Четыре всадника Темного Лорда

Уже почти неделю Теодор проводил у Гермионы по несколько часов кряду, возвращаясь в свою спальню далеко за полночь. Они много говорили. Очень много. В её голове теплилось столько нужных и ненужных знаний, что у анимага голова шла кругом. Оказалось, чёрный перец горошком — отдельное растение. Настоящий куст, на котором растут маленькие круглые зелёные плоды. Зачем ей была нужна эта информация? И главное, как она вообще о таком задумывалась? Нотт не понимал, но это приводило его внутреннего ребёнка в полнейший восторг. Её ханжеские взгляды на мир остались в далёком прошлом, лишь тени былых потерь иногда мелькали на её лице, напоминая отблески костра в глуши. Они не вспоминали ни войну, ни убийства, ни жестокость. Грейнджер не пыталась его обвинить или перевоспитать, оставляя на задворках его сознания немой колющий вопрос: когда эта идиллия закончится? А второе «Я» лишь усугубляло внутреннее напряжение. Находиться рядом с ней с каждым днём становилось все невыносимее. Эффект зелья спокойствия таял от каждого её случайного прикосновения, от звука её голоса, от самого запаха клубники и старой бумаги, что витал вокруг неё. Длительность действия «жидкого контроля» сократилась вдвое. Возвращаясь от Грейнджер в холодную тишину своей комнаты, Теодор чувствовал, как острые когти внутри уже не царапают, а кромсают его позвоночник, разрывают рёбра изнутри. Даже дышать рядом с ней стало трудно. Спокойный и насмешливый снаружи, внутри он драл себя в клочья. Мысли заглушали друг друга, истошный рёв разрывал барабанные перепонки, а тело изнывало от истомы. Острое, густое возбуждение выкручивало вены, завязывая их в узел. Насколько всё стало бы проще, знай он наверняка, что желания его внутреннего зверя безопасны для неё. Но упрямое, крикливое подсознание лишь требовало, ничего не разъясняя взамен. Слепой голод овладевал телом, уничтожая последние капли рассудка. Стало так тяжело, что Нотт почти проклял день, когда получил клеймо. Сразу после войны Теодор с фанатичным рвением взялся осваивать необычный навык. Ему отчаянно хотелось доказать всем и себе, что он может обуздать силу, неподвластную другим. Минерва была неплохим учителем, но ему хотелось большего. Жажда быть лучшим, не таким, как все, сыграла с ним злую шутку, и он собственными руками лишил себя возможности развиваться дальше. Из доступных анимагов на горизонте осталась лишь Скитер, вызывавшая у него отвращение и рвотные позывы. Жук барсу не товарищ. Долгое время о деревушке анимагов ходили лишь легенды, а её обитатели не стремились к контактам. Сотни сплетен, десятки «очевидцев» и пара никудышных свидетелей. Однако спустя два месяца одержимых поисков Нотт нашёл то, что искал. Неподалёку от норвежской границы стояла гора Ковдоскаиси. Дикая безлюдная местность привлекала только отчаянных любителей экстрима и самых отбитых учёных. Редкие посёлки и турбазы тонули в белоснежной тишине. Из-за сурового климата, пронизывающего ветра и удалённости от цивилизации проходимость была почти нулевой. Именно здесь, среди вечных снегов и ледяного безмолвия затерялась маленькая деревушка Пето. В такой глуши местным не было нужды вести замкнутый образ жизни. Они не отличались приветливостью, и почти каждый носил на теле печать — тёмный выпуклый шрам от ожога, похожий на клеймо. Поразительная варварская жестокость. Теодор никогда не видел ничего подобного. И хотя анимаги не были редкостью в магическом мире, в Пето к ним относились с благоговейным трепетом. Это приравнивалось не к навыку, а к высшему таланту, дару, почти религии. На вкус Нотта отдавало ересью, но какая разница, как они называют свою силу, если готовы ею поделиться? Однако первое превращение заставило его уверенность пошатнуться. Здесь никто не использовал палочку для перевоплощения. Вообще. Трансформация тела занимала впечатляющие доли секунды, обнажая волшебника во всех смыслах этого слова. Каждый носитель метки обращался в хищника: волка, грифа, медведя, тигра или орла. Никаких безобидных травоядных или насекомых. Идеологией деревни была борьба. От рождения и до смерти, жизнь — вечный вызов. Преодоление сложностей, стихии, врагов и самого себя. Внутренняя сила должна была служить этой войне. Поэтому агрессивный животный облик Нотта сыграл основную роль для главы деревни, желающего пополнить зоопарк редкой зверушкой. Так Теодор начал свой мучительный путь к единению с собственным подсознанием. Тысячи уроков и болезненных изматывающих превращений предшествовали получению клейма. Малейшая тень сомнения приравнивалась к непозволительной слабости, ведь древняя метка требовала абсолютной чистоты. Железная печать отливалась по личному слепку волшебника и на месяц отправлялась в хижину шаманов, связывающих её с землей и древом предков. Большая часть обучения была посвящена не физической подготовке, а духовной практике, погружению в самые потаённые и тёмные уголки собственного «Я». Понимание себя здесь ставилось на первое место. И именно эта часть давалась Нотту хуже всего. Взбалмошный, язвительный и амбициозный, он часто выходил из себя, ругая собственную неуклюжесть и невнимательность, неспособность к смиренному принятию. Но со временем, под грузом изнурительных практик, эту сторону натуры всё же удалось обуздать. По крайней мере, Теодору так казалось. Параллельно с философией шла нескончаемая, изматывающая трудовая терапия. В этом оторванном от мира сообществе деньги не имели никакой цены, поэтому «платой» было физическое участие в жизни общины. Если бы Нотт когда-нибудь захотел построить дом, вырыть колодец или заняться хозяйством, то справился бы с закрытыми глазами. Опыта за полгода он приобрёл на пять жизней вперёд. Изнурительная работа сменялась медитациями, медитации — болезненными превращениями, и так по кругу, пока сознание не начало плыть. Единственное, что неизменно радовало и одновременно пугало — уроки самопознания. Здесь анимагам не было равных. С таким пиететом и серьёзными лицами обжираться плодами ледяных елей могли только высокодуховные личности. От одного терпкого запаха шишек, витавшего над ритуальными хижинами, слезились глаза и сводило желудок. Несмотря на все попытки, уловки и хитрости, Теодор узнал главный секрет клейма лишь перед обрядом, когда обратно повернуть уже было нельзя. Древняя магия, запечатанная в клейме, не только помогала высвобождать огромную физическую силу, защищала мага в звериной форме, увеличивала чувствительность рефлексов, но и открывала доступ к самым тёмным уголкам разума. У подсознания появлялся голос, воля и право на решения. Неоспоримые бонусы всегда идут рука об руку с уродливым и опасным «но». Зависание в пограничном состоянии между человеком и зверем. Оно же — потеря контроля, оно же — побочный эффект от шрамирования на теле. Никакой человечности, лишь слепые примитивные инстинкты. Выйти из состояния «озверения» было практически невозможно, зато войти — с лёгкостью. Стресс, внутреннее противоречие, столкновение сознания с подсознанием, яркая вспышка света — и ты за гранью. Спустя пару суток носитель печати отключался из-за истощения, а поскольку связь с разумом полностью обрывалась, единственным гуманным решением для окружающих было убить страдальца старым добрым магловским способом: клинком или пулей. За всё время Нотт видел такое лишь однажды. Зрелище было отвратительным и жалким: проступившие на коже перья, орлиные когти на человеческих руках, безумные, невидящие жёлтые глаза. Несчастный был похож на ошалевшего выродка или порождение кошмара. Его хриплый голос срывался на дикий нечленораздельный крик, движения были резкими, рваными, несуразными. До утра он не дожил. Именно тогда Теодор понял, зачем требовались все эти бесконечные нудные самоанализы, разборы проблем, воспоминания о родителях. И почему желающих заключить вечный контракт на столь привлекательную силу не так уж и много. С его прибытия в Пето до прикосновения к шее раскалëнного металла прошло четыре долгих месяца. И вот покрасневшая железная лапка барса, пахнущая гарью и безумием, коснулась его кожи. До этого ему казалось, что он точно знает, кто он, чего хочет и чего боится. О, как же он наивно, так по-детски, ошибался. Первую неделю после обряда Нотт носился по лесам как проклятый, убивая по пути всё, что имело хоть каплю жизни. Скопившаяся внутри злоба захлестнула сознание яростной неудержимой волной, оставляя только стук сердцебиения. Но вскоре главе клана надоела чрезмерная активность нового подопечного, и Нотта усыпили мощным снотворным, вернув в поселение. Он проспал двое суток, как мёртвый. И его внутреннее состояние изменилось. Слепой разрушительный гнев сменился глубокой всепоглощающей обидой. За что? За всё. За недооценённость в школе, за вечные ссоры родителей, за холодные взгляды, за недостаток внимания, за несбывшиеся мечты, за глупость и бесхребетность. Все упущенные за жизнь возможности, все невысказанные слова дали о себе знать, превращая Теодора в один сплошной комок оголённых нервов. Жизнь заиграла новыми ядовитыми, болезненными красками. Все ошибки, все детские мечты и страхи предстали перед ним как на ладони, яркие и нестерпимые. Подсознание карало его не хуже самой изощрённой пытки. День за днём, час за часом Теодор вёл бесконечные изматывающие диалоги сам с собой. Будни сумасшедших уже не казались такими бредовыми, ибо он и сам унизительно варился в собственных орущих, перебивающих друг друга мыслях. Голова раскалывалась, уснуть даже с отварами и горькими настойками стало невозможно, а визжащая неумолимая кукушка внутри не умолкала ни на секунду, стремясь высказать всё и сразу. Словно на первом курсе Хогвартса, пришлось знакомиться со всеми своими демонами разом, а потом уже разбираться с каждым по отдельности, вытаскивая на свет самые постыдные страхи и желания. Его комната быстро превратилась в логово безумного учёного: все стены были испещрены листами бумаги, исписанными умозаключениями, причинами, следствиями, дикими теориями. Он торговался с самим собой, стремясь остановить бесконечный назойливый поток мыслей. Нотт отчаянно пытался, но быстро понял, что проигрывает дебаты по всем фронтам. Апатия и леденящее отчаяние длились ровно сутки. Суицидальные мысли ползли под кожей холодными мурашками, пытаясь вогнать в глухую беспросветную депрессию. Теодор уже не отрицал свою глубинную неудовлетворённость жизнью. Это было бы глупо. Теперь он точно знал, где и когда свернул не туда, предав себя, свои идеалы, свои мечты. Он мог назвать дату и время с точностью до минуты. Простить других за всю несправедливость мира оказалось куда проще, чем простить самого себя. По черепу знакомым истоптанным маршрутом гуляло самобичевание, держа за руку своё вечное чувство вины. Подсознание уже не орало, а назойливо, монотонно выло навязчивым фоновым шумом, сводя с ума. Мысли стали более вязкими, тягучими, подарив Нотту призрачную возможность чуть проще двигаться по воспалённому сознанию. Наступала стадия тотального изнеможения. Теодор, наконец, почувствовал физический голод, несмотря на ещё конвульсивно дёргающегося зверя внутри. Обращаться к животине напрямую строго-настрого запретили, да и желания зависнуть с торчащим из спины хвостом или когтистой лапой вместо руки не было. В этом мире не существовало пространных пафосных рассуждений о ценности жизни, делалось лишь то, что необходимо для выживания и баланса. Жителей деревни вообще не волновало, куда новоиспечённый анимаг направит свою силу, на добро или зло. Этот дар, эта проклятая благодать принадлежала только ему. Хотя после всех этих идиотских унизительных диалогов с самим собой, Теодор уже сильно сомневался, что это именно дар, а не проклятие. Обратившись за советом к наставнику, он получил один-единственный лаконичный ответ: мысли успокаивает действие. Отработанный до автоматизма навык убивать не возымел ни малейшего эффекта, и тогда Нотт понял, для чего на самом деле нужен стоящий на отшибе «Дом наказания». Пылающая, разъедающая изнутри вина требовала выхода, физического, болезненного искупления. Проклиная мазохизм как явление, придуманное больными на голову французами, он добровольно, почти с облегчением пошёл на это. Рано или поздно чувство вины всё равно привело бы его сюда. Это было не жестом самопожертвования, но горьким, отчаянным приговором за годы лжи самому себе. Всего в Пето практиковалось три вида наказания: розги, плети и кнуты. Розги были самыми щадящими: наказание длилось недолго, оставались лишь жгучие полосы и синяки. Плети берегли для провинившихся и тех, кто нарушил правила. От получаса до часа, в зависимости от тяжести проступка. Глубокие раны и кровоподтёки на неделю обеспечены. И, наконец, кнуты. Они требовали невероятного мастерства от палача и применялись для «очищения» и отрезвления обезумевших, потерявших связь с реальностью. Один удар рассекал кожу до мяса. Спину после такой экзекуции собирали по кускам, как кровавый пазл. Процедура могла длиться часами. После каждого удара давали время отойти от болевого шока, вдохнуть, осознать произошедшее. Соразмерив свою боль, ярость и отчаяние, Теодор выбрал последнее. Десять ударов. Ровно десять. Это должно было отрезвить выжигающее его нервные клетки подсознание. Животное внутри, казалось, знало — он этого заслуживал, он жаждал этой боли. Раздевшись до пояса, чувствуя холодный воздух на коже, Нотт завëл руки по обе стороны от столба, перепачканного чужой засохшей кровью, и почувствовал, как грубая колючая верёвка впивается в его запястья, лишая последней возможности отступить. Сжав в зубах деревянный черенок, он посмотрел себе под ноги. Тупой, колеблющийся свет факелов плясал на неровном полу, отбрасывая уродливые прыгающие тени. В голове впервые за три недели воцарилась блаженная звенящая тишина. И тут же свист рассëк воздух. «Раз». Сдавленное животное мычание вырвалось из его глотки, а по телу прокатилась судорожная волна дрожи, когда опаляющий, словно раскалённый нож, удар прошёлся по спине. Зажмурившись до белых пятен в глазах, анимаг сдержал крик, но сухожилия на его шее натянулись, как струны. Прерывисто, сипло вздохнув, он ощутил, как острая живая боль растекается по телу быстрыми мелкими импульсами, и сердце ускоряет свой темп. «Два». Негромкий, захлёбывающийся стон поглотили деревянные, пропитанные болью стены. Ноги подкосились, всё тело напряглось, сковалось от новой накатывающей волны физических мук. Рассечение легло чуть выше первого, заставляя его распахнуть глаза от шока. Дрожь уже колотила всё его существо. Надрывно, со свистом вздохнув, он попытался поднять голову, демонстрируя остатки стойкости, но на лице уже застыла гримаса чистой немой боли. Скованные верёвками запястья начали неметь. «Три». Гортанный нечеловеческий рык вырвался сквозь стиснутые зубы. Запястья дёрнулись в бессильной попытке освободиться. Конвульсия, похожая на разряд тока, прошла вдоль всего позвоночника, заставляя рваную рану раскрыться ещё шире, обнажая кость. Это было комбо: наконечник кнута прошёлся ровно от первой кровавой полосы до второй, сливая их в одно целое. Нотт не видел своей спины, но по ослепительным вспышкам перед глазами понимал, что его плоть медленно закипает. Контролировать шею, держать голову почти не оставалось сил. «Четыре». Безумный, отчаянный вопль сорвался с его губ, эхом отозвавшись в низком потолке. Мышцы пресса судорожно сжались и, инстинктивно пытаясь избежать очередного удара, Теодор склонился всем тело вправо. Он чувствовал, как кожа на лопатке натягивается и трещит. Он лихорадочно, бессмысленно мотнул головой, упираясь лбом в шершавую, липкую древесину столба. Всё вокруг плыло, кружилось, мысли разбегались, оставляя лишь всепоглощающее, душащее ощущение собственной плоти. Кончики пальцев немилосердно покалывало. «Пять». Его собственный крик зазвенел в ушах оглушительным набатом, когда новый кровавый водопад хлынул по рёбрам. Мысли о сдержанности, о терпении испарились. Их полностью затмило ощущение собственной рвущейся плоти. Колени подкосились от невыносимой тряски, колотившей всё его тело. Короткие, нервные, беспомощные вдохи не давали насытиться кислородом. Пальцы на руках сжались в кулаки так, что кости затрещали. Ещё чуть-чуть и он сломает их к хуям. «Шесть». Нечеловеческий скомканный стон вырвался из груди, больше похожий на завывание раненого зверя. Чужая тёмная кровь на столбе начала смешиваться с его собственной, алой и горячей. Он почувствовал, как из глаз хлынули жгучие солёные слёзы, опаляя кожу на щеках. Нотт ощутил, как подгибается, подкашивается его лодыжка, тело окончательно переставало ему подчиняться. Горячая густая жидкость стекла по пояснице вниз, пропитывая ткань его брюк. «Семь». Протяжный крик прозвучал оглушительно громко даже для него самого. От свиста кнута и звона в ушах Теодору показалось, что он практически оглох. Ноги окончательно перестали держать, и он, обессиленный, упёрся коленями в бездушный деревянный столб, чувствуя, как алая лужица растекается под ним. Капля пота скатилась по подбородку, смешиваясь со слезами и кровью. Он сглотнул ком в горле. «Восемь». Его вопли, казалось, длились вечность. Теодор ощутил, как сильно, до хруста, он сжал деревяшку зубами. От дикого напряжения в каждой мышце ему показалось, что челюсть вот-вот треснет. Глаза непроизвольно закатывались, веки слиплись. Тело больше не напрягалось, а бессильно оседало, становясь тяжелее с каждой секундой. Поясницу жгло, словно её поливали кипящим маслом, хотя новых ударов не было уже несколько минут — горели старые. «Девять». Настоящий звериный предсмертный вой вырвался из его пересохшего горла. Верёвки впивались в запястья, удерживая его тело в полувисячем положении. Помутневшее, отрешённое сознание окончательно отказалось воспринимать реальность, пространство и время. Кожа висела клочьями на рёбрах. Нотт буквально чувствовал каждый лоскут порванных мышц, каждый осколок собственного естества. Рот безвольно разжался в немом крике, деревяшка выпала, отскакивая по полу. «Десять». Остаточный глухой хриплый рёв. Теодор больше не чувствовал тела в привычном понимании. Он был одним сплошным оголëнным нервом. Каждая клетка его организма сжималась в предсмертной агонии. Во рту стоял вкус меди и пепла. Свет в его глазах померк, окончательно разрывая последнюю связь с реальностью. Провалявшись в постели около недели в лихорадочном бреду, Нотт наотрез отказался от магического заживления. Его мысли, наконец, перестали путаться, сознание вернулось к хрупкой норме. Если здесь, блять, вообще могла быть норма. Произошедшее не казалось ему кошмаром. Оно не будет являться по ночам во снах. Оно будет тихим постоянным напоминанием, шрамом на душе. Все неверные пути, все обиды и разочарования в себе отпечатались внутри черепа. Воспоминания не исчезли, но панический страх и ярая ненависть к себе поутихли, выжженные болью. Всё было сделано правильно. Так, как нужно. Теодор сидел на табуретке, курил, чувствуя, как дым щиплет лёгкие, и смотрел в стену, пока ему меняли багровые присохшие повязки. Зверь внутри молчал, одобрительно затихнув. Теперь анимаг знал, что в первую очередь нужно считаться с самим собой. Ни одно желание, ни один порыв не останется незамеченным. Чужие голоса никогда не затмят внутренние, истинные желания. Подавление своей натуры, своих инстинктов может стать прямой дорогой к потере себя, а значит, к гибели. Границы стëрлись. Спустя две недели Нотт решил, что физических терзаний достаточно. Он смирился с тем, что мир стал шире, многограннее, и в нём стало гораздо больше… возможностей. И ему дико, до дрожи в коленях, хотелось это опробовать. Глубокое, выстраданное принятие не изменило его натуру. Ему по-прежнему хотелось всего, сразу, сейчас. Тогда это казалось единственно верной нормой. Ещё месяц изнурительных тренировок, болезненных превращений и привыкания к новому себе, и Теодор покинул Пето. Молча. На рассвете, не прощаясь. Печать связала его обетом молчания. Но волшебник точно знал, что и без неё никогда никому ничего не расскажет. Никогда. Всё, что произошло, останется в дремучих лесах и ледяных скалах. Вся горечь ошибок, вся боль будет рассеяна пронизывающим ветром и похоронена под вечным нетронутым покровом снега. И сейчас, сидя в своей комнате, вспоминая свои прошлые метания, Теодор испытал жуткое, тошнотворное дежавю. По венам снова заструилось знакомое раздражение от собственных ограничений, от необходимости сдерживаться. Хотелось содрать с себя кожу вместе с проклятой, пылающей на шее печатью. Страх потерять контроль, навредить Грейнджер теснился в груди с растекающимся кипящим металлом глухого неудовлетворения. Сигареты не помогали, алкоголь лишь усугублял тревогу, а быть вечно под кайфом — перспектива туманная и отвратительная. В висках стучал траурный набат, отбивая бешеный ритм сердца. Нужен был перерыв. Передышка. Надо было решить, что делать дальше, как жить дальше. Бесцельные нервные круги по комнате лишь сильнее путали раздражëнное сознание. Теодор остановился, опершись лбом о холодную стену, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по его пальцам, не давая закурить очередную сигарету. Он с нервной судорожной усмешкой сполз по стене на пол, на холодный паркет. Чем дольше он смотрел в узор обоев на противоположной стене, тем шире и нездоровее растягивалась его улыбка, перетекая в истеричный, громкий, неуправляемый хохот, который не успевала поглощать мягкая мебель. Звук был слишком громким, слишком безумным, потому что следом за ним раздался осторожный, но настойчивый стук в дверь. — Да?! — не в силах совладать с собой, сдавленно выдохнул Теодор, его голос сорвался на хрип. — Ух ты... — тихо, с искренним удивлением произнёс Блейз, приоткрыв дверь и заглядывая внутрь. Его взгляд сразу же упал на Нотта, сидящего на полу в неестественной позе и безуспешно пытающегося справиться с зажигалкой дрожащими руками. Закрыв за собой дверь, мулат молча подошёл и уселся рядом на пол, прислонившись спиной к той же стене. — Совсем хреново? — тихо спросил Забини, разглядывая измождённое лицо друга. — Полное дерьмо, — закусив до крови свою нижнюю губу, с натугой сипло выдавил Теодор. — Не расскажешь? — осторожно уточнил итальянец. — Нет, — мотнул головой Нотт, откидываясь назад. — Тогда я просто побуду здесь, — понимающе кивнул Блейз.