотрел в окно: там до сих пор продолжались будни. Небо не стало чёрным, метеорит на город не упал — ничего не изменилось снаружи, зато изменились мои чувства внутри. Я наконец обернулся и охуел от масштабов пиздеца, который мы натворили. — Как мы это будем убирать? — Если честно, — Чонгук поднялся на локтях, — в душе не ебу. Кляксы по всему полу, упавшие в кучу мольберты, сугробы белой муки. Мне бы ужаснуться перед лицом катастрофы, но я вместо этого улыбаюсь. — Оно того стоило, — говорю шёпотом, и он меня слышит. Теперь я знаю, что поцелую его опять. Но только тогда, когда он захочет. Отныне я буду целовать его каждое мгновение нашей совместной вечности, даже если она продлится всего день.