Четыре всадника Темного Лорда

Атмосфера в комнате была тягучей и мутной, как старый мёд, и совершенно не располагала к общению. Плотный воздух, казалось, поглощал сам себя. Грейнджер полностью погрузилась в пучину собственных размышлений. Амелия, судя по отсутствующему взгляду, была немногим веселее, и только Драко по-прежнему сохранял ледяное, отточенное спокойствие, будто всё происходящее не имело к нему ни малейшего отношения. Конечно, желание Гермионы и Буве ринуться в самую гущу событий вряд ли могло обрадовать мужскую часть их компании, однако отсиживаться в стороне, пока другие рискуют, совершенно не хотелось. Перед Грейнджер с глухим стуком, заставившим её вздрогнуть и вынырнуть из тяжких дум, возник пустой хрустальный бокал. Малфой с немым вопросом в приподнятой брови недвусмысленно поднял бутылку выдержанного бренди. Гермиона молча кивнула, а Амелия лёгким движением накрыла свой бокал ладонью, вежливо, но твёрдо демонстрируя отказ. Легилимент в ответ лишь мягко, почти нежно улыбнулся ей одним уголком губ. Зарождающаяся между ними связь вызывала у Гермионы щемящее покалывание где-то в районе темечка. Лёгкая, почти воздушная белая зависть. Со стороны всё виделось до неприличия открытым и простым: они много и часто проводили время вместе, иногда просто разговаривая вполголоса, а иногда пропадая ото всех, словно стараясь скрыть нечто глубоко личное, сокровенное, доступное лишь им двоим. Органично и мягко. Естественно. Ни тени недосказанности, ни капли напряжения. Лишь чистая, неприкрытая взаимная заинтересованность. Гермиона невольно задумалась о том, что её собственная тяга к Теодору на их фоне отдаёт чем-то больным, нездоровым. Он вроде бы рядом, но в то же время бесконечно далёк. Из их отношений исчезли разговоры до утра, странные свидания и игра, оставив вместо себя неопределëнность, нервозность и животное притяжение. Взаимодействие больше напоминало сумасшедшие американские горки, которые всецело контролировались бушующим, непредсказуемым подсознанием Нотта. — Все без исключения считают Теодора забавным, недалёким идиотом, — вдруг усмехнулся Малфой, бросив на неё быстрый взгляд и уводя зрачки к потолку, — который ни черта не смыслит в жизни. Эта фраза прозвучала настолько неожиданно и точно, что Грейнджер даже внутренне напряглась, мгновенно подумав, что легилимент покопался в её голове. Но, судя по его отстранённому и слегка насмешливому виду, угадать её мысли было не особо сложно. — Ну, я бы не стала выражаться столь грубо, — она нервно потëрла шею и покачала головой. — Просто он слегка… э-м-м… своеобразный. — По-моему, он милый, — поджала полные губы Амелия. — И почти безобидный, когда контролирует себя. — И вы обе жестоко ошибаетесь, — рассмеялся Драко, и в его смехе прозвучала лёгкая снисходительность. Грейнджер скептически приподняла бровь, а вейла сложила руки перед собой, подавшись грудью вперёд и заглядывая Малфою прямо в глаза, пытаясь поймать его взгляд. Гермиона едва уловимо улыбнулась про себя. Драко буквально плавился под этим настойчивым, изучающим взором; даже без особой наблюдательности было заметно, как его дыхание стало глубже, а плечи непроизвольно напряглись. — Почему же ошибаемся? — мягким полушёпотом протянула Амелия, и от её низкого тембра мышцы на мужской шее едва заметно дрогнули. — Кхе-кхе… — откашлявшись в кулак, Малфой вздрогнул, словно стряхнув с себя томные путы вейлы, и продолжил: — Мы с ним знакомы так давно, что я уже и не вспомню все выходки, которые Нотт когда-либо совершал, — отпив из бокала тёмно-янтарную жидкость, он изогнул уголки губ. — Был период, когда я его совсем не понимал. Искренне боялся, что он однажды окончательно слетит с катушек и сожрёт всё вокруг вместе с нами. Меня долгое время не покидало ощущение, что он вообще не отдаёт себе отчёта в том, что творит. — Но? — нетерпеливо хмыкнула Гермиона, подпирая подбородок рукой. — Но если трезво взглянуть на ситуацию сейчас, — спокойно, обдумывая каждое слово, продолжил Драко, — то он оказался куда более дальновидным и расчётливым, чем Блейз. Я нисколько не умаляю стратегическую гениальность Забини, не поймите превратно. Но Теодор… Он создал себе безупречную маску кровожадного маньяка, с которым лучше не связываться ни при каких обстоятельствах. Звучало это ещё абсурднее, чем всё, что могла предположить Грейнджер. Несмотря на скривившиеся в недоверии лица девушек, легилимент невозмутимо продолжал крутить в длинных пальцах бокал с бурой жидкостью. Казалось, он только и ждал их возражений, чтобы с наслаждением продолжить свою речь. — Какая достоверная маскировка, — закатила глаза Амелия, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Очень уж убедительно он поддерживает эту легенду о себе. Настолько, что даже в моей стране сочиняют страшилки о белой кошке, чьи лапы оставляют только красные следы. — Тогда давайте загибать пальцы вместе, — абсолютно невозмутимо предложил Малфой. — Во-первых, Нотт является одним из самых усердных и талантливых убийц нашего времени. Это факт. Однако кто-нибудь из вас видел, чтобы он убивал просто так, без причины? Я не говорю о методах, которые он использует. Это всегда кроваво, жестоко, провокационно и невероятно изобретательно. Но! Без повода? Без прямого приказа? Без личной мотивации? Гермиона молчала, сжавшись. Вспоминать все эти случаи ей крайне не хотелось, но перед глазами тут же всплыли яркие картинки. Однако если отбросить эмоции и проанализировать слова Драко, выходило, что Теодор… выполнял свою работу. Слишком хорошо, с излишними, пугающими декорациями, но — выполнял. Даже если взять тот случай, когда он полностью потерял контроль, его ярость была направленной, вызванной желанием защитить… — Едем дальше, дамы. Он остался единственным Пожирателем Смерти, от которого защита понадобилась даже самому́ Тёмному Лорду, — легилимент демонстративно загнул второй палец. — Мало того, что Теодор нашёл то, что защитит его шкуру от внезапных выпадов нового правителя, так ещё и искусно дополнил это репутацией неадекватного и непредсказуемого типа. Даже я сам долгое время свято верил, что он ебанутый. Без тормозов и ограничений. — Но ты ведь не будешь отрицать, что его методы, мягко говоря… — Грейнджер содрогнулась, когда в памяти всплыло изуродованное лицо Рона, — …просто ужасны. — Тут, конечно, не поспоришь, — легко согласился Драко, пожимая плечами. — Однако как элемент устрашения это работает безотказно. Лучше любой брони. — То есть ты хочешь сказать, — подвела черту Амелия, украдкой бросая на Грейнджер быстрый, оценивающий взгляд, — что Теодор вовсе не тот идиот, каким его привыкли считать? — Именно. Он жесток, блестяще обучен и по-своему талантлив, — ненадолго задумавшись, протянул Малфой. — И нам чертовски повезло, что мы ему хоть сколько-то симпатичны. Драко, как ни прискорбно было это осознавать, был прав. Если наблюдать со стороны постороннего, то Нотт не внушал ничего, кроме первобытного ужаса и ледяного страха. Ведь весь его дебильный, местами отвратительный юмор и развязное, вызывающее поведение лишь добавляли ярких красок к тщательно создаваемому образу показного безумия. Никто не видел, как он терзается, уходя в себя, или нервно, по-юношески сокрушается, поцеловав девушку. Никто никогда не задумывался о том, сколько часов он проводит, склонившись над старинными фолиантами, изучая искусство, которое потом с таким изяществом воплощает в своих кровавых этюдах. Грейнджер в принципе не хотела рассуждать о нём в подобном ключе — это казалось предательством. Конечно, она и сама прекрасно понимала, что он не социопат и не больной, но его стабильность всё равно оставалась под большим вопросом. Клеймо на шее добавляло в его поступки свои собственные мрачные нотки безумия. Холодный расклад карт лишь сильнее запутывал и без того сложную картину. Гермиона никак не могла свести все его противоречивые поступки в единое логичное целое. Теперь их странная, болезненная близость виделась ей под совершенно иным, неожиданным углом, но было ли это верное восприятие? Чёрт его знает. Даже его лучший друг, похоже, не мог с уверенностью определить направление мыслей Теодора. А что пыталась безуспешно синтезировать в своей голове она, Грейнджер было и вовсе непонятно. Возникало стойкое ощущение, будто она на самом деле не знает, с кем делила постель прошлой ночью. Наверное, это должно было пугать, заставлять внутренние инстинкты самосохранения вопить и шевелиться, однако ведьма не чувствовала ничего, кроме привычной гнетущей апатии. Это даже нельзя было назвать абьюзом или насилием, ведь это она сама так сильно, так отчаянно желала его внимания. Даже слишком, если хорошенько подумать. Она провоцировала, она сделала навстречу гораздо больше шагов, чем следовало, буквально загоняя его в угол. Война сделала её слишком жёсткой, нетерпеливой и прямой. Но разве могло быть иначе? Когда ты ежедневно теряешь тех, кого знала и ценила, можно ли вообще научиться правильно считать время и беречь чувства? И оставалась лишь боль-боль-боль. Ежедневная, выматывающая душевная боль, сделавшая её отрешённой, опустошённой и вечно уставшей. Слишком большой дефицит нормальных чувств и ощущений в конце концов раздавил её, позволив с почти болезненным спокойствием смотреть на самые ужасные вещи. Гермиона помнила тот день в ванной. Помнила, как ей уже не хотелось производить впечатление, казаться сильной. Она искренне желала умереть и не видела ни единой причины пытаться спастись. Появление Нотта было лишь случайностью. Глупым, нелепым обстоятельством, которое подарило ей не только жизнь, но и жгучую, нездоровую заинтересованность. Всё превратилось в игру, в которой Гермиона поставила на кон свою жизнь. Ей стало дико любопытно наблюдать, как могущественный волшебник, перед которым дрожит вся магическая Британия, медленно, но неумолимо прогибается под неё. И возможно, ей бы было так же глубоко наплевать, чем всё закончится, если бы чёртова сладкая вата на его щеке… Он был слишком волнующим, слишком игривым, слишком притягательным в своей непредсказуемости. Он смотрел так заворожённо и поглощённо, что внутри всё сжималось в тугой комок под натиском этих обжигающих, пронзительных зелёных глаз. В тот миг он перестал быть просто опасным безумцем или взбалмошным убийцей, её восприятие резко и бесповоротно изменилось. Не потому, что взыграл, наконец, отбитый с годами инстинкт самосохранения, нет. Его общество, его присутствие стало приносить странное глубинное удовольствие — не как извращённая попытка хоть как-то получить эмоции и адреналин, а совершенно иначе, разливаясь по телу тихим, согревающим теплом. Гермиона до сих пор не хотела давать никакого названия тому, что происходило между ними, но почему-то требовала этого от Теодора. Но зачем? Он никуда от неё не сбегал, не заставлял признаваться в чувствах и не требовал ответов. Но между ними уже горело нечто большее, чем простая симпатия, но всё ещё не такое яркое, как любовь. И стоило ли навешивать на отношения ярлык, если и без него они вполне неплохо развивались? Навряд ли букет цветов говорил о чувствах больше, чем свержение режима. — А почему это я не участвую в общей пьянке? — внезапно раздался возмущённый голос Блейза прямо у неё над головой. Грейнджер вздрогнула и подняла на него глаза. Настолько погружённая в собственные мысли, она даже не заметила, как мулат бесшумно появился в комнате. — Я как раз оставляю тебе прекрасного, остроумного собеседника, — мягко, с лёгкой усмешкой ответил Малфой, уже приподнимаясь с кресла. — Не хотел, чтобы Гермиона спивалась в гордом одиночестве. — М? — Амелия вопросительно взглянула на него, когда он протянул ей руку. — У нас с тобой есть кое-какие неотложные дела, — наклонив голову набок и загадочно приподняв бровь, произнёс Драко. — Знаем мы эти ваши «неотложные дела», — фыркнул Блейз, с аппетитом беря в руку бутылку, — опять будете мебель насиловать. Или он познакомит тебя со своим любимым миксером. Грейнджер с усилием поджала губы, чтобы не рассмеяться, зато итальянец вообще не сдерживался в выражении эмоций. Малфой лишь отрицательно мотнул головой, терпеливо ожидая, пока Буве поднимется со своего места. Забини только театрально закатил глаза и притянул пустой стакан к себе ближе. — Да и чёрт с вами, в общем-то, — отмахнулся он, с наслаждением наливая себе бренди, — значит, я наконец-то буду алкоголизировать не в одиночестве.

Три часа спустя, концертный зал в Эдинбурге…

Эмоциональные, почти юношеские порывы Драко вызывали у вейлы лёгкую странную улыбку. Несмотря на их стремительно набирающие обороты отношения, он твёрдо держался необходимых правил приличия, стараясь не лезть к ней с чрезмерной опекой. Каждый из них по-прежнему оставался самостоятельной, сильной единицей, способной принимать свои собственные решения. Никаких глупых запретов, никаких необоснованных осуждений. Это было по-настоящему удивительно, особенно учитывая его сложный, властный характер. Он больше не проявлял тех ревностных, диких порывов, что бывали раньше, и старался бережно, с уважением относиться к её личному пространству. Однако стремился проводить с ней как можно больше времени наедине, вдали от посторонних глаз и ушей. Существующая мрачная обстановка войны не позволяла подобную роскошь часто, но Драко это ничуть не волновало. Он мастерски использовал любой, даже самый маленький шанс, чтобы привнести в тяжёлую, серую военную повседневность капельку сладкой, запретной романтики. Сегодняшний день не стал исключением. Он привёл её на частный камерный концерт классической музыки. С одним небольшим, но волшебным «но»: каждая нота, каждый аккорд имел свой собственный, характерный цвет, создавая в воздухе сложные движущиеся иллюзии. Причудливое сплетение чистых цветов и расплывчатых образов разливалось вокруг, перехватывая дыхание и гипнотизируя. Музыка, которую можно было не только услышать и почувствовать кожей, но и увидеть воочию. Потрясающее, завораживающее сочетание. И как только последние звуки представления смолкли, а немногочисленные зрители начали лениво покидать зал, Малфой мягко, но настойчиво придержал Буве за руку, не давая ей подняться. Она с лёгким удивлением взглянула на него и уловила на его лице несвойственную ему нерешительность. — Я хочу кое-что тебе показать, — тихо произнёс он и поднёс её пальцы к своим губам, оставив на коже лёгкий, почти невесомый поцелуй. — Ты мне позволишь? — Да… — смущенно произнесла вейла, чувствуя, как по щекам разливается тёплый румянец. Крепко, но бережно придерживая её за ладонь, Малфой помог ей подняться по небольшим ступенькам на сцену. В опустевшем помещении царила гулкая тишина, нарушаемая лишь отзвуками их шагов. Он многозначительно взглянул на одинокий стул, стоявший около большого глянцевого рояля. С некоторым сомнением Амелия тихо хмыкнула, но всё же послушно села на край, положив руки на колени. — Ты же прекрасно знаешь, — приподнимая на него растерянный взгляд, произнесла она, чувствуя, как по спине бегут предательские мурашки, и нервно сжала складки бархатного платья, — что я не умею играть? — Тебе это и не нужно, — доставая из внутреннего кармана мантии свою палочку из тёмного дерева, проговорил Драко. — Я совсем не это хотел тебе продемонстрировать. В его обычно уверенном голосе звучало непривычное юношеское волнение, сбивающее привычный надменный ритм. Он наклонился к ней ближе, и свежий аромат тяжёлого одеколона окутал её. Его светлые, почти серебристые волосы шелковистой прядью коснулись её щеки, вызвав лёгкую дрожь. Волшебник сделал точное, выверенное круговое движение древком между своим бледным запястьем и её смуглым. Тонкая, словно сотканная из лунного света и инея, бело-голубая магическая нить на мгновение оплела их кисти, пульсируя тёплым светом, и впиталась в кожу, оставив лишь призрачное тёплое покалывание. Буве с удивлением посмотрела на него, широко распахнув тёмные глаза, когда он проделал то же самое со второй рукой, и его пальцы ненадолго сомкнулись вокруг её запястья. В девичьей голове появился еле уловимый блёклый туман, застилающий мысли и кружащий голову сладким, дурманящим вихрем. Чужие эмоции, осторожные и робкие, будто первые лучи солнца, проползли под кожей, вызывая лёгкую непроизвольную дрожь. Их было нетрудно отличить от собственных, однако распознать наверняка было практически невозможно: они были слишком слабыми, приглушёнными, словно отголоски далёкого салюта за толстыми стенами. Драко убрал палочку и мягко, с почти невесомой осторожностью опустил пальцы вейлы на прохладные гладкие клавиши из слоновой кости. И по её венам тут же заструилось нечто будоражащее, электризующее, но на удивление знакомое, словно давно забытое воспоминание. Его ощущения. Его трепет. Накрыв её маленькие, изящные, почти хрупкие руки своими длинными, сильными пальцами, Малфой судорожно, с усилием вздохнул, будто готовясь нырнуть в пучину. И спустя секунду пространство вокруг взорвалось. Не просто звуки, а чистые, яркие, почти осязаемые цвета, которые рождались на кончиках их пальцев и разлетались по залу, окрашивая воздух в сапфировые, изумрудные и золотые всполохи. Музыка была не снаружи — она была внутри, она пульсировала в такт их общему сердцебиению. Их движения стали единым целым, плавным и совершенным танцем, в котором не было места неуверенности. А сознание Амелии вдруг заполнилось тягучим и сладким, как патока, всепоглощающим чувством близости, таким острым, что перехватывало дух. Диапазон чувств расширился настолько, что собственное тело стало казаться тесным, слишком маленьким и хрупким для этого бешеного водоворота. Вслед за нотами в голове кружились эмоции, переливаясь, как мыльные пузыри, наполненные светом: щемящая нежность, жгучее восхищение, трепетное ожидание, глубочайшее очарование, сладкое, томное предвкушение. Они неотделимо следовали друг за другом, разрастаясь и усиливаясь вместе с мелодией, поднимаясь к невероятной, ослепительной кульминации. Краски постепенно начали таять в медовом свете ламп, растворяясь в наступающей тишине. Последний затухающий звук, чистый и печальный, отразился тихим эхом от тёмных стен зала и замер, оседая на крышке рояля. Магия, так искусно сплетающая их руки, дрогнула и рассыпалась в воздухе мелкими сверкающими золотистыми искрами, похожими на пыльцу волшебных растений. И Малфой наконец-то тяжело, с усилием выдохнул, но не отстранился, а лишь прильнул горячим лбом к её виску. — Я просто хотел, чтобы ты знала… — его голос, обычно такой твёрдый, теперь слегка осел и откровенно дрогнул, выдав всё внутреннее напряжение. — Ты для меня не просто мимолётное увлечение. Ты занимаешь собой все мои мысли. И я могу только надеяться, что не потеряю это. Не потеряю тебя.