Четыре всадника Темного Лорда

Судьба Амелии Буве с самого начала была выткана из иных нитей, нежели жизни её сверстниц. Ещё в стенах Шармбатона, оплота изысканности и магических традиций, юная вейла на собственной шкуре познала горький вкус отчуждения. Здесь, среди звенящей тишины мраморных коридоров и под притворно-вежливыми взглядами одноклассников, ей доходчиво объяснили, что значит быть чужой среди своих. Открытой вражды не было, но лёд презрения, тонкий и невидимый, сковал всё вокруг. Сверстники-волшебники из древних семей сторонились её, а светловолосые вейлы с фарфоровой кожей, коих в академии было немало, и вовсе смотрели на смуглую рыжеволосую девушку, как на досадную ошибку природы, на курьёзный артефакт, недостойный ни рода, ни имени. Молчаливое, непререкаемое отторжение с годами впиталось в её кожу, стало частью пейзажа, фоновым шумом жизни. Повзрослев, Амелия, наученная горьким опытом, вовсе перестала афишировать своё двойственное происхождение. Академия так и не была окончена: расцвет отцовского гения совпал с её растущим, почти болезненным интересом к тёмным забытым искусствам. Обеспокоенный тотальным одиночеством дочери, Абрахам поспособствовал её переводу в Дурмстранг. Суровые стены северной школы стали для неё не тюрьмой, а освобождением. Здесь, вопреки всем ограничениям и спартанским условиям, Амелия, наконец, смогла расправить крылья. Местные мужчины, грубоватые и прямолинейные, с неожиданным рыцарством находили время, чтобы помочь «хрупкой» девушке освоить древние руны и отточить боевые заклинания до блеска. Будни в холодной, продуваемой всеми ветрами стране давались ей куда легче, чем солнечные, но полные скрытых шипов дни в Шармбатоне. Именно здесь к ней пришло ключевое откровение: она не боец по призванию, а дипломат по натуре. Обширные знания и отточенные до автоматизма навыки, безусловно, были грозным оружием, но именно в Дурмстранге она в полной мере ощутила всю силу и прелесть своей уникальной сущности и перестала её стыдиться. Благодарность отцу и врождённое ненасытное любопытство определили её дальнейший путь. Сначала вейла помогала Абрахаму разбирать патенты на официальные легальные изобретения. Именно тогда Амелия, погрузившись в архивные дебри, нечаянно раскопала тайную сторону жизни влиятельного родственника: чёрную бухгалтерию и теневые сделки. Она не осуждала его выбор, зная, как мучительно долго он шёл к своей творческой и финансовой свободе. После бесследной пропажи матери он надолго погрузился в пучину апатии, почти забросив все свои амбиции, и лишь подрастающее рядом рыжеволосое чудо не давало ему окончательно опустить руки. Среди творений Абрахама попадались не просто гениальные, но опасные, пугающие и откровенно смертоносные. Заказчики, как правило, предпочитали оставаться анонимными. Решив систематизировать наследие отца, Амелия с головой ушла в кипу бумаг. Среди заказов встречались подлинные диковинки: например, в 1999-м в Австралию отправили перо, запечатлевавшее на бумаге не слова, а эмоции владельца. Чтобы вновь пережить чувства многолетней давности, достаточно было прикоснуться к записям. А в начале 1996-го некий чилийский клиент получил кинжал, рассыпáвшийся на тысячи связанных с хозяином копий, способных выслеживать и уничтожать врага без прямых указаний. Мирных целей в его применении Амелия предположить не могла. Но самым изощрённым творением отца она считала карманные часы 1998 года — изящнейшую временную ловушку, из которой мог выбраться лишь тот, кто знал единственно верный ход стрелок. Незнающий же был обречён на вечное блуждание в петле вырванных из времени мгновений. Не прояви она тогда повышенного, почти одержимого внимания к делам отца, знакомства с Паркинсон могло и не случиться. Пэнси приехала во Францию, выслеживая беглянку Флёр Уизли, и наткнулась на Буве, имевшую в юношестве связи с домом Делакур. Так состоялась их судьбоносная встреча. Сама того не ведая, Паркинсон распахнула перед вейлой дверь в совершенно иной мир. Дуалистическая монархия Британии казалась архаичным, почти что средневековым пережитком на фоне современной европейской магии. И хотя Пэнси на словах демонстрировала лояльность режиму, о своём прямом повелителе она отзывалась скупо, уклончиво, с лёгкой, но заметной дрожью в голосе. Было очевидно, что даже самые высокопоставленные соратники панически боятся Волан-де-Морта. Саму же Амелию покорила именно Паркинсон: в отличие от «воспитанных» француженок, жительница тоталитарного государства обладала гибким, острым умом и поистине вселенской широтой взглядов. Пэнси была умна, язвительна, с ней было невероятно интересно и комфортно. Они провели вместе почти все три месяца командировки Пожирательницы в Марселе. Амелия даже удостоилась чести быть представленной Дориану Пратту. Это знакомство подарило ей новый пикантный и по-своему просветляющий опыт. Впоследствии они не позволяли себе подобных вольностей, но тёплый личный секрет между ними остался. Закончив дела, Пэнси задержалась ещё на неделю, показывая новой подруге самые сокровенные, не туристические уголки своей души и Франции. Уезжая, она пообещала с таким же радушием принять Амелию у себя. И спустя полгода тот визит состоялся. Но то, что она увидела в магической Британии, вызвало у вейлы не восторг, а глубочайшие, леденящие душу сомнения. Поверхностное знакомство с системой Пожирателей Смерти повергло её в настоящий шок. Складывалось стойкое ощущение, что их правитель впал в маразм. Государство зиждилось на зыбкой, постоянно меняющейся законодательной базе, жёстком сословном разделении и откровенно варварской судебной системе. Высшие слои не были обделены материально, но любой каприз полубезумного владыки мог вмиг разрушить жизнь даже самого знатного и верного правителю аристократа. Именно тогда в голове Амелии вызрела чёткая, неоспоримая мысль: такое государство не просто нежизнеспособно — оно опасно. Необходима гражданская война, революция, или эта чумная бацилла поползёт по планете, погребая под собой всё на своём пути. Рассказ Пэнси о собственном вынужденном замужестве, поданный без лишних эмоций, сухо и буднично, лишь подтвердил её самые мрачные догадки. Вернувшись во Францию, Амелия с жадностью принялась изучать историю Второй магической войны. Конечно, она слышала о Гарри Поттере, о легендарной битве за Хогвартс, но никогда не вдавалась в детали. События чужой истории редко волнуют по-настоящему, но когда они внезапно становятся актуальными, начинают восприниматься как нечто личное, выстраданное, своё. Свидетельства очевидцев разительно отличались от натужных газетных статей. Кто-то писал о злобных захватчиках и узурпаторах, кто-то — о народном восстании против двоевластия и несправедливости, кто-то искал корни оппозиции, а кто-то вещал о мальчике-предателе, променявшем светлые идеалы на тёмную силу. Лишь немногие нейтральные эмигранты, успевшие бежать до окончательного установления нового порядка, могли рассказать нечто более внятное и приближëнное к правде. Как бы ни была гибка и нестандартна мораль Амелии, происходящее в Британии выходило за все мыслимые и немыслимые рамки. Любой правитель стремится укрепить свою власть, и страх — инструмент испытанный и действенный. Но он не должен подменять собой закон и элементарную человечность. Иначе взрыв неизбежен. Так и случилось. Спустя пять месяцев в особняке Буве появился весьма неожиданный и странный гость. Вернее, «появился» — громко сказано. Два едва живых тела вползли в холл, сопровождаемые густым запахом дорогого коньяка и отчаяния. У отца Амелии были свои слабости, но до такого он обычно не опускался. Виновником торжества явно был не он. Молодой темнокожий парень что-то невнятно, сбивчиво вещал о бесконечной войне, а господин Буве, сам изрядно нализавшись, возмущённо требовал прекратить этот балаган. Выпроваживать гостя в таком состоянии было невежливо, да и усмирить воинственный пыл двух магических титанов казалось задачей не из лёгких. Мужчины стоически сопротивлялись одеялам и кроватям, но в итоге пали. К удивлению Амелии, наутро политические дебаты возобновились уже на трезвую, ясную голову, и с гостем пришлось познакомиться. Блейз Забини оказался человеком, которому терять было уже нечего. Он горел одной идеей — стереть с лица земли новую империю, не оставив от неё и намёка на возрождение. Он сознательно искал создателя крестража, понимая, что без уничтожения этой основы все усилия будут тщетны. Забини выложил всё почти сразу, без утайки, словно исповедуясь. Известие о том, что творения её отца могли быть использованы для создания крестражей, заставило Абрахама помрачнеть. Сам Блейз был в этом уверен, он назвал имена, даты, предполагаемые свойства. К своему неудовольствию, господин Буве вынужден был признать: такой заказ был. Юноша живописал кошмары жизни в новой Британии, рисовал ужасные картины недалëкого будущего. Абрахам отлично понимал: рано или поздно эта зараза перекинется через границы. Амелию же манил другой аспект — шанс сменить душную бумажную рутину на нечто живое, настоящее, важное. Возможность стать частью чего-то большего, что могло изменить ход истории. Пусть и не самого чистого дела, но по собственной воле, без оглядки на чужое мнение и условности. Мир для неё никогда не был чёрно-белым. В нём были сотни оттенков серого, и себя она не причисляла ни к ярым идеалистам, ни к законченным циникам. Она была где-то посередине. Она понимала, что каждый способен убить, нужна лишь веская мотивация или сильное потрясение. Это не пугало её, не останавливало, не щекотало совесть. Можно спать спокойно даже среди отъявленных маньяков, если сам не брезгуешь испачкать руки ради значимой цели. Перед отъездом с «миротворческой» миссией по соседним странам Блейз настоятельно, почти ультимативно, рекомендовал ей освоить окклюменцию. Чем раньше, тем лучше. Забини обещал дать знать о себе, как только уладит все политические тонкости. Но на всё ушло даже меньше времени, чем планировалось. Амелия едва успела реализовать задуманное: настроить порталы, заключить контракты, пройти ускоренный курс боевой магии. Отец не был в восторге от её желания оказаться в самом эпицентре бури, но устоять перед её напором и железной решимостью не смог. Смена обстановки пошла вейле на пользу. Единственное, что невыносимо раздражало и тяготило, — необходимость постоянно носить чужие лица, как перчатки. Но безопасность была дороже. Под разными личинами она обошла добрую половину лондонской элиты, а затем и всей магической Британии. Ей нужно было прощупать почву, понять, с кем можно договориться, ведь Блейз не мог интересоваться подобным напрямую, а она — чувствовала, насколько искренен и благосклонен собеседник. Своё настоящее лицо она показывала лишь тем, кому и так светила верная смерть в застенках. Со скрывавшимися волшебниками и «неблагонадёжными» было проще: даже несогласные уже никому не могли рассказать. Вейла не питала особой любви к кровопролитию, поэтому предпочитала просто стирать память о встрече, возвращая сознание к моменту до её появления. На крайний случай у неё была «страховка» в лице Забини, который головой отвечал за свою союзницу. Круг сторонников неуклонно ширился. Ещё до французского похода такие семьи, как Селвины, Фоули и Гринграсс, выразили готовность поддержать смену власти на определённых условиях. Глава семьи Паркинсон был согласен заранее и готов оказать любую поддержку, имея к правящему режиму давние, глубоко личные счёты. Амелия сильно скучала по Пэнси, но «возвышенные» цели пока не позволяли раскрыться перед ней. К тому же ей предстояло изучить и оценить всех молодых и потенциально опасных бойцов Тёмного Лорда. Наиболее грозных можно было пересчитать по пальцам: Кассиус Уоррингтон, Шон Морис, Имоджен Стрэттон, Маркус Флинт, Эдриан Пьюси, Теодор Нотт и Драко Малфой. Не считая, разумеется, самой Паркинсон и Забини. Каждый был уникален и представлял особую угрозу. Кассиус оказался интересным, хотя и своеобразным собеседником с необъяснимой тягой к экзотическим и смертоносным питомцам. Он был единственным в мире официальным владельцем перуанского змеезуба. Драконы уже не были диковинкой, но назвать такое древнее и свирепое чудовище домашним животным мог только Уоррингтон. В довесок он содержал целый зверинец опаснейших тварей, собранных со всего света. Общаться с ним было в целом приятно, но его помпезность и самовлюблённость, его упоение собственной исключительностью не покидали её всю встречу. Он производил впечатление того, кто спокойно сменит сторону ради победы и личной выгоды. Его маленькая частная армия не могла покинуть Британию, а значит, его ещё можно было переубедить или купить. Пьюси идеально подходил для командной работы. Обаятельный, мягкий в общении, неконфликтный. Если не считать того небольшого нюанса, что он обращался в бурого медведя. Да, Нотт был не единственным анимагом среди Пожирателей. Но Эдриан был куда покладистее, исполнительнее, им было проще управлять. К тому же он интересовался государственными делами и большой политикой гораздо сильнее, чем его молодые коллеги. Его амбиции простирались далеко, что в будущем могло стать серьёзной проблемой. Маркус был малоприятен как личность, и его специализация полностью соответствовала его натуре. Если Забини работал с информацией, а Паркинсон виртуозно и тихо устраняла цели, то Флинт был чем-то средним — грубым, неотёсанным инструментом. Небрезгливый, до умопомрачения дотошный, он обладал хладнокровной способностью рыться в самом грязном дерьме, чтобы вытащить оттуда нужного человека или информацию. Его «таланты» вызывали у Тёмного Лорда почти отеческую гордость. Для Маркуса это была охота. Была жертва, а средства он подбирал сугубо индивидуально. Шон Моррис и Имоджен Стрэттон оказались до ужаса фанатичными и восторженными кретинами. С ними было не то что не о чем разговаривать, от них начинало тошнить уже через пятнадцать минут беседы. Их глаза пылали больной, одержимой преданностью насилию и Властелину, отчего хотелось выйти в ближайшее окно. О Теодоре Нотте Амелия слышала многое, и не только от Забини. Его слава гремела по миру в самых кроваво-алых красках. Он показался вейле абсолютно равнодушным к большой политике, живущим в своём собственном причудливом мире. Его личность была самой многогранной, хотя в человеческом обличье он мог представляться вполне милым и безобидным. А вот с Малфоем у Буве сразу возникли непреодолимые трудности. Нелюдимый, холодный интеллигент в общественных местах превращался в самодовольного, язвительного и надменного кретина. Его спокойствие и взгляд свысока раздражали сильнее, чем откровенная злоба. Амелия на дух не переносила легилименцию, считая её низким, подлым вторжением в чужое сознание. А Малфой был её живым воплощением. Однако по настоятельной просьбе Забини вейле пришлось переступить через себя и сблизиться с его семьёй. Астория Малфой оказалась милой, гостеприимной и по-своему несчастной девушкой, которая от тоски и бесконечного одиночества регулярно устраивала пышные приёмы. Амелия понимала её: муж вечно отсутствовал, а когда появлялся, относился к ней с прохладной вежливостью, не более. Во второй раз, посещая Мэнор по личному приглашению хозяйки, она стала невольной свидетельницей того, что не предназначалось ничьим глазам. Покинув шумную гостиную, чтобы пройти в уборную, Амелия краем глаза заметила Драко, выходящего в зимний сад. Поздний январский вечер с пронизывающим ветром и колким снегом для прогулок явно не подходил, что вызвало у неё острое любопытство. Отодвинув тяжёлую портьеру, она увидела, как он быстрыми, решительными шагами направляется к фамильному склепу. Вопросов стало только больше, и жажда ответов заставила её наложить на себя маскирующие чары и выйти наружу, в колючий мороз. Крадучись, словно тень, она достигла серого, приземистого, обвитого плющом здания и бесшумно скользнула внутрь. Голые, промёрзшие насквозь стены тускло освещались мерцанием вечных свечей, отбрасывающих на камни пугающие пляшущие тени. Увидев Драко, стоящего на коленях перед одной из плит, она остолбенела. Совсем свежая, зияющая золотым отливом надпись гласила «Мелиса Малфой». В гробовой, давящей тишине гулко, с металлическим отзвуком звенела каждая упавшая капля. Сдерживая спазмы в горле, он опустил голову. Его лицо искажалось гримасой невыносимой животной боли, слёзы непрерывным потоком стекали по щекам, падая на запылённый каменный пол и оставляя мокрые пятна. Он поднял голову, пытаясь выдохнуть, но вместо этого из его груди вырвался глухой сдавленный стон, полный такого отчаяния, что у Амелии похолодело внутри. В приступе горечи Драко зажмурился и с силой, с присвистом вдохнул. Влага на его лице, казалось, не волновала его вовсе; всё тело мелко, лихорадочно дрожало, а взгляд вновь и вновь с каким-то мучительным упорством скользил по злосчастной строке. Он провёл дрожащими пальцами по резной букве «М», ощупывая еë, как слепой, а затем содрогнулся в безмолвной судороге, будто от удара током. Слёзы хлынули с новой силой, челюсть сжалась до хруста. Малфой надавил пальцами на висок так, будто пытался физической болью заглушить невыносимую душевную. Амелия не знала, сколько прошло времени, но начала замерзать, пробираемая ледяным холодом склепа и происходящего. Драко же и не думал уходить. Он заговорил. Шёпотом, срывающимся на хрип, он рассказывал девочке за каменной стеной о своих сожалениях, о боли, о мучительных, непоправимых ошибках. Он просил прощения, говорил так искренне и пронзительно, будто по ту сторону бездушного камня его и правда могли услышать. Голос его задрожал сильнее, когда речь зашла о матери, о их семье, о том, что он потерял. Воздух пропитался его горьким разочарованием в себе, в своих выборах, во всей своей жизни. Разрушающая, всепоглощающая безнадёжность сочилась из каждого его слова, из каждого движения, из каждого звука, что рвался наружу из его лëгких. Буве отступила, охваченная почти физическим стыдом за своё вторжение. Это было слишком личное, слишком интимное, слишком святое, не предназначенное для посторонних глаз. Она не понимала, почему не ушла сразу. Но теперь она знала. Знала, что скрывалось за его ледяной маской, за его напускным высокомерием и колкостями. Уже разворачиваясь к выходу, Амелия уловила обрывок фразы: Драко рассказывал душе, покоящейся за плитой, о своём друге. О Забини. Он сожалел, сокрушался и не мог простить себе слабость. Этого было достаточно, чтобы в её глазах он перестал быть просто самодовольным ублюдком. Он стал человеком.

***

Малфой судорожно, с присвистом вдохнул, вынырнув из Омута памяти, и наспех вытер лицо льняной салфеткой, которую протянул Забини. Девичьи воспоминания отступили, оставив после себя вакуум, оглушительную тишину и давящую тяжесть в груди. Мозг, перегруженный шоком и чужими эмоциями, отказывался обрабатывать увиденное, отсекая все чувства, кроме леденящего, парализующего онемения. Мысли, дикие, обрывистые и несвязные, метались в черепной коробке, не находя выхода. Драко с шумом выдохнул, чувствуя, как подкашиваются ноги и земля уходит из-под них. — Теперь ты знаешь о ней больше, чем кто-либо другой, — произнёс Забини с невыразимой горечью в голосе и грустно улыбнулся. — Больше, чем я. Больше, чем она, возможно. — Когда она тебе это отдала? — голос Малфоя прозвучал глухо, отчуждённо, будто из глубокого колодца. Он смотрел на маленький хрустальный пузырёк, всё ещё зажатый в его побелевшем от напряжения кулаке. — Амелия оставила флакон в моей комнате перед самым отъездом, — ответил Блейз, его собственные пальцы слегка дрожали. — Мне пришлось разыскивать карманную чашу памяти, чтобы всё это сохранить. Это было... нелегко. — Он поднялся из-за стола, собираясь уйти, но задержался в дверном проёме, его силуэт чётко вырисовывался на фоне света из коридора. — Надеюсь, ты оправдаешь доверие. В этот раз. — Слушай, я... — начал было Драко, беспомощно сжав губы, чувствуя, как предательская дрожь поднимается откуда-то из глубины. — Не надо, — резко, почти жёстко перебил его Забини, и в его голосе прозвучала не просьба, а приказ, смешанный с усталостью. — Можешь даже не пытаться ничего говорить. Твои слова ничего не изменят. Я никогда тебя не прощу.