Четыре всадника Темного Лорда

— Филис, принеси деревянный чёрный кейс к бассейну, — не отрывая холодных задумчивых глаз от Грейнджер, произнёс Нотт. Гермиона стояла, скептично сложив руки на груди. На ней были старые потрёпанные джинсы, испачканные пятнами батата и соуса, и простая серая футболка — одежда для уютного вечера на кухне, а не для загадочных встреч у бассейна. Её густые каштановые кудри, собранные в небрежный пучок, казались золотистыми в лучах заходящего солнца, пробивавшихся сквозь стеклянные панели. — Я думала, у нас планируется диалог, — приподняла она бровь, и в её карих глазах вспыхнул вызывающий огонёк, — а не заплыв. — Я… — поджав тонкие губы, он отступил на шаг, приглашающе наклонив голову, — …по-прежнему не очень хорошо умею объяснять… — Тебе принесут словарь или речь? — сделав шаг в указанном направлении, иронично спросила Грейнджер, и уголки её губ дрогнули. — Что-то вроде того, — уклончиво ответил Теодор, и тень улыбки скользнула по его лицу. — Я предпочитаю более… творческий подход. Он чувствовал, как с каждым шагом по холодному мрамору к сияющему стеклянному куполу волнение всё больше сковывало его тело тягучим, липким страхом. Кончики пальцев слегка покалывало, а вдоль извилин мозга скакало глухое, ядовитое негодование. Где-то в глубине, за железной дверью самоконтроля, зверь сидел абсолютно неподвижно, наблюдая за происходящим ледяным взглядом. Подсознанию весь этот спектакль не нравился, однако отрицать необходимость этого шага было бессмысленно. Неизведанный доселе страх аккуратной поступью порхал по организму, заставляя желудок предательски сжиматься в тугой комок. Эльф материализовался у бортика, оставив на мраморе массивный ящик из тёмного, почти чёрного дерева с медными углами. Грейнджер молча рассматривала его, и в её пристальном взгляде читалось жгучее любопытство. Нотт с силой выдохнул. Он даже не представлял, насколько мучительным и непривычным для него окажется это душеизлияние. Медленно, почти нерешительно он щёлкнул замками, раскрыл крышку и извлёк свою палочку, прошептав заклинание так тихо, что слова слились с шелестом воды. «Мать его, а ещё даже ничего не началось…» — мелькнуло в голове, и он, чуть шире распахнув глаза, опрокинул содержимое кейса в неподвижную воду. Гермиона вопросительно свела брови, заметив, как по идеально прозрачной водной глади поползли, словно живые, извилистые цветные прожилки. Она сделала шаг ближе, не в силах оторвать взгляд. Яркие пятна, подобно густым ветвям фантастического дерева, раскинулись в разные стороны, заполняя почти всю поверхность. Аквамариновые, багровые, изумрудные и золотые краски сплелись в медленной, чарующей пляске, а затем цветные щупальца поднялись вдоль стенок, огибая бортики, словно ища опору. Наконец-то осознав, что обратной дороги нет, Теодор приблизился к Грейнджер, которая стояла, зачарованно наблюдая за магией. Вода, тягучая и яркая, уже стекала по полу, разветвляясь причудливой тонкой паутиной. Струйки переплетались и разбегались, заползая по гладким стенам на самую макушку купола. С каждым мгновением зеркальная поверхность скрывалась за радужной пульсирующей сетью. Цветные канаты становились всё тоньше, а затем и вовсе начали собираться в плотные, насыщенные сгустки, обретая форму. — Что это? — непрерывно бегая глазами по причудливым цветным кляксам, наконец выдохнула Гермиона. — Я хочу, — набрав чуть больше воздуха в лёгкие, Нотт сжал собственное запястье, чтобы хоть как-то заглушить дрожь, — чтобы ты знала наверняка, с кем имеешь дело. — Всё ещё думаешь, — с тенью укора и лёгкой усталости произнесла она, — что я тебя боюсь? — Нет, — коротко, почти резко мотнул головой он. — Но будет лучше, если ты взглянешь на мир моими глазами. Чем больше цветовые пятна на стеклянном куполе обретали чёткость и образность, тем сильнее Теодор впивался взглядом в профиль Гермионы. От пола до самого верха вырисовывались сотни живых, дышащих картин, каждая из которых хранила в себе осколок его памяти. Определённый момент жизни, заключённый в палитру боли, радости и страха. Сердце ударило в рёбра с такой силой, что он едва не вздрогнул, когда Грейнджер молча сделала шаг ближе к стене. Нотт до боли прикусил щёку изнутри, пытаясь унять бушующий ураган эмоций. Он не пытался скрыть своё прошлое или приукрасить биографию. Это было бы подло по отношению к ней. Теодор не хотел врать, ведь рано или поздно она начала бы спрашивать, и бесконечное бегство от себя не закончилось бы ничем хорошим. Нельзя быть собой, скрывая свою сущность, и нет смысла обманывать того, чьё дыхание стало важнее собственного. Этот урок он усвоил сполна. — Это?.. — внимательнее вглядываясь в сцену, где белый барс с безжалостными глазами вырывал клок плоти из тела обессиленной жертвы, наконец уточнила Грейнджер. — Кэти Белл, — без особых раздумий, почти автоматически ответил он. Ведьма лишь слегка склонила голову набок, медленно разворачиваясь и продолжая движение вдоль стеклянной стены. Каменное спокойствие и абсолютная сосредоточенность на её лице заставляли нервы натягиваться до предела. Без тени отвращения, страха или даже презрения Гермиона скользила взглядом по кроваво-красным жестоким картинам, иногда останавливаясь и задавая вопросы. Сцены насилия сменялись семейными конфликтами, моментами из личной жизни, редкими проблесками чего-то светлого. — Кто эта девушка? — задрав голову чуть выше, с неподдельным интересом спросила она, указывая на одно из немногих абсолютно счастливых воспоминаний. На цветном «холсте» красовалась сцена из детства: ребёнок лет семи, с тёмными кудрями и серьёзным взглядом, самозабвенно читал книгу вслух, иногда переключаясь на эмоциональные, хаотичные взмахи руками и забавное актёрство, а сидящая рядом молодая женщина с добрыми лучистыми глазами и такой же шапкой тёмных кудрявых волос пыталась его усмирить. Теодор поджал губы, чувствуя, как к горлу подступает давно знакомый горький комок. — Ева Нотт — моя матушка, — с усилием выдавил он, и на его обычно холодном лице на мгновение мелькнула тень самой слабой печальной улыбки. — Она погибла около пяти лет назад. Ещё будучи совсем маленьким, Теодор был беззаветно, до боли привязан к матери всем сердцем. Для него не существовало человека, который бы понимал и поддерживал его больше, чем она. Ева никогда не осуждала его выбор, его стиль жизни, его работу и его ошибки. Она просто была рядом, несмотря ни на что, стараясь принять все его поступки. Однако это никак не спасало от её мягких, но твёрдых наставлений. Гибкая по натуре миссис Нотт требовательно относилась к воспитанию и образованию сына. Возможно, именно от неё Теодор унаследовал ту широту взглядов на мир, которая так отличала его от сверстников. Жизнь, как учила его мать, не ограничивалась примитивными понятиями добра и зла, а границы её мировоззрения уходили далеко за пределы монотонной чёрно-белой палитры аристократов. Нотт сам не до конца понимал, что заставило его мать, эту яркую, свободную женщину, выйти замуж за чопорного и ограниченного отца, но никогда не задавал этот вопрос вслух. И теперь точно знал, что собственным чувствам порой не прикажешь. — Очень красивая, — почти шёпотом произнесла Гермиона, вырывая его из пучины собственных мыслей. — Поговаривают, у нас это семейное, — неловко отшутился Теодор, ощущая, как предательская дрожь волнения прокатывается по его позвоночнику. Грейнджер лишь одарила его саркастично-снисходительным взглядом из-под ресниц и немного сбила градус напряжения в его теле. Но отсутствие каких-либо других комментариев, её продолжительное изучающее молчание всё же вызывали жгучее подозрение. Его подсознание нетерпеливо металось из стороны в сторону, ожидая хоть какой-то реакции — гнева, слёз, осуждения. Куда проще было бы видеть, как человек кричит или улыбается, чем сталкиваться с этим всепоглощающим ничто. Её молчание, словно тысяча маленьких тонких иголок, вонзалось в кожу, сковывая мышцы и парализуя голос. «Отвратительно… — лишь мелькнуло в его голове. — Но лучше сейчас, чем никогда». От этой звенящей тишины в ушах начал нарастать гул. Если бы она материлась, плакала, кричала, даже ударила — это было бы вполне заслуженно и понятно. Теодор принял бы это спокойно. Но Грейнджер лишь приподняла упрямый подбородок и прошла дальше, погружённая в изучение его исповеди. На душе стало тошно. И он с горечью осознал, что, несмотря на то, что большинство этих сцен были всего лишь его работой, холодной необходимостью, впервые в жизни он испытал настоящую давящую тяжесть от собственной излишней эпатажности. Ему не было стыдно. Это чувство давно было выжжено из него, как ненужная сорная трава. Он прекрасно отдавал себе отчёт, что его руки регулярно приносили отчаяние и боль, разливая бескрайние тёмные реки. И было бы слишком грубо и лицемерно сейчас говорить, что ему жаль. Нет. За каждый свой поступок, за каждое пятно на совести Нотт был готов нести ответственность и принимать последствия с холодной, безразличной прямотой палача. Единственное, что оставалось в его силах, — быть до конца честным. Хотя к подобным откровениям ему пришлось долго и мучительно готовиться, сражаясь с собственным инстинктом самосохранения, кричавшим об опасности. Невыносимо захотелось курить. Острым знакомым спазмом сжало лёгкие. По каждой клетке тела бродила лихорадочная нервозность и тягучее, изматывающее ожидание. Почти вся его жизнь, тёмная и светлая, сейчас лежала на ладони у ведьмы. Она единственный свидетель, судья и палач в одном лице. Натыкаясь на особенно личные, не предназначенные для чужих глаз сцены, Грейнджер лишь чуть глубже вдыхала, заставляя его сердце замирать на мгновение, но никак не комментировала их. Чем ближе она подходила к началу картинной галереи, тем реже уточняла и спрашивала. Нотт всё явственнее улавливал в её позе, в опущенных ресницах глубокую, всепоглощающую задумчивость. Он почти физически ощущал кожей, как внутри неё непрерывным бурным потоком текли мысли, анализируя, взвешивая, переполняя её изнутри и иногда выплёскиваясь наружу едва заметным подёргиванием тонких мышц у глаз или сжатием пальцев. — Не думала, что ты действительно захочешь показать мне всё, — разворачиваясь к нему всем телом и ломая хрупкую преграду молчания, глухо произнесла Гермиона. «Ну вот и всё… Приговор…» — фраза пронзила его насквозь, как электрический разряд. — Я обещал, — коротко обронил Теодор, чувствуя, как сжимаются кулаки за спиной. — Мне нужно как-то… взаимодействовать с твоим подсознанием? — отстранённо спросила она, мельком бросив взгляд на багровые пульсирующие этюды на стенах. — Ты просила обе части, — с напускной невозмутимостью ответил Нотт. — Прежде я никогда не был… так разделён. — А если ты вновь рассыплешься? — без эмоций поинтересовалась Грейнджер, впиваясь в него взглядом, будто пытаясь разглядеть трещину в его разуме. — Тебе стоит лишь попросить, — глядя прямо в её карие глаза, напомнил Теодор, и его голос приобрёл лёгкую, едва уловимую хрипотцу. — Тебе ведь уже это известно. Мысли в моей голове неизменны, отличаются только подходы к решению проблем… Гермиона ненадолго опустила глаза и прикусила губу, успокаивающе погладив себя по предплечью. Небольшой прерывистый вдох, и она вновь подняла на собеседника равнодушный и степенный взгляд. Эта ледяная сдержанность сводила с ума и вводила в полнейшее замешательство, но требовать от неё разъяснений, немедленных эмоций или реакций Нотт не имел ни малейшего права. Такой огромный пласт информации нельзя было прожевать за секунды, хотя наверняка ей хотелось выплюнуть большую половину. — А если я захочу уйти? — её голос не дрогнул ни на полтона, оставаясь ровным и холодным. Из всех возможных вопросов этот был, пожалуй, самым ожидаемым. Зверь внутри него недовольно зашевелился, напрягся, раздражённо наблюдая за происходящим из глубины. — Хорошо, — так же неестественно спокойно ответил Теодор, сделав лёгкий безразличный жест плечом. — Это твоё полное право. — Так просто? — искренне удивлённо приподняла бровь Гермиона, и в её глазах мелькнуло недоверие. — Никаких сцен, угроз, убийств, сумасшествия и тотального уничтожения всего и вся? — Я лишь сказал, — несколько отрешённо, глядя куда-то мимо неё, произнёс он, — что ты можешь уйти, когда захочешь. Я не принуждал тебя оставаться ранее и не собираюсь принуждать впредь. Внутри всё заклокотало от вынужденной покорности. Беспокойство, чёрное и липкое, грозило вот-вот переполнить чашу самообладания. Нотт сжал челюсти так сильно, что кости затрещали, ощущая свою абсолютную безоружность и уязвимость перед ней. Одно её слово, один жест могли уничтожить то хрупкое, едва наметившееся равновесие, что воцарилось внутри. Но даже это было лучше, чем вечно жить в ожидании, что завтра все его злодеяния и проступки выплывут наружу из чужих уст. — Невозможно рассмотреть и осмыслить всю твою жизнь в одночасье, — продолжила Грейнджер после тяжёлого затяжного молчания, ломая его мучительные раздумья. — И, демонстрируя мне всё это, ты наверняка понимал и отдавал себе отчёт, что не все проступки можно просто взять и простить… Его голова моментально опустела, предвещая скорый приступ пронзительной знакомой боли в висках. Самые гадкие и мерзкие варианты развития событий, что когда-то клубились в его сознании, он давно отмёл. Но среди воспоминаний, конечно, был и Атриум. Тот самый день, когда алая кровь Рона Уизли обильно окрасила чёрный полированный мрамор холла Министерства Магии. Изуродованный труп, из частей которого вряд ли можно было собрать что-то, хоть отдалённо напоминающее человека, не то что опознать лицо. И хотя Малфой в своё время настойчиво предлагал стереть на корню из её памяти все чувства к Уизли, Теодор знал, что никогда не сможет себе этого простить. Это была её часть жизни — незыблемая, настоящая и неповторимая. Её боль, её выбор, который он не в праве был отнимать или пытаться изменить. — Мне действительно тяжело воспринимать тебя как просто… — она замолчала, тщетно пытаясь подобрать правильное, точное слово, — …просто парня, который проявляет ко мне интерес. Возможно, спустя время меня окончательно оставят мысли о прошлом, — Гермиона закрыла глаза и обхватила себя руками, словно внезапно замёрзнув, и сделала тяжёлый, шумный вдох, — но мне нужно чуть больше времени… Эти заветные слова так сильно ударили Нотту в голову, что сознание ненадолго озарилось ослепительной вспышкой чистой эйфории. Он почувствовал, как земля под ногами становится зыбкой и неосязаемой. Волна колоссального облегчения проступила еле заметным предательским подрагиванием его губ. Стало невыносимо сложно сдерживать широкую, почти безумную улыбку, которая так и норовила проскользнуть, а мелкие мурашки, словно живые искорки, забегали по всей его спине, играя в догонялки. — То, что ты сказал, когда был… — Грейнджер мотнула головой, с трудом подбирая определение, и смущённо поджала губы, на щеках выступил лёгкий румянец, — не до конца собой, это было слишком… По его извилинам непроизвольно, с пугающей чёткостью поползли соблазнительные, порочные образы. Полуобнажённые тела, переплетённые в страсти, её кожа, горячая под его прикосновениями, её прерывистое дыхание.

«…Я хочу взаимного и абсолютного обладания, принятия в чистом виде, без намёка на сомнение… И я готов провести всю оставшуюся жизнь на коленях у твоих ног, если ты только попросишь…»

Нотт мысленно мог лишь поаплодировать своему же подсознанию за столь пугающе точную формулировку его сокровенных, тщательно скрываемых желаний. Но затем его собственная фантазия слишком ярко, слишком подробно нарисовала её возбуждённую гибкую плоть, окутанную полумраком его спальни. Он на секунду зажмурился, с силой прогоняя это опасное, несвоевременное видение. — Я готов это повторить. И исполнить, — неотрывно глядя на её чуть приоткрытые губы, произнёс Нотт, когда пауза в её речи затянулась до невыносимого предела. — Если ты… захочешь. — Нет-нет… Я хочу попросить об обратном, — слегка вздрогнув, словно от прикосновения, Гермиона подняла на него растерянный взгляд. — Я… пока не готова к этому, — она затараторила. — Всё это… оно давит на меня. Заставляет полагаться не на свои ощущения, а на твои уже готовые, сформированные и такие… интенсивные чувства. Это пугает. — Я ничего не требую от тебя, — уже спокойнее и мягче пожал плечами Теодор, с усилием гася в себе вспышку нетерпения. — Я лишь высказал своё желание. Свою цель, — он ненадолго опустил глаза, и на его губах всё же проскользнула лёгкая кривая усмешка. — Даже скорее… главный смысл сейчас. — Когда ты впервые пришёл ко мне в ванную, — язвительно, но уже без прежней жёсткости хмыкнула она, — ты как-то упустил момент и не предупредил о подобных целях. — У меня, как я уже говорил, хронические проблемы с формулировками, — с лёгкой самоиронией буркнул он в ответ. — Да и будто бы ты поверила слову Пожирателя Смерти, заглядывающего в женские душевые без спроса? Напряжение, сковавшее плечи Гермионы, понемногу отступило, словно туман на утреннем солнце. И наконец-то, впервые за этот вечер, на её губах расцвела неуверенная, но настоящая улыбка. Она была похожа на луч света, пробившийся сквозь свинцовые тучи, и Теодор поймал себя на мысли, что готов на всё, лишь бы видеть её такой чаще. В тот же миг застывшие цветные картины на стенах и куполе вздрогнули, потеряли чёткость и, словно тяжёлые, перезрелые плоды, крупными яркими каплями начали падать на полированный мрамор пола. Глухой бархатистый звук этого пёстрого дождя наполнил помещение, создавая причудливую симфонию. Грейнджер вздрогнула от неожиданности, когда несколько жёлто-зелёных клякс, словно живые, обвили её запястье и растеклись по коже тёплыми пульсирующими разводами. — Кажется, ты не уследил за своими воспоминаниями… — бросив короткий взгляд на стремительно пустеющий купол над головой, заметила она, разглядывая узоры на своей руке. — Заключительные спецэффекты, — не смог удержаться от ухмылки Нотт, жадно всматриваясь в каждую черту её расслабленного лица. — Всегда был поклонником импровизации. И, признаться, обожаю конкурсы мокрых маек. — Ты просто не можешь быть серьёзным дольше часа, да? — покачав головой, но не в силах скрыть лёгкую улыбку, Гермиона одарила его укоризненным взглядом. — И, судя по всему, время твоей откровенности вышло. — Хочешь продлить этот момент? — его голос прозвучал тише. — Если есть такая возможность, — наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала лёгкая усталость, смешанная с неожиданной готовностью, — то почему бы и нет. Лёгкий пьянящий туман желания медленно рассеялся по его разуму, затмевая последние остатки осторожности. Теодор сделал шаг ближе, сократив и без того крошечное расстояние между ними. Он даже не отдавал себе отчёта, насколько его действия были сейчас уместны или верны. Совсем иное, сладкое и трепетное, волнение наполнило его тело, заставляя сознание напрячься в предвкушении. Запах дурацкой химозной клубники окутал его, принося сладкую расслабляющую истому. Каждый нерв в его организме взбудораженно замер в ожидании. — Позволишь? — склоняясь к ней так, что его рот оказался в дюйме от её, он завис в этой немой мольбе, облизнув внезапно пересохшие губы. Его дыхание смешалось с её дыханием, стало общим. Её щёки залил густой смущённый румянец. Гермиона как-то судорожно, по-детски беспомощно приоткрыла рот и сделала короткий прерывистый вдох, пытаясь совладать с внезапно участившимся ритмом собственного сердца. Ему даже показалось, что он слышит его частый громкий стук — или это стучала в висках его собственная кровь? — Да… — беззвучно выдохнула она. Всего лишь движение губ, сдавленный шёпот, который он поймал скорее интуицией, чем слухом. Но для него это прозвучало громче любого оркестра.