Четыре всадника Темного Лорда

Сознание вернулось к Паркинсон не вспышкой, а тягучим липким кошмаром. Первым, что она ощутила, был отвратительный электрический разряд, прокатившийся по онемевшему телу. Она попыталась повернуть голову, чтобы размять одеревеневшую шею, и тихий зловещий лязг цепей доходчиво объяснил, отчего запястья сдавило. Голова раскалывалась, будто в затылок вбили раскалённый гвоздь, а зрение отказывалось фокусироваться. Мир перед глазами плыл и колебался, как в зареве жары. Во рту стоял привкус медной монеты и едкий, металлический и знакомый до тошноты страх. Скудный луч тусклого света, пробивавшийся откуда-то сверху, падал на каменный пол, покрытый густым слоем грязи, среди которой виднелись засохшие тёмные пятна. Пэнси судорожно, почти по-звериному, втянула воздух носом, и в ноздри вдарил запах сырой, промозглой земли, плесени, гниющих досок и застарелой ржавчины. Сомнений не оставалось: подвал. Точная копия того, что был в поместье при её муже. Добротная, до мелочей выверенная реплика. Фанатское подражание в чистом виде. А у её покойного мужа был лишь один столь преданный, столь болезненно одержимый поклонник. «Пьюси…» — имя, словно ледяная игла, вонзилось в мозг и медленно вибрировало, вызывая стеклянные мурашки вдоль позвоночника. Ей отчаянно не хотелось верить, что кошмар повторился. Он же никогда не мог смотреть на её мучения… Или это ей лишь так казалось в агонии бесчисленных пыток, в тех самых тёмных комнатах, где единственным спасением было уйти в себя? Все воспоминания, тщательно спрятанные под тысячей замков, теперь всплывали, пульсируя болью. Пэнси не могла отделить реальность от фантазий, рождённых разумом, измождённым до предела. Воображение сыграло с ней злую шутку, превратив молчаливого свидетеля в воинственного заступника. Спина предательски заныла тупой, глубокой болью, когда она попыталась свести вместе лопатки. Старое рассечение чуть правее центра позвоночника напомнило о себе. Знакомая стягивающая боль поползла по жилам, усиливая давление на измождённые нервные окончания. К этому добавился ноющий зуд в коленях и вывих правой лодыжки, отдававшийся при каждом движении острым, чистым страданием. Память отказывалась служить, события последнего дня рассыпались на осколки. Сознание, плывущее в дурманящем тумане, пыталось собрать себя по кусочкам. — Салазар, блять… — с силой выдохнула она, разомкнув слипшиеся веки. Пространство вокруг было низким, сводчатым, сложенным из грубого, потемневшего от влаги камня. Полки с пузырьками, инструментами, чьё назначение не вызывало сомнений, и с пропитанным кровью тряпьём стояли вдоль стен. — Я уж думала, ты будешь отдыхать до вечера, — с натянутым оптимизмом проговорила Гермиона. Картинка перед глазами всё ещё плыла, но даже сквозь пелену Пэнси поняла, что собеседница не в лучшем положении. Грейнджер сидела, прислонившись спиной к холодной каменной кладке, её обычно пышные, непослушные волосы были спутаны и слиплись у виска от тёмного подсохшего пятна. Сама Паркинсон не могла похвастаться таким везением: её тело было подвешено на цепях так, чтобы колени согнутых ног едва касались пола, принимая всю тяжесть тела. Единственным слабым утешением было то, что в подвале кроме них никого не было. — Было бы слишком глупо умереть без предварительных пыток, — до отказа вобрав в лёгкие спёртый воздух, Пэнси попыталась провернуть затëкшие, распухшие запястья в холодных манжетах, стремясь хоть на секунду облегчить жгучую боль. — И давно мы тут, в этом гостеприимном вертепе? — Не уверена точно… — Гермиона с усилием запрокинула голову, глядя на узкую щель под потолком, сквозь которую пробивалась тусклая светлая полоска. — Но судя по углу, под которым падает свет, сейчас около восьми утра. — Ты умудряешься быть слишком умной даже с отбитыми мозгами, — коротко хмыкнула Пэнси, аккуратно пытаясь повернуть корпус, чтобы не потревожить ещё не обнаруженные раны. — Какой ужас. — Ну… Мне досталось весомо меньше, — виновато ответила та. — Ты ещё извинись за это, — раздражённо фыркнула Паркинсон, с трудом поочерёдно поднимая и выпрямляя затëкшие ноги. Суставы отзывались глухим хрустом. — Что ты последнее помнишь? — Мы вышли в гостиную… Ты направилась в комнату Джинни… — Гермиона запнулась, её лицо исказилось от попытки выудить воспоминание из клубка боли. — Потом… рёв. Глухой, животный. И огромная бурая тень. Дальше… темнота. Пэнси чувствовала, как каждое движение заставляет её застоявшиеся, повреждённые мышцы сокращаться со скрипом, добавляя новые оттенки боли к и без того невыносимой симфонии. Удивительно, что за те часы, что они провели здесь, конечности ещё не отказали полностью. Состояние, в которое она клятвенно себе обещала никогда не возвращаться. Сносно. — Опять Уизли стало меньше, — заключила Пэнси с чёрной усмешкой и сплюнула на грязный пол сгустком запёкшейся крови. — Что ж, ей же лучше. Нам здесь вряд ли светят курортные условия. Судьба маленькой рыжей истерички волновала Паркинсон меньше всего. Её нынешние ощущения были лишь слабым предисловием, лёгким намёком на то, что мог предложить Эдриан как прилежный ученик великого садиста. Вряд ли он превзошёл своего учителя, но уж точно был способен весомо расширить ассортимент и без того впечатляющей коллекции её шрамов. Мозг лихорадочно искал лазейки, но сковывающая, тупая боль сжимала виски, мешая мыслить ясно. По её прикидкам, время развлечений должно было начаться сразу после завтрака — уродская педантичная привычка покойного мужа распределять истязания по часам, словно это было расписание уроков. Он называл это «исследованием тела на прочность». Чёртов ублюдок стремился узнать всё: как, где и чем можно причинить наибольшее страдание. В ход шло всё: от бытовых предметов, обретавших в его руках чудовищный смысл, до изощрённых инструментов, сделанных на заказ. Но хуже всего было, когда ему становилось скучно. Тогда начиналась настоящая адская инженерия: запланированные пытки комбинировались, накладывались друг на друга, создавая новые немыслимые формы агонии. Паркинсон наизусть знала все традиционные истязания каждой из стран средневековья. Но её муж мнил себя новатором, гением боли, всегда стремящимся усугубить и без того отвратительные механизмы. Дверь со скрипом открылась, заставив ведьм синхронно повернуться. — Дамы! — разводя руки в театральном жесте, приторно-сладким голосом протянул Пьюси, неспешно спускаясь по каменным ступеням. — Прошу прощения, что заставил вас ждать. — Его тень, длинная и уродливая, упёрлась в противоположную стену, накрыв их собой. — Непозволительная невежливость с моей стороны. — Эдриан, милый, — оскалилась Пэнси в ядовитой улыбке и дёрнула запястьем, заставив цепи зловеще скрежетать по железному кольцу. — Мы тут и без твоего общества не особо скучно проводили время. Вспоминали старые добрые деньки. — М-м-м, ну ты-то привыкла к таким забавам, — неспешно, почти лениво шагая по ступенькам, съязвил он, и его глаза, холодные и блестящие, скользнули по фигуре Гермионы. — А вот она, я слышал, совсем отвыкла от подобных… шалостей. Расслабилась. Но ничего страшного, я постараюсь это исправить. Восстановлю в памяти былые навыки. — Иди на хер, — скривила потрескавшиеся губы Грейнджер, плюнув в его сторону. Её плевок не долетел несколько дюймов, рухнув к ногам Эдриана. Тот удивлённо приподнял брови, будто ребёнок, которому сказали грубое слово. — Круцио. Крик не заставил себя ждать. Резкий, пронзительный, вырывающийся из самой глотки. Пэнси видела, как тело Гермионы сковала невидимая сила, вывернув позвоночник неестественной, глубокой дугой. Немые судороги прокатились от шеи до бёдер, заставляя её рухнуть вперёд, на руки. Её милое лицо, обычно такое живое, стало землисто-серым, веснушки проступили, как тёмные точки на пепле. Глаза, широко распахнутые от ужаса, отражали чистую, немыслимую боль, а Пьюси смотрел на это с лёгкой заинтересованной улыбкой учёного, наблюдающего за любопытным экспериментом. — Воу-воу-воу, медвежонок! — вскрикнула Пэнси, и её охрипший голос прозвучал неестественно громко в каменном мешке подвала, пытаясь перехватить его внимание. — Ты там что-то вещать собирался? Или твоё красноречие исчерпывается заклинаниями пыток? Эдриан медленно, почти нехотя опустил палочку. Он наблюдал, как Грейнджер судорожно глотает воздух: её тело ещё долго будет содрогаться от эха невыносимой боли. Удовлетворённая тонкая улыбка тронула его губы, и взгляд скользнул с дергающейся в конвульсиях Гермионы на Пэнси. Губы растянулись шире, обнажив кончики зубов, и волшебник сделал пару демонстративных медленных шагов в сторону заучки. «Слишком много чести для куска мяса, коим он считает всех на планете, кроме себя… — мысль, острая и ясная, пронзила воспалённое сознание Пэнси. — Хуёво. Он не собирается нас убивать. Он планирует развлекаться…» — Какая отчаянная, — одобрительно проговорил он и присел на корточки перед Грейнджер. — Я тебя оставлю, — прошептал он, накручивая её окровавленный, спутанный локон на палец с изысканной нежностью палача. — Единственная выжившая из знаменитого Золотого трио, которое так и не смогло победить… Редкий трофей, — он наклонился ещё ближе, его дыхание коснулось её щеки. — Я тебя доломаю, ты станешь послушной, — он откинулся назад, чтобы полюбоваться эффектом. — Женщину в первую очередь украшает покорность, а ты прекрасно смотришься на коленях. — Хм… — Гермиона с усилием подняла голову, и сквозь унижение в её глазах вспыхнул знакомый огонёк непокорного интеллекта. — Знаешь что, Эдриан? — растянув потрескавшиеся губы в какой-то лукавой, кровожадной улыбке, она выдохнула: — Даже если все женщины Британии опустятся перед тобой на колени, мужчиной ты от этого не станешь. Он замер. Лёгкая, почти игривая маска вмиг сползла с его лица, обнажив пустоту и ярость под ней. Он разочарованно отпустил её прядь, словно отшвыривая что-то грязное, грустно выдохнул и с размаху ударил её по лицу наотмашь. Звонкая влажная пощёчина оглушительно хлопнула, отозвавшись эхом от сырых стен. Пэнси невольно дёрнулась, цепи звякнули. «Мудак ебучий», — бегущей строкой ясно и чётко высветилось у неё в сознании. — Ничего, — пренебрежительно бросил он, уже отворачиваясь от Гермионы, как от отработанного материала. — Через пару часов она будет сговорчивее, — его взгляд, тяжёлый и предвкушающий, упёрся в Пэнси. — Если, конечно, сможет пережить мои… эксперименты. Я сегодня вдохновлён. — Не преувеличивай свою скудную фантазию, — фыркнула Пожирательница, брезгливо поморщившись, хотя всё её существо сжалось в ледяной ком. — Ты всего лишь жалкий подражатель. — Для тебя, моя дорогая, у меня тоже припасён особый подарок, — проигнорировав её колкость, он скользнул рукой в складки мантии и извлек оттуда короткий, почти игрушечный клинок, лезвие которого не превосходило в длину четырёх дюймов. — Ты ведь помнишь, для чего он нужен? Твой супруг так любил с ним работать. Говорил, он идеально подходит для тонкой работы. Отвратительный ушат воспоминаний обрушился на Пэнси. Не просто образы, а физические ощущения: мерзостный, скребущий звук стали, скользящей по кости, вид собственной плоти, исполосованной до кровавой сетки, лоскуты кожи, тонкими, аккуратными полосками свисающие с предплечий и бёдер. Она лишь глубже вдохнула спёртый воздух, вздёрнув подбородок выше, пытаясь превратить страх в вызов. — Твоя любовь к миниатюрным продолговатым предметам меня настораживает, — саркастично выдавила она, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Или ты принципиально не берёшь в руки ничего больших размеров? Комплексуешь, плюшевый мишка? Эдриан с ленивой небрежностью убрал палочку, и кровь в жилах Пэнси замедлила бег. Именно сейчас, когда он отложил магию, стало по-настоящему страшно. Пьюси хотел с точностью повторить погружение в интимный, знакомый до оскомины ритуал боли. Этим маленьким, неказистым ножом её покойный муж практиковал медленную, медитативную экзекуцию, растягивая процесс на часы. Коленки предательски дрогнули, заставив цепи звякнуть. Паркинсон не боялась боли. Она изучила её, как язык, и точно знала, каким будет каждый её оттенок, каждый скачок нервного импульса. Ведьма боялась повторить путь в бездну безысходности, где на самом дне, под слоями агонии, таилось смирение. Не было в этом мире ничего более ужасного для неё, чем обнаружить себя стоящей в луже собственной крови с чувством… благодарности за то, что это наконец-то закончилось. Пэнси поймала себя на этом много лет назад: она выучила расписание своих же пыток и заранее, с почти хозяйственной предусмотрительностью, готовила мази для заживления. Словно загипнотизированный кролик, она сама протягивала руки под оковы и закрывала глаза, ожидая неизбежного. Острая, пронзающая до мозга костей знакомая боль разнеслась от локтя по всему телу. Не глухой удар, а точный, аккуратный разрез. Пэнси вскрикнула. Коротко, сдавленно. Она мотнула головой, пытаясь сбить накатывающий туман, но сильный, тяжёлый удар костяшками по челюсти встряхнул череп и сгустил пелену до матового стекла. Ведьма содрогнулась, новая волна жгучего огня пронзила плоть где-то в районе рёбер. Горячая густая капля скатилась по её коже, оставляя липкий зудящий след. В глазах вспыхнули и погасли яркие искры, а голос сорвался на низкий хриплый стон, который она подавила, прикусив язык. Ткань её одежды в области бедра медленно, неумолимо пропитывалась тёплой вязкой жидкостью, и по позвоночнику пробежала отвратительная предательская дрожь. Гермиона что-то кричала, но её голос был сорванным, хриплым, полным ярости и отчаяния. Слух начал подводить, слова тонули в нарастающем гуле, как будто кто-то опустил голову Пэнси под воду. Все звуки смешались в монотонную, давящую какофонию. С силой зажмурившись, Паркинсон сипло выдохнула. К любым ощущениям можно привыкнуть. Это всего лишь боль. Всего лишь. На языке разлился знакомый солоновато-медный привкус. Почти забытое чувство холодной, бездушной стали, движущейся внутри тела, поднималось из глубин памяти, будто оживший кошмар. Кислород обжёг оголившиеся нервные окончания, вызвав новую спазматическую волну боли, но тут же проступившие розоватые капли лимфы затушили пожар, щипля и садня. Пэнси рассмеялась. Громко, звонко и горько, будто выплёвывая этот ком страха и отчаяния. Она с силой сплюнула скопившуюся во рту кровь прямо на ботинки мучителя и подняла глаза. Её взгляд, затуманенный страданием, но не сломленный, упёрся в него. Вызов горел в её глазах ярче любой боли. — Ты даже не представляешь… — переходя на сдавленный, прерывистый шёпот, она ощутила, как слёзы, вызванные не болью, а ненавистью, выступили на глазах, смешиваясь с потом, — …в каких страшных, унизительных муках подохнешь. Страха больше не было. Его вытеснила всепоглощающая ярость. Её тело уже прошло через вещи куда более омерзительные, чем то, что мог придумать Эдриан. Она знала точно. Не памятью, а каждой зажившей клеткой, каждым шрамом, затвердевшим, как броня. Болевой порог, взращённый за год систематических истязаний, стал её оружием. Фанатичный сопляк был бессилен. — И кто же за тобой придёт? — ехидно выдавил Пьюси, проводя зазубренным лезвием по её щеке.— Маленькая, никому не нужная, бесполезная шлюха, — его дыхание пахло коньяком и сладостью леденцов. — Предавшая всех и вся. — За мной? — её смех, горький и беззвучный, вдруг вырвался наружу, становясь всё громче, покатился эхом по сырому подвалу, ударяясь о каменные стены. — Какой же ты слепой, тупой, самовлюблённый ублюдок, Эдриан… — Пэнси закусила до крови разбитую нижнюю губу, её взгляд, острый и пробивающий насквозь, впился в его глаза. Она намеренно наклонилась вперёд, натягивая цепи, чтобы её слова прозвучали как заклинание. — Даже если я тебя не переживу, ты задержишься в этом мире немногим дольше моего. Ровно настолько, чтобы осознать свою ошибку. — Он не посмеет прийти за предательницей, а уж тем более за беглой сучкой, — Эдриан ехидно усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень сомнения, которую он тут же прогнал. — А ты и правда тупой, — фыркнула Гермиона, а затем кивнула в сторону Пэнси. — А я тебя знаю не так долго, как она. Пьюси явно терял терпение. Его пальцы сжались вокруг рукояти ножа до побеления костяшек. Слишком разговорчивые жертвы не тешили его эго, а лишь язвительно жалили, напоминая о его несостоятельности. Однако Паркинсон, даже в полубредовом состоянии, заметила тонкую перемену в его взгляде ещё до того, как его лицо растянулось в широкой, неестественной, маниакальной улыбке. В его зрачках вспыхнул тот самый нездоровый блеск, как у обиженного ребёнка, решившего сломать дорогую игрушку. — В одном ты права, — самодовольно ответил он и сделал шаг назад, расчищая пространство. — Меня ты вряд ли переживёшь. Я не хочу пачкать свои руки о такую грязь без принципов и чести, — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Зато Крэбб и Гойл не будут против. У вас ведь… давняя платоническая любовь. Последняя фраза прозвучала едкой, слишком мягкой насмешкой для обозначения их «общения». Бывшие однокурсники не просто не преуспели на службе у нового правителя, а провалили всё, за что ни брались. Десятки сорванных операций, неумелое обращение даже с собственными телами, не то что с волшебными палочками, дополненное тотальным, почти физическим отсутствием интеллекта. Образование эти два бездарных громилы получали зря. Распределяющая шляпа, должно быть, сломалась, отправляя их в Слизерин. Ходячие недоразумения. Гадость. Лишённые большинства привилегий по язвительному совету самой Пэнси, они занимались самой унизительной работой для Пожирателей — содержали в чистоте зверинец Кассиуса. Воспитательная трудовая терапия. Низкая и позорная участь для тех, кто считал себя элитой. Как забавно, что даже «чистейшая» кровь не спасла этих двух кретинов от участи уборщиков навоза. И теперь именно эта тупая, бесполезная рабочая сила должна была решать её судьбу. Эти двое не были достойны даже чистить стойла для гиппогрифов. Даже голыми руками. Даже если бы их жизнь зависела от этого. «Ни мозгов, ни воображения, ни капли таланта… — вывод, холодный и беспощадный, пронзил её воспалённое сознание. — И эти люди с мочой в головах вместо извилин хотят вершить судьбы мира?» Паркинсон, конечно, подозревала, что её путь не закончится под радужными фейерверками, но принять смерть в замызганном, вонючем подвале от рук двух идиотов… Это было по-настоящему паршиво. Стоять по щиколотку в собственной крови на поле боя напрягало бы её куда меньше. Там, по крайней мере, было не стыдно умирать. Пьюси тем временем достал палочку, и рядом с массивными железными цепями на запястьях Грейнджер сплелись жëсткие пеньковые верёвки. Тяжёлые оковы с грохотом пали на каменный пол. Он грубо схватил её за волосы, заставляя подняться на ноги. Лицо Гермионы исказилось не столько от боли, сколько от гримасы омерзения, когда его пальцы, влажные и липкие, проползли по оголённой коже её плеча. — Я дам тебе подсказку, — раздражённо прошипел Эдриан, впиваясь взглядом в её лицо. — Нас обоих сегодня ожидает очень… интересный день. Ты будешь у меня первой. Особенной. — Как досадно, — сквозь стиснутые зубы процедила Гермиона, пытаясь отклониться, держаться как можно дальше от его прикосновений. — Тебе же уже почти тридцать. — Я ведь и анимагом был не всегда, — маниакально-широко улыбнулся он, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Слышал, многие девочки в детстве спят с плюшевыми медведями, — яд в его голосе разъедал слух, каждое слово было пощёчиной. — Тебе повезло намного больше, чем им. Твой будет настоящим. Это звучало настолько омерзительно, что даже богатая фантазия Паркинсон отказывалась рисовать подобную картину. Несмотря на всю боль, рвотные рефлексы, казалось, покинувшие её, вернулись с новой силой. К горлу подступил едкий, кислый ком, когда Пэнси заметила нарастающий животный ужас в широко распахнутых глазах Грейнджер. Собственная, казавшаяся уже неизбежной участь не выглядела такой уж отвратительной на этом фоне. — Ебанутый… — на выдохе прошептала Паркинсон, чувствуя, как холодок пробегает по коже. Она резко замолчала, ощутив странное покалывание под тканью рваной блузки. В районе ворота, у самого основания шеи, чёткий ледяной импульс прополз по позвоночнику, нарастая с каждой секундой. Сначала она списала это на боль или нервный спазм. Но ощущение было не привычным физическим импульсом, а магическим, пробирающим до костей. Затаив дыхание, отодвинув на второй план всю гамму боли, она сосредоточилась на этом сигнале. И сквозь туман агонии смогла различить чёткий пульсирующий холод, исходящий от крошечной булавки с Протеевыми чарами, приколотой к внутренней стороне воротника. «Очухались, придурки!» — мысль ударила, как током. Услышав, как где-то наверху хлопнула дверь, Пэнси резко запрокинула голову, с силой прижимая шею к холодному металлу оков, интенсивно потираясь воротником о цепь. — Дай Салазар, чтобы вы двигались как можно резче, иначе мы потом заебёмся кровь по мостовым черпать…»