Четыре всадника Темного Лорда

Закатное солнце медленно тонуло в размытой акварели неба, окрашивая мир в нежные тона увядающего дня. Длинные лиловые тени ползли по земле, поглощая очертания предметов. В воздухе, напоённом вечерней прохладой, витало ощущение завершённости, но для Гермионы всё только начиналось. Она снова чувствовала необъяснимую легкость и спокойствие, будто её душа, долго бывшая спящей, наконец-то развернулась и смогла расправить крылья. Да, слова Теодора нельзя просто так оставлять висеть в воздухе, но он не требовал ответа сию секунду. Он дал ей время и возможность свыкнуться с новой реальностью. Громкие признания всегда казались ведьме наигранными и лживыми, но не в этот раз. Нотт звучал искренне и отзывался теплом под рёбрами. Нелепая улыбка коснулась её губ, и за спиной послышался скрип. — Знаешь, нам пора ввести новые традиции, — раздался насмешливый голос, и на крышу лениво выбралась Пэнси. «Ну, конечно, кто же ещё мог меня здесь найти...» — молнией пронеслось в голове у Гермионы, и уголок её губ дрогнул в лёгкой саркастичной улыбке. — Извини, — как-то грустно усмехнулась она, не оборачиваясь. — Старая привычка. — Забавно, — Паркинсон оперлась локтями о шершавую бетонную плиту парапета рядом с ней, поджав ярко накрашенные полные губы. Её тёмные глаза с насмешливым блеском изучали профиль Гермионы. — Что? — растерянно протянула та, наконец повернув к ней голову. — Ты здесь. Теодор тоже где-то тут, внизу. Но чем ближе вы находитесь, — иронично, почти язвительно проговорила Пожирательница, — тем больше умудряетесь напридумывать препятствий на свои же головы. Настоящие мастера самосаботажа. Гермиона смущённо отвела взгляд, пробежав глазами по серому безликому бетонному ограждению, словно ища в его шершавой холодной поверхности убежища от пронзительного вездесущего взгляда Паркинсон. Она не хотела делиться этим сокровенным знанием, этим хрупким сокровищем, что только начало прорастать в её душе. Внутри неё, словно первый робкий бутон под мартовским солнцем, расцветало нежное, трепетное чувство, и она инстинктивно прикрывала его ладонями от любопытного взгляда. — Понимаешь, у нас как бы… — она попыталась собрать разбегающиеся мысли в нечто внятное, подобрать нужные слова. — Теодор... Он... Но Пэнси резким движением руки остановила её, мотая головой. По её лицу, на котором читалась усталая снисходительность, было ясно, что теперь она чувствует себя точь-в-точь как Гермиона несколько месяцев назад: её чертовски задолбало объяснять очевидное, но специально для самых одарённых она, кажется, решила сделать исключение. — Пока самый отбитый асоциальный ублюдок стоит у руля всей этой помойки, ты всё ещё сомневаешься в поведении и мотивах Нотта? — Пэнси скептически приподняла тонко выщипанные брови и слегка склонила голову набок. — Хотя, если разобраться, если бы завтра утром он проснулся и вдруг решил, что убивать людей без шанса на спасение — это не его метод, ты бы расстроилась куда больше. Ведь именно его репутация, его опыт и его ошалелое, не знающее преград рвение ставят Теодора на ту ступень, где он один может хоть как-то сопротивляться Волан-де-Морту, — она возмущëнно всплеснула руками. — Хочешь уничтожить настоящее зло? Руки не смогут остаться чистыми. Никто из нас не горит желанием получить позолоченный портрет в рамочке и звание героя-освободителя. Мы хотим просто жить. Так, как нам хочется. Я, например, не готова положить голову на плаху ради великого светлого будущего всего человечества, но я готова сгореть заживо за несколько конкретных людей. Это называется эгоизм, Грейнджер. Здоровый, нормальный эгоизм. А ваше слабоумие и отвага уничтожили тысячи таких же, как вы, волшебников, просто потому что вы не хотели умирать, запятнав свою репутацию «хороших». Вы боролись с великим ужасом, и должны были оставаться кристально чистыми, непорочными агнцами. Это ваше ограничение: мораль, устои, идеалы, — Пожирательница перевела дыхание и пожала плечами. — Кого волнует бездарная, забытая всеми смерть очередного самоотверженного героя, пока война не закончена? Много ли практической пользы принесла жертва Поттера? Или Уизли? Они были идиотами, которые получили по заслугам. Вот только ты уже сколько лет вращаешься в этом дерьме. И всё ещё веришь в сказку про справедливость? Конечно, это был не совсем тот разговор, на который Гермиона настраивалась, но возражать не стала. Неважно, где и с кем она была. В подвалах с Орденом или в роскошных стенах Пожирателей, ведьма снова и снова ловила себя на воспоминаниях: Гарри, Рон, родители... Вся её прежняя жизнь, оставшаяся где-то далеко позади. Нечто светлое и чистое, как и сказала Пэнси. Маленький, безвозвратно утерянный островок в океане ужаса и боли. Парадокс был в том, что сейчас Грейнджер была согласна с Паркинсон. Полностью. Много лет назад она была наивной и опрометчивой девочкой, которая считала, что может и должна со всем справляться в одиночку. Много месяцев назад она свято верила, что отвага должна быть бескорыстной и праведной. Но это прошло, и она жила по инерции, пытаясь казаться стойкой и непреклонной. Пока дверь в её ванную комнату не распахнул один кудрявый заносчивый засранец с очаровательной улыбкой. — Но вы не зло, — вдруг твёрдо заявила Гермиона, но тут же осеклась, — вернее, не совсем такое, — весенний ветер облизнул предплечья, и она поёжилась. — Блейз спокойно пожертвовал десятком моих бывших союзников, потому что хотел спасти Теодора, который их прикончил, потому что беспокоился обо мне, — она поджала губы и вдохнула чуть глубже. — Ты бы наверняка тоже без раздумий грохнула кого угодно, если бы сочла это разумным, — опустив взгляд вниз, на стеклянный купол бассейна, в котором виднелись Драко и Амелия, ведьма сдавленно улыбнулась. — Люди умирают каждый день, но гораздо приятнее жить в мире, — она перевела взгляд на Пэнси, — где даже самый отъявленный негодяй имеет сердце. — Салазар, — имитируя слезы, Паркинсон принялась обмахивать себя ладонями. — Наша девочка так выросла. Я так горжусь тобой, — но уже через секунду она смахнула несуществующие слезы и расправила плечи. — Но помни: ты приёмная, пока не наденешь на Теодора поводок. — Поводок? — иронично хмыкнула Грейнджер и поморщилась. — Коты не очень любят поводки. — Дорогая, — Пэнси скривила свои ярко накрашенные губы в ухмылке, — эта киса с радостью наденет на себя ошейник с шипами и подаст тебе поводок в зубах, если ты намекнëшь. Ты ещё не поняла, что он твой? Гермиона покраснела, но на этот раз не отвела взгляд. Она посмотрела на Пэнси прямо, и в её карих глазах читалось не смущение, а скорее осознание, медленное и глубокое, как течение подземной реки. — Это странно, — тихо призналась она. Небо над ними окончательно погасло, и первые, ещё робкие звёзды проступили сквозь бархатную синеву ночи. — Он странный. Да и ответ не может быть таким простым… — Любовь — это много чего угодно, Грейнджер, — произнесла Пэнси неожиданно серьёзным тоном, глядя на огни вдали. — Она грязная, неудобная, эгоистичная и порой очень жестокая. Но да, в своей основе — простая. Да, есть нюансы и обстоятельства, но в вашем случае: он готов сжечь за тебя мир, а ты готова его остановить. Компенсация. Гармония. Романтика, — она прижала ладонь к груди и посмотрела куда-то вверх, — да простит меня Салазар за мои слова. Они замолчали, и тишину вечера нарушал лишь далёкий смех, доносившийся снизу из-за распахнутой двери стеклянного купола. Гермиона следила за тем, как за темнеющими стёклами Драко что-то рассказывает Амелии, аккуратно поправляя её локон и целуя в висок. А вейла в ответ заливается смехом и спихивает его с бортика прямо в воду. В них была какая-то неуклюжая, хрупкая нормальность. — Они выглядят счастливыми, — заметила Гермиона, больше чтобы разрядить напряжённость своих мыслей. — Драко? — Пэнси фыркнула. — Он на седьмом небе. Наконец-то может быть просто идиотом с тем, кого выбрал сам. Он отыгрывает все годы, упущенные из-за хороших манер и страха, — она помолчала, а потом добавила с лёгкой, едва уловимой ноткой грусти: — Мы все отыгрываем.

На несколько этажей ниже…

Теодор сидел в полумраке гостиной на первом этаже и вел дебаты сам с собой, периодически переключая внимание на итальянца, составившего ему компанию. Его внутренние распри были куда сложнее и мрачнее тех, что обсуждали ведьмы на крыше, но надо было отдать Забини должное: он всеми силами попытался вникнуть. — Итак... — многозначительно растягивая слова, произнёс Блейз, внимательно глядя на анимага, полулежащего грудью на столе. — Давай, ещё разок. Начнем с сути: ты говоришь, что у вас всё нормально, но выглядишь так, будто расчленил всю её семью. — Потому что ни черта не нормально, — опершись подбородком на сжатый кулак, медленно, устало протянул Теодор, нервно прокручивая пальцами помятую пачку сигарет. Бумага шелестела, нарушая давящую тишину. Забини с явным неподдельным любопытством приподнял бровь, устраиваясь поудобнее. Нотт лишь тяжело выдохнул, продолжая своё бесполезное занятие, лишь бы занять руки и хоть на секунду отвлечься от гудящего черепа. Первоначальное замешательство уже прошло, сменившись совершенно иным, куда более неприятным процессом. Теперь его подсознание уже не просто мельком заглядывало в его жизнь, чтобы добраться до Гермионы, а вело себя нагло и беспардонно: разгуливало в его обличье, когда ему вздумается. Оно просто выключало его сознание, как по щелчку рубильника. Внутренний диалог был окончательно и бесповоротно разрушен. Теодор больше не получал от себя никаких внятных сигналов. И дело было даже не в том, что он был возмущён или шокирован тем, что вытворял его внутренний зверь. Скорее, он чувствовал пугающее удивление. Он не помнил ровным счётом ничего из того, что происходило, но по поведению окружающих и по тому, как на него смотрела Гермиона, понимал — ничего лишнего, ничего непоправимого он не натворил. Мысли скакали вдоль извилин, как сумасшедшие черти на раскалённой сковороде, однако ни одного просветления, ни одной разумной идеи так и не появлялось. Нотт даже не понимал, хорошо это или плохо. — С чего ты сделал такие депрессивные выводы? — приглядываясь к его размеренным, почти механическим движениям, поинтересовался мулат. — Потому что я сейчас здесь, говорю с тобой, хотя у меня явно имеется острая внутренняя дилемма, целиком и полностью касающаяся Гермионы, — стеклянными, пустыми глазами уставившись в потрёпанную деревянную столешницу, монотонно ответил он. — А она в это время находится на крыше и ведёт душевную беседу с Паркинсон, потому что она уже решила дилемму со мной. — Она решила её без твоего участия? — прищурился Блейз, откидываясь на спинку стула. — Хороший вопрос, — поджав губы, Теодор остановил вертящуюся пачку указательным пальцем. — Как бы тебе на него ответить… Я там был… Но вроде бы и… «…на хуй не нужен» — эта чуждая, резкая мысль выскочила в сознании из ниоткуда, словно вброшенная кем-то со стороны. Она прозвучала чётко и ясно. Словно её специально поместили ему в голову. Внутренний зверь не просто играл с ним в кошки-мышки, а словно намеренно пытался свести его с ума, издеваясь. Его собственное «Я» мстило ему куда страшнее и изощрённее, чем кто-либо другой. Однако оно всё же держалось в каких-то установленных узких рамках, не позволяя себе разбеситься окончательно. Одно тело, один разум — две стороны одной медали, сошедшие с ума по отдельности. — Вроде бы?.. — не выдержав затянувшейся паузы, решил уточнить Забини. — Тебе это не нужно знать, — приподняв брови, отрешённо ответил Нотт, переходя на шёпот. — Да и ей тоже… — он повернулся, прислонился к стене спиной и уставился на потолок. — Ей нужно время. Пространство. А не вот это вот всё… Теодор прекрасно понимал, что в отличие от его собственной, почти животной, абсолютной определённости в желаниях, другим — нормальным — людям всегда нужно время. А если учитывать то, что представляли из себя последние шесть лет жизни Гермионы, давить на неё было глупо. Поразительно, что, несмотря на все его заморочки, тёмное прошлое и откровенно свинское поведение, она в принципе продолжала им интересоваться. Но было бы странно пытаться искать проблемы в другом человеке, когда у самого с собой нерешённых вопросов куда больше, чем с ней. А значит, похоже, пришло время для крайних мер. Нотт больше не думал, что в состоянии самостоятельно разобраться со своей проблемой. Всё зашло слишком далеко, чтобы просто продолжать делать вид, что ничего не происходит, и уповать на саморегуляцию. А если Грейнджер в какой-то момент узнает, что у них был секс, которого он напрочь не помнит, потому что формально был «в домике», то навряд ли отреагирует позитивно. Сам бы он от подобной информации впал в негодование. Как минимум. Необходимо было урегулировать этот внутренний конфликт, и как можно скорее. «Придётся обратиться к Драко после возвращения из Азкабана», — эта мысль прозвучала в голове как самый суровый и безрадостный приговор. Дело было даже не в доверии — с этим как раз проблем не было. Но… Все эмоции, все чувства, сопряжённые с Гермионой, были слишком хрупкими, слишком новыми и болезненно приватными. Он не хотел никому позволять прикасаться к этому, впускать кого-либо в этот ещё не сформировавшийся мир. Это имело для него слишком огромный смысл, чтобы доверять любым посторонним глазам, кроме собственных. Однако когда собственное зрение и сознание начинают изменять, волей-неволей приходится положиться на того, кто видит тебя насквозь. Но подобный процесс «лечения» мог занять слишком много времени, а допустить мысль о том, что предстоящее сложное и опасное путешествие в Азкабан может пройти без его полноценного участия, Теодор просто не мог. — А ты куда-то сильно торопишься? — с лёгким сомнением в голосе спросил Блейз, прерывая его тяжёлые размышления. — Что? — не сразу сообразив, что именно имеет в виду друг, приподнял голову Нотт, моргнув. — Я говорю о том, что ты сам явно не в порядке, — утомлëнно произнёс Забини. — Не мне, конечно, лезть в ваши сложные и запутанные отношения с Грейнджер, но факт остаётся фактом: после её появления в этом доме ты стал нервным и каким-то… поломанным, — он неловко улыбнулся и отвел взгляд в сторону, — Но я, как ты знаешь, не самый лучший специалист в вопросах общения с женщинами. Оба на мгновение замолчали, но Теодор чётко уловил тихие печальные ноты в его голосе. У них и правда была одна проблема на двоих: их своенравные сердца выбирали абсолютно неподходящих им девушек не из их мира, которых с ними разводила сама судьба. Сотни веских причин «против» и лишь одна зыбкая, но невероятно сильная — «за». Тысяча противоречащих друг другу обстоятельств: от чистоты крови и положения в обществе до выбора стороны в войне. Даже их собственные совершённые в прошлом поступки были той огромной, почти непроходимой преградой, которую практически невозможно было преодолеть. Смотри, но не трогай. Любуйся издалека. А если уж коснулся — то даже не думай, что это когда-нибудь сможет принадлежать тебе по-настоящему. Разрывающее на части изнутри чувство, которое не суждено разделить на двоих. Оно медленно убивает, разливаясь под кожей ядом, закупоривая сосуды и артерии, стирая кости в порошок и разъедая плоть, если не находит выхода. Самые возвышенные и светлые эмоции всегда оказываются и самыми жестокими. Они не терпят к себе пренебрежения и мстят в разы сильнее и изощрённее, чем самый злейший и коварный враг. — Если ты не хочешь в итоге всё это бездарно просрать... — продолжил Блейз, тяжело выдыхая и глядя куда-то мимо него, — то тебе стоит начать с себя. Разберись сначала в своей башке, а уж потом предъявляй претензии к ней. Не дави на неё. Внутренние нерешённые баталии, они, знаешь ли, очень паршиво заканчиваются... — Было бы что просирать-то... — потирая лицо ладонями, горько хмыкнул Нотт, но тут же осëкся, осознав всю глупость и бестактность сказанного. — Извини. Это было глупо. Наступила тягостная, неловкая пауза. Теодор ляпнул, не подумав, сгоряча, и сейчас с отчётливой ясностью понимал, насколько больно и точно попал в самую глубокую рану друга. Забини нахмурил лоб, и эти несколько секунд молчаливого промедления показались анимагу вечностью: до жути захотелось провалиться сквозь землю от стыда за собственную чëрствость. — Ничего страшного, — нарушил тишину Блейз и приподнялся с места, с силой отодвигая стул. — Исправить можно всё, — на его лице появилась слабая, но искренняя улыбка, — кроме смерти. Поэтому вперёд. Пока не поздно.