Четыре всадника Темного Лорда

Дом. У Пэнси это слово не вызывало леденящего душу холода, в отличие от других Пожирателей. Оно согревало воспоминаниями о детстве, наполненном беззаботным смехом и ощущением безопасности. Оно пахло цветущей сиренью, маминым штруделем и терпким отцовским одеколоном. Уютом и заботой. В семье Паркинсон всегда царили удивительная гармония и взаимное уважение. Под высокой, украшенной лепниной крышей особняка редко раздавались крики, и почти не было ссор. Её родители мастерски гасили любые конфликты, никогда не доводя их до громких выяснений, заканчивающихся дрожащими руками и ледяным молчанием. Хорас Паркинсон, много лет занимавший пост судьи Визенгамота, был человеком прозорливым и мудрым. Свою железную волю, упрямство и острый, колющий ум Пэнси унаследовала именно от него. А от матери вдумчивость и то редкое спокойствие, что способно усмирить любую бурю. И тем невероятнее казалось, что уже несколько лет их любимая дочь избегала переступать порог родного поместья. Ровно с того дня, как она «удачно» вышла замуж. Со стороны её брак выглядел идеальным. Кто мог подумать, что за тяжёлой дубовой дверью особняка творится нечто чудовищное? Ведь её первый муж был таким обаятельным, притягательным и воспитанным. Прилежный слуга Лорда, а вне работы — светский лев, тонко разбирающийся в сортах вин, истории и политике… Больной ублюдок. Моральный урод. Закоренелый садист с извращëнной фантазией. И все это уживалось в нём с утончëнным вкусом к красному вину. Цвета крови, которой Пэнси минимум раз в неделю окрашивала паркет в гостиной. Его изящные манеры, лёгкая, располагающая улыбка испарялись в тот же миг, когда замок входной двери защëлкивался изнутри. Темнота стала её единственной союзницей. В бархатной непроглядной тьме нельзя было разглядеть, насколько сильно изодрано собственное тело. Ко всему можно привыкнуть, даже к постоянной выворачивающей наизнанку боли, но к виду собственной изуродованной плоти, к багровым рубцам и синякам цвета гнилого персика привыкнуть не получалось. Он никогда не повторялся. Лезвие не касалось одного и того же места дважды. Мир оказался так богат на инструменты для причинения страданий, что ведьма могла составить целый атлас пыток. Самым отвратительным был запах — едкий сладковатый дух палëной кожи, щекочущий ноздри и заставляющий рвотный рефлекс судорожно сжимать горло. Изо дня в день времяпрепровождение Пэнси не менялось. Менялись лишь инструменты, места нанесения ран, антураж и градус его больного настроения. Жизнь замерла в моменте безысходности, прокручивая одну и ту же адскую пластинку. Но это оставалось за закрытой дверью. Пэнси никогда не появлялась на людях с малейшими видимыми повреждениями. Всё тщательно скрывалось под мантиями и залечивалось зельями. Она была обязана улыбаться и вести светские беседы, даже чувствуя, как под плотной тканью платья повязка медленно пропитывается тёплой липкой кровью, сочащейся из свежей рваной раны. Следов на лице и кистях рук не было никогда. Предусмотрительность и рассудительность — качества, которые её бывший супруг ценил превыше всего. Удушье. Густое, вязкое болото, которое сдавливало грудь, ломало кости и коверкало мысли. Кости срастались, раны затягивались. Но душу так просто не исцелить. Вдоль сухожилий растекался невидимый яд, отравляя сознание, волю, пропитывая всё её существо, заставляя молчать и покорно стоять на сломанных коленях. Слёз давно не осталось. Плакать было нечем и не о чем. Всё уже прошло. Всё закончилось. — Милая? — приветливо распахнув объятия, миссис Паркинсон удивлëнно улыбнулась, и её глаза лучились неподдельной радостью. — Ты даже не предупредила о своем приезде! Что-то случилось? — Пока нет, — коротко улыбнувшись в ответ, Пэнси шагнула в объятия, вдыхая знакомый чуть сладковатый запах материнских духов. — Но я бы хотела с вами поговорить. Отец дома? — Да, конечно, он в гостиной. Штудирует магический правовой кодекс, — оглаживая плечи дочери, мать внимательно вгляделась в её лицо, пытаясь прочитать в нем скрытые тревоги. — Что-то серьёзное? — Ну... — Пожирательница поджала губы, даже не представляя, как можно облачить этот ужас в приличные слова. — Цензурная лексика вряд ли сможет выразить всё происходящее. Какой бы прямолинейной и дерзкой Пэнси ни была, с родителями она всегда старалась держаться в рамках приличий. Они могли спокойно выражаться матом, иногда весь их диалог состоял из ироничных колкостей, но они никогда не скатывались в бестолковую брань. Однако с тех пор, как ведьма побывала замужем, что-то безвозвратно изменилось. Прежде открытый и любящий ребенок, не имевший от родителей секретов, закрылся в себе, с опаской воспринимая даже самых близких. — Оу... — приподняв тонко очерченную бровь, миссис Паркинсон чуть глубже вдохнула. — Отец как раз сегодня ещё не критиковал власть. Она не знала. Она всё ещё не знала, как и почему погиб муж её дочери. Это была единственная просьба Хораса в тот день. Он не стремился защитить репутацию семьи, свою карьеру или должность. Нет. Он хотел уберечь свою жену от гнетущего бесконечного чувства вины и боли. И именно эта просьба вынудила её окончательно отгородиться от родителей. Ей отчаянно нужна была поддержка. Понимание, что она не одна в этом мире. Просто знать, что кто-то будет смотреть на неё так же, как смотрел прежде — с любовью, а не с жалостью. Кто-то должен был сказать, что всё закончилось. Пообещать, что ей больше никогда не причинят боли. Кто-то должен был... И этим «кто-то» оказались не её родители. Сейчас Пэнси понимала, почему отец так поступил. Она не злилась и не стала любить их меньше, но внутри что-то важное и хрупкое треснуло навсегда. И в тот момент, когда весь её мир рушился, руку помощи ей протянул тот, от кого она ожидала этого меньше всего. Идиот. И Паркинсон будет называть его так вечно. Потому что только Теодор Нотт мог, оттирая её кухню от запëкшейся крови, возмущаться паршивым исполнением и рисовать пальцем улыбающиеся рожицы на кровавом полу. Он провел в проклятом доме целую неделю, пока велось следствие. Он отобрал у неё палочку в первый же день: «во избежание глупостей». Заставлял есть, а если Пэнси отказывалась, устраивал протяжные душераздирающие «концерты» прямо под её дверью, а на следующий день и вовсе снял все двери с петель. Нотт бесцеремонно вломился в её личное пространство, грубо и безжалостно вытаскивая её из трясины самобичевания. Он бесил, раздражал, мылся в её душе, стряхивал пепел в её любимую сковородку, пытался скрестить пикси и крысу прямо в её постели. И, как ни парадоксально, именно это и помогло. Паркинсон сбежала от душащих стен и лишь тогда смогла понять, насколько отчаянно ей это было нужно. Ведь только после проделок Теодора её личные границы вновь обрели чëткость, а жизнь — чёртов здравый смысл. Слезы и утешения не сработали бы. А вот отчаянный, безрассудный придурок — смог. Сегодня Пэнси снова в своём родном доме. Она бывала здесь и после того, как овдовела, но всё казалось чужим, отстранëнным. Она уже не злилась на отца. Он сделал больше, чем мог, обладая слишком малым знанием. Он сохранил для жены то хрупкое равновесие, которое было потеряно для дочери. Паркинсон уже знала, что может жить со жгучими шрамами прошлого, и она не винила в собственных ранах свою семью. Они не смогли бы её спасти. И никто не смог бы. Главное, что всё закончилось… И, возможно, сегодня настал тот день, когда нужно по-своему сказать родителям «спасибо». — А вы не хотите пожить в Новой Зеландии, — переступив порог гостиной, она расплылась в своей самой беззаботной и широкой улыбке, — пока здесь идёт свержение власти?

***

— Господин Нотт, — эльф низко поклонился, его худенькое тельце слегка подрагивало от едва сдерживаемого восторга. — Риглз невыразимо рад вашему возвращению. — Спасибо, Риглз, — коротко кивнув в ответ, Теодор засунул руки в карманы и лениво окинул взглядом знакомый с детства мрачный коридор. Он так редко бывал в родовом поместье при свете дня, что успел забыть, насколько угнетающе выглядели высокие серые стены, сплошь покрытые тёмными вензелями и портретами хмурых предков. Бесконечные неудобные винтовые лестницы, с которых он не раз летал кубарем в детстве, лабиринт узких, похожих на щели коридоров, в которых можно было запросто заблудиться, и жутковатое, пропахшее плесенью и страхом подземелье. Если бы не дань уважения древнему роду, он давно сравнял бы это гнездо фамильного высокомерия с землёй. Несмотря на то, что Теодор так и не перенял у отца титул Лорда, всё это теперь принадлежало ему. Каждый ненавистный пыльный угол в этом доме уже больше четырёх лет был его собственностью, невзирая на то, что Нотт-старший всё ещё дышал и на здоровье не жаловался. — Чем обязан такой… чести? — брезгливо хмыкнул единственный постоянный обитатель этого старинного склепа, поёжившись в кресле. Презрение и надменность. Ничего другого Теодор не ожидал услышать в голосе Николаса. Удивительнее было то, что привычной желчи в словах прозвучало мало: видимо, боялся захлебнуться и сдохнуть. Анимаг лишь усмехнулся, доставая пачку сигарет, и бросил на отца тяжёлый взгляд исподлобья. — В этом доме не курят, — дёрнув щекой от накатившего раздражения, процедил Нотт-старший, не отрываясь от книги. Теодор в наигранном изумлении щëлкнул зажигалкой и прикурил. Его лицо не выражало практически никаких эмоций, кроме усталой скуки. Теодор давно перестал остро реагировать на подобные выпады своего единственного оставшегося в живых родственника. Вряд ли между ними было теперь что-то ещё, кроме взаимной тихой ненависти и брезгливости. — В этом доме, — он глубоко затянулся, с наслаждением наблюдая, как ярость искажает лицо отца, — ты давно не устанавливаешь правила. — Выродок, — с тихим, непередаваемым отвращением выдохнул тот. Теодор негромко рассмеялся. Поведение Николаса не вызывало в нём ничего, кроме брезгливого смеха. Нереализованные амбиции и гора комплексов сделали из когда-то уважаемого Пожирателя жалкого отщепенца. Нежеланный сын никогда не был его гордостью и больше подходил под определение обузы. А когда ребенок избрал путь анимагии, то и вовсе похоронил последние надежды отца на укрепление политической карьеры. Кровавые реки, которые Теодор так обильно и изобретательно разливал по всей стране, не только не были привлекательны для избирателей, но и закапывали его фамилию багровыми кляксами. Изощрëнная жестокость и безжалостность чада вызывали леденящий ужас у Нотта-старшего. Он искренне считал, что привилегия аристократии — править, а не пачкать руки о грязное отродье. А когда сам Волан-де-Морт стал поощрять творческие зверства, и без того шаткие семейные отношения окончательно рухнули. Карьерная лестница Николаса не просто закончилась, а превратилась в покатую горку вниз, увлекая за собой репутацию, годы работы и самооценку. Он стал бесполезен. Ибо желающих руководить и без него хватало, а вот энергичных смертоносных чудовищ — нет. Его уязвленное эго кричало так громко, что полностью затмило его разум. Жена, как и прежде трудившаяся в Министерстве, лишь раздражала, а не поддерживала. Она слишком сильно любила своего сына, слишком часто задерживалась на работе, была слишком мила и дружелюбна со всеми вокруг… Она до последнего пыталась быть мирным островком в этой гнетущей атмосфере ненависти. И когда её не стало, всё рухнуло. — Ты всё ещё жив, — лениво протянул Теодор, отбросив со лба вьющуюся прядь волос, — только потому, что я не хочу видеть твой прах рядом с матерью. Лицо Нотта-старшего исказилось плохо скрываемым возмущением, замешанным на чистой ненависти. Он знал, что Теодор прав, но признать это вслух — значило окончательно сдаться. Между ними никогда не было любви или привязанности. Нежеланный, несвоевременный ребёнок, которого так отчаянно хотела его жена, стоял и курил в его доме, оскверняя своим существованием священные стены. Наследник старинного чистокровного рода, загадивший своё тело древней магической дрянью, сделавшей его отвратительным ублюдком. — Сентиментальный, — отворачиваясь, фыркнул Николас. — Весь в Еву. Однако сдвинуться с места он не успел. Спустя мгновение анимаг с силой сдавил рукой массивную шею и оттянул голову назад за волосы. «Хозяин» дома вжался телом в вельветовую обивку, выронив книгу. Нависнув над своей жертвой, Теодор наступил на дорогую обивку между его ног и выдохнул ядовитый дым в лицо. Все тело Николаса напряглось, и отчаянная предательская дрожь пробежала вдоль позвоночника. Это было больше оскорблением, чем реальной попыткой убийства. — Ещё раз произнесешь её имя, — абсолютно спокойно проговорил Теодор, разглядывая бессильную злобу в глубине его глаз, — и я скормлю твой язык фестралам. Вместе с лёгкими. Едкий, удушливый запах тяжёлого табака с ментолом заполнил пространство. Домовой эльф даже не шелохнулся, безучастно наблюдая за происходящим. Где-то под рёбрами у Теодора едко кольнуло, и следом пришёл глухой яростный отголосок в висках. Желание вывернуть все внутренности этого человека наизнанку тяжёлой поступью прошлось по его спине. — Тебе это с рук не сойдëт, — процедил Николас, оскалившись, но страх в его голосе был слишком ощутимым и густым. Вместе с кровью по жилам Теодора разливалось лишь бешенство на грани безумия. Даже дышать с ним одним воздухом казалось мерзким. Рёбра трещали от распирающей изнутри ярости. Покалывания в черепе становились всё сильнее, выбивая на поверхность память о причине всего этого раздора. — Беги. Слышишь? Беги, как трусливая грязная крыса, как можно дальше, — продолжил Теодор, игнорируя его слова. — Я хочу, чтобы ты до конца своей никчëмной жизни прятался по вонючим подвалам и грязным норам, — он перешёл на угрожающий шёпот, — зная, что никогда не сможешь вернуться сюда, — растянувшись в притворной улыбке, он склонился ближе. — Беги, спасая свою шкуру, потому что если останешься, я сниму её с тебя живьём и постелю вместо входного коврика. Твоя жалкая рожа годится только для этого. Он брезгливо разжал хватку, и тело отца вздрогнуло. Ещё чуть-чуть, и сознание захлестнула бы та самая животная ярость. Теодор никогда не был брезглив, и перспектива перерезать глотку собственному отцу не пугала его ни капли, однако он не хотел, чтобы для этого человека всё закончилось слишком быстро. Этого было мало. Слишком мало. Он должен был бояться. Он должен был каждый день засыпать и просыпаться с мыслью о том, какой именно мучительной может быть его смерть. Тысячи способов, десятки тысяч вариантов. И это было единственной причиной, по которой Николас всё ещё дышал.