Четыре всадника Темного Лорда

Теодор провёл большую часть дня в компании близнецов Уизли. Кошмар для всех участников, но ради общего дела пришлось стиснуть зубы. Будущих пленников нужно было распределить по разным уголкам Лондона, надëжно спрятав от любопытных глаз. В определённых районах, где планировались подмены, требовались неприметные места, откуда жертв режима потом могли разобрать по разным укрытиям, которые любезно предоставил беженцам Блейз. План был разумен, хоть и невероятно скучен. Подготовка к такого рода операциям всегда давалась Нотту тяжелее всего: ему претила эта кропотливая незримая работа, ему нужен был результат, громкий и кровавый. Но хуже всего было другое. Он так и не удосужился поговорить с Гермионой. Вернувшись от Гринграсс прошлым вечером, он сознательно избегал её, а сегодня утром, едва встав с постели, сразу же рванул к рыжим. Теодор был готов хоть вылизывать полы в Министерстве, лишь бы отодвинуть неминуемое объяснение. Ему было до смешного, до паники страшно. Он не боялся государственного переворота, не боялся повредить собственную «шкурку» или гнева лысого ублюдка, отскочившего на завоевания. Любое физическое насилие его пугало куда меньше, чем предстоящий диалог с хрупкой беззащитной девушкой. Страшно было не от процесса, не от возможных последствий, а от одной-единственной мысли, что всё чаще всплывала в сознании: «Она может от меня отказаться». Эта мысль сковывала ледяными оковами, выедала изнутри, подкрадываясь внезапными приступами удушья. Жестокое животное с тонкой, ранимой душевной организацией. Даже в голове это звучало бредово. А каково было принять это ей? Захочет ли она вообще это принять? Слишком сложно. Невыносимо сложно для человека, привыкшего брать всё штурмом, ломать и крушить, а не договариваться. Однако, вернувшись домой под вечер, в дверях он почти столкнулся с Финниганом и Забини. Симус, по вполне понятным причинам, не излучал дружелюбия и, бросив на Теодора мрачный взгляд, молча обошёл его, скользнув в дверной проём. Блейз же как-то уклончиво, жестами, попытался объяснить, куда именно они собрались, но в итоге не сказал ничего внятного. «Замалчивать и делать вид, что ничего не происходит — основная политика этой странной компании», — ехидно подумал Нотт, но допытываться не стал. Не до того было. — А, и кстати, Драко с Амелией сдунули по своим делам, а Паркинсон сегодня останется у своего пупса, — разворачиваясь обратно, бросил Забини, загадочно прижимая указательный палец к губам, а затем продолжил: — И нас ты тоже можешь особо не ждать, мы по шлюхам. Ложись баиньки без сказки на ночь. — Ха-ха, — фыркнул Теодор, но весь ужас ситуации до него дошёл лишь тогда, когда входная дверь уже захлопнулась, оставив его в звенящей тишине прихожей. «Ёп-твою-мать, — глупо втянув воздух, прошептал он про себя. — Только не это». К его минутной радости, в гостиной он обнаружил не только Гермиону, но и Полумну. Они что-то оживлённо обсуждали, склонившись над разложенной волшебной картой. Судя по хмурым лицам, магия с булавками оказывала не совсем тот эффект, который они предполагали изначально. Но Нотт предпочёл не лезть: как только его заметили, он, нелепо и виновато улыбнувшись, ретировался прочь. Абсолютный провал. Если Лавгуд спустя несколько часов точно покинет Бирмингем, а Малфой с Буве не успеют вернуться, то предлогов для отступления больше не останется. Одновременное желание поскорее всё это закончить и не начинать разговор вовсе достигло нового апогея. Чем дольше Теодор об этом думал, тем сильнее подсознание скрежетало когтями по его рёбрам. От себя нельзя убежать. Приговор не обжаловать. Гильотина собственных рассуждений кромсала и без того хромое на обе ноги душевное равновесие. И в тот самый момент, когда Нотт, зажмурившись, попытался наконец сформулировать в голове хоть что-то связное, в дверь его спальни постучали. «Пизде-е-ец», — завопил внутренний голос, впадая в истерику. Время, проведённое в самокопании, пролетело мучительно быстро. Либо он окончательно сошёл с ума и уже не замечал его течения. В любом случае, обратной дороги не было. Преодолевая онемевшее тело, Теодор открыл дверь. — Сначала ты настойчиво жаждешь моего общения, — мягко улыбнулась Гермиона, делая несколько шагов вперёд, в его личное пространство, — а потом прячешься в комнате? — Я не хотел мешать... — выдавил Нотт, сглатывая ком панического ужаса, вставший в горле. — Я не собиралась заставлять тебя говорить, — проходясь по комнате, спокойно добавила Грейнджер. — Когда сам захочешь, тогда и расскажешь. Ощущение было такое, словно ему разбили о голову бетонную плиту. Он всё ещё не мог поверить своим ушам. Но ещё больше его шокировало, когда Гермиона без тени сомнения, уверенно устроилась на его кровати, откинувшись на подушки. Только сейчас до Теодора дошло, что он всё ещё стоит, вцепившись в косяк двери белыми от напряжения пальцами. Толкнув ненужный кусок дерева, сдвинуть с места себя он так и не сумел, но Грейнджер вполне уловила его немой панический вопрос. — Я подумала, что если ты безнаказанно посещал мою постель, — многозначительно протянула она, и в её глазах плеснулась тёплая опасная усмешка, — то и я тоже могу. «А ты помнишь чем это закончилось? — саркастичная мысль скользнула по извилинам. — Это новый уровень мазохизма? Причём с обеих сторон». — Я где-то слышал, что парни обычно стремятся попасть в женскую кровать, — стараясь выдавить из себя хотя бы подобие лёгкости, ответил Нотт, — но вот чтобы было наоборот... — Как мы уже выяснили, я имею склонность проводить время с не самыми правильными мальчиками, — плюхнувшись на подушку поудобнее, добавила Гермиона. — Да и вообще, неужели ты попытаешься меня выгнать? — Хм... — сделав пару шагов в направлении постели, промычал Теодор, чувствуя, как пол уходит из-под ног, — ты как-то раз пыталась. Она лишь демонстративно поднялась с постели и, не сводя с него томного горящего взгляда, стянула шорты, бросив их на ближайшее кресло. Здравый смысл в голове Теодора крикнул «всего доброго» и покинул поле боя. На Гермионе и так одежды было не особо много, но до этого — в рамках приличия. Теперь же на ней осталась лишь зелёная футболка, едва прикрывающая бёдра. Нотт не мог видеть собственное лицо, но готов был поклясться, что сейчас оно выражало первобытный ужас, смешанный с непреодолимым влечением. Наверняка выглядело дебильно. Смелость ведьмы временами граничила с безумием. Скачок гормонов в крови грозился побить все рекорды за последний месяц, особенно когда Грейнджер, обняв ногами одеяло, улеглась на бок, всем видом показывая, что чувствует себя здесь как дома. Хозяин спальни попытался прикинуть, что с этим делать, потому что к такому повороту событий жизнь его не готовила. Совсем не готовила. Фраза «если изнасилование неизбежно, расслабьтесь и получите удовольствие» подходила к ситуации как нельзя лучше. И единственным спасательным кругом, которое предложило его бушующее сознание, было зелье, которое привезла Амелия. Полностью наплевав на график приёма и все предостережения, Теодор подошёл к комоду, опрокинул пузырёк в стакан, не отмеряя нужную дозировку, и залпом проглотил неприятную вязкую жидкость. Он был не в силах сейчас оценить, насколько правильно эта манипуляция подействует на организм, но морально стало чуть легче. Уже более спокойно обходя постель, анимаг остановился, вопросительно взглянув на Грейнджер. — Почитаешь мне? — невинно спросила она, приподнимая бровь. — Думаю, с такими просьбами к Пожирателям в кровать ещё никто не приходил, — выдавив из себя подобие улыбки, Теодор ощущал, как всё замирает внутри. — Оригинально. — Ты можешь предложить другие занятия? — не скрывая самодовольной ухмылки, Гермиона приподнялась, опираясь на локоть. Её вызывающий взгляд скользнул по его фигуре плавно и оценивающе и намеренно задержался на линии бёдер, заставив его кожу покрыться мурашками. Все известные позы пролетели в голове анимага за долю секунды, но он лишь поджал губы, мысленно проклиная зелье за слишком медленное действие. — Нет, — развернувшись, он взял первую попавшуюся книгу с полки чуть правее постели. — Только выразительное чтение. — А у себя в кровати ты… — ирония и вызов звучали в каждом её слове, — не раздеваясь спишь? «Сука, ещё же и это...» — где-то в глубине сознания забегали истеричные тараканы, понимая, что ситуация стремительно катится в пропасть, из которой он не сможет выбраться. Нотт вообще не мог вспомнить ни одного случая в своей жизни, когда ему настолько бы не хотелось снимать с себя даже носки. Складывалось ощущение, что это он стал жертвой маньяка, а не наоборот. Уровень неловкости пробил новое дно. — Если что, я буду кричать и звать на помощь, — с отвращением к собственной трусости фыркнул он, стягивая с себя рубашку. — Даже если тебя услышат, — закатывая глаза, констатировала Гермиона, — то вряд ли поверят, что это ты нуждаешься в защите. Проклиная свою физиологию, предательское подсознание и весь несправедливый мир, Теодор снял остатки одежды, чувствуя себя голым не только физически. Однако, когда он устроился на кровати в полусидячем положении и взял в руки книгу, его изумление достигло новых, невиданных пределов. Грейнджер без каких-либо колебаний поднялась на колени, перекинула через него ногу и уселась сверху, опустив книгу своим указательным пальцем. «Мне нужна ванна, полная успокоительного! — завопило сознание, окончательно теряя берега. — Срочно! Целая цистерна!» — Ты серьёзно? — игриво спросила она, и её горячие бёдра обожгли его кожу. Этого было более чем достаточно, чтобы последние остатки самообладания с треском рассыпались в прах. Он даже толком не сумел понять, как желание, дикое и всепоглощающее, охватило его плоть, а рассудок помутился от запаха химозной клубники. Нотт резко подался вперёд, встретившись с Гермионой в жарком нетерпеливом поцелуе. Вкус её губ. Это было что-то безукоризненно идеальное, пьянящее и не поддающееся описанию. Теодор уже не помнил себя, не принадлежал себе. Он не мог отказаться от неё даже на мгновение — это приравнивалось бы к смерти. Он прикусывал её губы, вбирал их в себя, до предела проникал в её рот языком, жадно и требовательно. Ведьма лишь безвольно постанывала и извивалась в его цепких руках. Её безупречную кожу скрывала какая-то жалкая тряпка. Еле оторвавшись от её распухших от поцелуев губ, анимаг стянул с Грейнджер мешающую футболку. С отвращением отбросив ненужную ткань прочь, он, наконец, открыл себе доступ к заветному телу. От накатившего с неистовой силой возбуждения Нотт расплылся в маниакальной улыбке. Он пожирал Гермиону взглядом, чувствуя, как её бьëт лёгкая дрожь. Ему хотелось ощущать на своих губах трепет каждой клеточки её нежной плоти. Переместившись к шее, Теодор провёл по ней языком, чувствуя солёный вкус её кожи и слыша её учащённый пульс. По его спине пробежали мурашки, когда Гермиона громко, сдавленно простонала. Её прохладные пальцы скользнули по напряжённым мужским плечам, и волшебник непроизвольно вжался в её ногу своей тугой, стянутой тканью эрекцией, пытаясь хоть немного сбить невыносимый жгучий зуд. Мышцы тела ныли от напряжения, не ощущая её полностью, не чувствуя всего. Наконец-то добравшийся до своей главной потребности зверь внутри зарычал, требуя большего. Пальцы судорожно, почти больно притягивали Грейнджер к себе за тонкую талию, будто прижиматься всем торсом, кожей к коже было недостаточно. Хаотичные огненные импульсы поползли вдоль скелета, добравшись до каждой клеточки в его организме, выжигая всё на своём пути. Это было потрясающе. Но после всего времени мучительного ожидания этого было слишком мало. Животная, первобытная потребность внутри требовала ещё. Неутолённая, разросшаяся до размеров Вселенной похоть острой бритвой высекала в его помутневшем сознании одно-единственное слово. Жажда. Любопытство, свойственное лишь неиспорченным детям, пронзило сознание. Пальцы его левой руки впились в хрупкое тело чуть ниже рёбер, пытаясь объять её полностью, ощутить каждый изгиб. Невозможность касаться всего и сразу сводила с ума, вводя в бешенство. Его движения стали резче, грубее, а когда вторая ладонь скользнула вниз, к ложбинке её живота, Гермиона выгнулась всем телом навстречу, тихо вскрикнув, и очередная волна удовлетворения накатила на него, сбивая дыхание. Подушечки пальцев переместились по внешней шёлковой части её бёдер, прокладывая путь к той самой соблазнительной ямочке внизу поясницы. Теодор с шумом выдохнул, почти добравшись губами до её упругой груди. Если бы он только мог сейчас затормозить, остановить время и насладиться моментом! Жажда слепила его. Выжигала изнутри. Его язык скользил по её шёлковой коже, жадно запоминая оттенки вкуса на каждом из участков. Он накрыл нежный тёмно-розовый набухший сосок ртом, лаская его кончиком языка. Услышав, как Грейнджер пытается прерывисто, судорожно вздохнуть, он прикусил его и выбил из её груди протяжный выдох. Этого было слишком мало. Ему нужно было слышать каждую её эмоцию, каждый стон. — Да... — сорвалось с её губ совсем тихо, и этот звук прозвучал для анимага громче любого заклинания. Он отстранился, всё же ощутив непреодолимую потребность видеть её всю, каждую клеточку её хрупкого тела. Его правая рука сама легла на её шею и медленно, плавно проползла между грудей, опускаясь ниже, к тонким кружевным трусикам. Внимательно наблюдая за траекторией движения своей кисти, Теодор упёрся пальцами в полупрозрачную ткань. Его губы приоткрылись, а рот наполнился слюной. Глухой, учащённый стук собственного сердца больно отдавал в висках, требуя продолжения. Её голос, её запах, её вкус наполняли его сознание, вытесняя всё остальное. Теодор не хотел останавливаться, не хотел закрывать глаза, не хотел переставать вкушать её кожу, не хотел прекращать ощущать её. Это было почти идеальное состояние. Вот оно. То, к чему стремилось его внутреннее животное. Упоение. Он утробно, по-звериному простонал, чувствуя, как последние остатки сознания бьются в конвульсиях от безысходности и переизбытка чувств. Ледяной холод пробежал по позвоночнику, сменяясь адским жаром. Жажда... Его руки, только что готовые разорвать тонкое кружево, сжались в кулаки, впиваясь в простыни по бокам от бёдер. Он сдавленно застонал, уткнувшись лицом в её шею, вдыхая её аромат, смешанный с запахом его же дикого голода. Он ощущал, как всё тело трепещет от напряжения, как мышцы горят от необходимости прижать её к себе и чувствовать-чувствовать-чувствовать, пока это безумие не спалит их дотла. Ведьма, смущённая его внезапной остановкой, чуть отстранилась, и её распухшие губы приоткрылись в немом вопросе. Но Теодор не дал ей ничего сказать. Он резко перевернул её, повалив на спину и оказавшись сверху, всей тяжестью своего тела прижимая её к матрасу. — Тео? — недоуменно вырвалось у Гермионы. — Молчи, — его приказ прозвучал резко, почти грубо, но в нём была лишь неподдельная, всепоглощающая агония самоконтроля. — Просто... молчи. Его бедра прижались к её лобку, и он издал ещё один низкий звериный стон. Тонкая ткань её трусиков и его боксеров была одновременно и бесконечной пыткой, и величайшим наслаждением. Это мучительная преграда позволяла ему концентрироваться только на трении, на сумасшедшем электричестве, которое било по нервам от каждого сокращения мышц. Он начал двигаться. Неспешно, почти невыносимо медленно, вновь и вновь проскальзывая по кружевной ткани, скрывающей её лоно. Скользкая ткань его боксеров елозила по нежной коже внутренней стороны девичих бёдер, а её кружевные трусики становились влажными от смазки и пота. Грубо, примитивно и дико. И требовалось ещё. Руки анимага зарылись в распущенные волнистые локоны, а рот прильнул к губам Грейнджер в новом, ещё более жадном поцелуе, заглушая её стоны и поглощая её дыхание. Он не хотел слышать слов. Он хотел слышать приглушённое шуршание ткани, учащённое биение её сердца где-то под ним, её прерывистые всхлипы и скрип кровати. Нотт чувствовал, как её ноги обвиваются вокруг его бёдер, притягивая его к себе, усиливая давление. Каждое движение, каждый толчок подводили его всё ближе к исступлению. Его сознание сузилось до невыносимого сладкого напряжения, которое росло внизу живота, грозя вот-вот взорваться. Пачкая её шею слюной и багровыми отметинами, он почти перестал соображать. Животные, лишённые изящества толчки бёдрами становились всё жестче и короче. Пропитавшаяся влагой ткань прилипла к плоти, и заполонивший спальню запах смазки вытеснил последние здравые мысли из головы. Зубы скользнули по сладковатой коже, и в ушах зазвенело. Мир пропал, оставив только её громкий несдержанный стон, больше напоминающий крик, и Теодора будто обдало ледяной водой. Воспоминание первой близости прокатилось судорогами вдоль костей, и он почувствовал, как зрачки сузились до тонких нитей. Он испуганно отстранился, ощущая, как всё тело ломает, будто от мучительной пытки. Хотелось касаться. Ещё. Продолжать действия до тех пор, пока её образ, вкус и запах не отпечатаются в его сознании навечно. Пока он не будет помнить каждое сокращение её мышц, каждую эмоцию, каждый изгиб, каждый вздох. Но он должен был знать, что с ней всё в порядке. — Гермиона? — хриплым шёпотом произнес Нотт, когда ведьма замерла. Она распахнула глаза, и он нервно отпрянул, убирая руки как можно дальше, пока животное внутри рвалось и протестующе рычало. Теодор был в корне с ним не согласен. Одно неловкое движение — и он мог сломать ей хребет. Неосторожное сжатие пальцев — и её кости будут хрустеть, как прошлогодние сухари под прессом. Безвольный кретин. — Я в порядке, — приподнимаясь на локтях, Грейнджер протянула к нему руку, но он отшатнулся, как прокажëнный. — Нет-нет-нет, — мотнув головой, Нотт соскочил с постели, нервно натягивая штаны. — Я забыл выключить чайник. — Всё тело горело, а мысли плавились. — Я хочу курить, и Блейз просил ему помочь с носками. — Он застегнул дрожащими пальцами пуговицу и дёрнул молнию, вырвав её вместе с ползунком. — Он совершенно не умеет выбирать носки для чаепитий… — Носки для чаепитий… — её голос прозвучал тихо, но ясно, разрезая сознание надвое. Он замер, пойманный на месте преступления. Его жалкая истеричная ложь висела в воздухе между ними, такая же беспомощная и неприкрытая, как он сам. Машинально подняв на неё взгляд, Теодор почти задохнулся. Он видел в её глазах не разочарование или отвращение, которых заслуживал. Он видел… понимание. И это было в тысячу раз хуже. Ему всё ещё не хватало мужества объясниться. К горлу подступил ком, а ревущий зверь смолк. Стиснув челюсти сильнее, Нотт собрался с духом, сжал кулаки и внезапно понял, что просто не хочет ей ничего говорить. Он не готов произнести вслух ни одного слова, которое позволит ей уйти и оставить его в одиночестве. Снова.